Лавка чудес "Тысяча мелочей"

Дождь все никак не прекращался. Холодные улицы Питера давно затопило. Редкие прохожие мелькали то тут, то там. Наблюдая за этим по другую сторону витрины, я наконец щелкнула выключателем, и старая неоновая вывеска «Цветы Анны» за окном погасла.

— Ну, вот и все, девочки, — тихо произнесла я, обращаясь к огромным ведрам с голландскими розами. — Спите. Завтра будет тяжелый день. Свадьба у Ковалевых, похороны у Никифоровых. Всем нужны цветы.

Часы над кассой показывали начало двенадцатого. Я стянула с рук латексные перчатки. Кожа сморщилась из-за влаги. Потерла ноющую поясницу. К тридцати годам заработала себе профессиональный набор флориста: варикоз, хронический недосып и аллергию на лилии. Иронично для человека, который проводит с цветами по двенадцать часов в сутки.

Сегодня мне исполнилось тридцать. Юбилей. Красивая дата. В соцсетях у моих бывших одноклассниц в дни рождения были фотосессии в студиях, шампанское рекой и охапки тех самых роз, которые я продаю. У меня — переучет, скандальная клиентка, которой оттенок ленты показался «недостаточно лиловым», и протекший бак с водой в холодильной камере.

С этими мыслями я прошла в подсобку. Это было мое царство. Тесное, заваленное рулонами крафтовой бумаги, мотками бечевки и коробками пространство. Здесь всегда холодно, но я привыкла. Цветы любят холод, а я люблю цветы. На шатком столике, застеленном старой газетой, меня ждал мой праздничный банкет. Пластиковый контейнер с салатом «цезарь» из супермаркета. Бутылка красного полусухого. Не самого дешевого, на минуточку. Решила порадовать себя. И маленький кекс с изюмом. Я опустилась на единственный стул. Ноги гудели так, словно пробежала марафон. Вытянула их и скинула туфли, с наслаждением сгибая и разгибая пальцы.

— Ну что ж, с днем рождения, Аня, — прошептала в тишину. Звук собственного голоса показался мне жалким. Где-то за стеной гудели машины. Город жил своей жизнью. А я сидела в подвале с цветами, которые завтра-послезавтра умрут.

Я открыла вино штопором, который висел на связке ключей. Налила в кружку с отбитой ручкой. Бокалов здесь не держала. Сделала глоток. Вино показалось терпким, вяжущим. Оно теплом прокатилось по пищеводу, немного притупляя ноющую боль в спине. Затем достала из ящика стола свечку. Обычную, хозяйственную, которой пользовалась, когда выбивало пробки. Другой не нашлось. Воткнула ее в кекс и чиркнула зажигалкой.

Глядя на тусклый огонек, мне вдруг захотелось плакать. Не от жалости к себе, нет. Я гордилась тем, что имею. Сама открыла этот магазин, сама выплачиваю ипотеку за крохотную студию, сама решаю свои проблемы. Я сильная. Но я так устала быть сильной. Устала от холодной воды. Устала от того, что мои руки всегда в царапинах и земле, и ни один маникюр не держится дольше двух дней. Устала приходить в пустую квартиру, где меня ждет только кот, и то лишь потому, что хочет жрать.

— Чего ты хочешь, Аня? — спросила у самой себя.

Я хотела, чтобы все было иначе. Я любила создавать красоту. Любила тот момент, когда разрозненные ветки, бутоны и листья в моих руках превращаются в единую композицию, в маленькое произведение искусства. Но в этом мире, в этом городе, это превратилось в конвейер. «Мне тридцать роз подешевле», «Заверните в целлофан», «Почему так дорого?». Магия со временем исчезла. Воодушевление растворилось. Остался только бизнес и подсчет прибыли.

— Хочу… — я зажмурилась, сдерживая подступающую слезу. — Хочу начать сначала. Хочу, чтобы все внутри трепетало, когда занимаюсь любимым делом. Хочу место, где я буду нужна. И хочу… хочу выспаться!

Я набрала в грудь побольше воздуха и дунула на свечу. Огонек погас. Тонкая струйка дыма потянулась к потолку. Следом залпом осушила кружку с вином. Голова от усталости и алкоголя закружилась. Я положила руки на стол, устроила на них голову и закрыла глаза.

«Пять минут, — подумала про себя, проваливаясь в темноту. — Только пять минут, и вызову такси».

Шум дождя за стеной начал удаляться. Хаотичный ритм сменился на убаюкивающий. Я заснула, поддавшись усталости.

***

С пробуждением первым, как и положено флористу, вернулось обоняние. Вместо привычной прохладной свежести цветов и сырости Питерской осени в нос ударил резкий запах. Сладкий, приторный. Лилии. Много лилий. Королевских, белых, с теми самыми тычинками, пачкающими все рыжей пыльцой, от которой я всегда избавляюсь.

Я поморщилась. Кто притащил в подсобку столько лилий? Я же отказалась от них у поставщиков.

Голова действительно болела. Пульсировала так, будто кто-то с настойчивостью вбивал мне гвоздь в висок. Я с трудом открыла глаза, пошевелилась. Подо мной было не жесткое дерево стола и не мой измученный стул с кривой ножкой. Я лежала на чем-то мягком. Слишком мягком. Рука скользнула по поверхности. Шелк. Гладкий, нежный шелк. Не дешевая синтетика, а настоящий, плотный.

— Какого черта… — прошептала, все еще пытаясь проснуться.

Стоп…

Я замерла, боясь пошевелиться. Сердце забилось чаще. Это был не мой голос. Мой — низковатый, с легким хрипом. Спасибо десяти годам курения. Этот же показался звонким, высоким, мелодичным, как серебряный колокольчик. Голос девочки, а не уставшей тридцатилетней женщины.

Я резко раскрыла глаза. Надо мной не было серого потолка с пятном от протечки. Вместо этого нависал балдахин. Темно-синий, бархатный с диковинными узорами, расшитыми повсюду. Стоило резко подняться, как голова тут же отозвалась вспышкой боли. Я вцепилась в одеяло, чтобы удержать равновесие. И тут увидела руки.

Это были чужие руки. Мои руки — это рабочий инструмент. Коротко стриженные ногти, огрубевшая кожа на подушечках, мелкие шрамы от шипов и ножа, въевшаяся зелень, которую не берет ни одно мыло. Руки трудяги. А эти…

Тонкие, длинные пальцы. Узкие запястья, сквозь светлую кожу которых просвечивали голубые венки. Идеальные ногти, отполированные до блеска. Ни единой царапины. Ни единого пятнышка. Это были руки, которые никогда не знали тяжелого труда.

— Нет, — прошептала я чужим, звонким голосом. — Нет, нет, нет. Это сон. Аня, ты перебрала. Может, вино скисло? Ты просто спишь в подсобке, и тебе снится сказка. Пора просыпаться.

Я зажмурилась. Изо всех сил. Снова открыла глаза. Синий бархат. Лилии в огромной напольной вазе у окна. Мебель из красного дерева. И зеркало. Огромное зеркало в полный рост в углу комнаты.

Я спустила ноги с кровати. Они сразу коснулись пушистого ковра. Это ощущение было таким реальным, таким детальным, что теория со сном затрещала по швам. Во сне ты не чувствуешь ворсинок между пальцев ног. Поднявшись и шатнувшись из-за навалившейся слабости, я медленно зашагала к зеркалу, стараясь не обращать внимания на остальные странности вокруг.

Из глубины серебристого стекла на меня смотрела незнакомка. Совсем юная. Лет восемнадцать, не больше. Светлые волосы, спутанные после сна, лежали на плечах, струились по спине, достигали талии. Аккуратное лицо, пухлые губы, маленький нос. И глаза. Огромные голубые глаза, расширенные сейчас от ужаса. На щеках были дорожки от слез. Глаза припухли, нос покраснел. Похоже, девочка совсем недавно плакала. Много плакала.

Я подняла руку и коснулась своей щеки. Отражение повторило жест. Он показался мне каким-то легким, невесомым.

— Ты кто? — прошептала, наблюдая, как двигаются губы.

И в этот момент головная боль усилилась. Я непроизвольно схватилась за волосы и, шатнувшись, влетела плечом в зеркало. Перед глазами начали вспыхивать и угасать разные расплывчатые образы. Это не было похоже на воспоминания. Скорее, напоминало то, как если бы в мой мозг насильно загрузили чужую личность. Картинки, звуки, запахи, эмоции — все хлынуло мощным потоком, заставляя дрожать и постанывать от боли.

Эмилия…

Эмилия Фон Росс. Младшая дочь графа.

Вчера был день рождения. Восемнадцать лет. День совершеннолетия и день Пробуждения.

Огромный зал, полный гостей. Свет тысяч свечей. Я иду к алтарю, ноги дрожат. Отец смотрит на меня с балкона. Его взгляд кажется тяжелым, оценивающим. Он ждет величия. В нашем роду рождаются только боевые маги.

Я кладу руки на кристалл. Молюсь всем богам: «Пожалуйста, пусть будет огонь! Пожалуйста!»

Но огня нет…

Нет ни молний, ни льда, ни ветра. Кристалл лишь тускло мигает, окрашиваясь в мягкий, золотистый цвет.

Тишина в зале. Гробовая тишина. А потом шепот. Ядовитый, жалящий. «Ремесленница?», «В роду Фон Россов?», «Какой позор…».

Я стою посреди возникшего хаоса. Вижу лицо отца. В его глазах нет гнева. Там что-то хуже. Разочарование? брезгливость? Отвращение?

Я схватилась за голову, упав на пол перед зеркалом. Боль лишь усилилась. Воспоминания, чужие, жуткие продолжили проникать в голову.

Кабинет отца. Поздний вечер. Я стою перед его столом, сжимая ткань платья в пальцах.Он даже не смотрит на меня. Он пишет письмо.

— Отец, я… я научусь! Я буду полезной! — мой голос срывается на визг. Слезы текут по щекам. Он поднимает глаза. В них пустота.

— Дочь Фон Россов не может быть ремесленницей, Эмилия. Твой дар — это насмешка над нашей кровью. Артефакторика? Создание игрушек? Жалкая девка.

— Папа!

— Не смей называть меня так. Ты опозорила меня. Завтра на рассвете ты покинешь этот дом. Навсегда, — Он бросает на стол кожаный мешочек. — Здесь пятьдесят серебряных. Этого хватит, чтобы снять комнату и найти работу, достойную тебя. Большего ты не заслуживаешь. Из вещей возьмешь одну сумку. Никаких фамильных драгоценностей. Фамилию забудь. Ты больше не смеешь называться Фон Росс. А теперь вон.

Я бегу в свою комнату. Падаю на кровать, зарываясь лицом в подушки. Плачу, пока не заканчиваются слезы. Пока сознание не погружается в сон.

Я хочу умереть. Я не умею жить там, за стенами. Я теперь… никто.

Раскрыв рот и вдохнув полной грудью, я прижалась спиной к зеркалу. Воспоминания отступили, оставив после себя горький привкус во рту и дрожь во всем теле. Две личности боролись во мне. Восемнадцатилетняя Эмилия, раздавленная, испуганная девочка, которая хотела только свернуться калачиком и ждать, пока папа передумает. И тридцатилетняя Анна, флорист из Питера, которая знала, что слезами в жизни ничего не решишь.

— Так, — прошептала я, отдышавшись. Голос Эмилии дрожал, но интонация была моей. — Отставить панику.

Я с трудом поднялась с пола. Колени подгибались. Мысли начали разгоняться, путаясь меж собой.

Значит, я умерла? Или просто перенеслась в другое тело… в другой мир? Неважно. Важно то, что я здесь. В теле молодой истеричной девчонки. И у меня есть проблема. Меня, похоже, выгнали с позором.

Я посмотрела на часы на каминной полке. Позолоченные стрелки показывали пять утра.

— Завтра на рассвете, — повторила я слова того нахального… отца. — Рассвет через час.

Я ощутила внутреннюю борьбу. Мне досталось не только тело и воспоминания, но и привычки с чертами характера. Эмилия внутри меня хотела залезть под одеяло и молить о прощении. Я переборола этот всплеск. Подошла к окну и резко отдернула штору. Меня встретил предрассветный туман и неумолимый пейзаж леса и гор.

— Ну уж нет. Я не буду ждать, пока лакеи вышвырнут меня за шкирку, как нашкодившего котенка. Уйду сама.

Я обернулась к комнате и еще раз осмотрелась. Хоромы от которых бросает в дрожь. Непривычная роскошь. Но уходить с пустыми руками не собираюсь. Пятьдесят серебряных, значит.

В голове возникли смутные образы, которые позволили мне прикинуть, на что вообще хватит этих денег. Как итог — почти ни на что. Это копейки. Две недели в простенькой гостинице с хлебом и водой. Или месяц в трущобах. Щедрый, однако, папаша.

— Одна сумка, говоришь? — зло усмехнулась я. — Хорошо.

Я действовала быстро, как в своем цветочном перед праздниками. Никаких эмоций, только логика. Вытащила из шкафа дорожную сумку. Начала перебирать платья Эмилии. Шелк, бархат. Мусор. Бесполезный, дорогой мусор. Куда я пойду в бальном платье?

Нашла костюм для верховой езды. Темно-зеленое плотное сукно, удобные штаны, жилет, рубашка. Сбросила ночную сорочку и начала одеваться. Тело слушалось плохо, пальцы путались в завязках, но я справилась. На ноги натянула высокие кожаные сапоги на плоской подошве. Немного жмут, но теплые и вполне удобные.

Теперь багаж. Простое сменное белье, теплые чулки, перчатки, меховой плащ с капюшоном. Он может спасти от холода и дождя. Под конец я еще раз оглядела комнату. На комоде заметила шкатулку с украшениями.

«Никаких фамильных драгоценностей, — отозвалось в голове».

Подойдя ближе, я открыла ее. Бриллианты, сапфиры, золото с гербом рода. Это брать нельзя. Поймают, обвинят в воровстве, и тогда точно виселица. Но вот это…

Я достала тонкую серебряную цепочку с кулоном в виде простой капли из какого-то камня. Это не гербовое украшение. Это подарок матери на десятилетие. Личная вещь. Я застегнула цепочку на шее, спрятав кулон под рубашку. Следом взгляд упал на письменный стол. Нож для писем. Стальной, острый, с тяжелой рукоятью. Может пригодиться. Сунула нож в голенище сапога. Там же, на столе, лежал кошель с монетами. Я взвесила его в руке. Легкий. Слишком легкий для начала новой жизни в новом мире. Подошла и к прикроватной тумбочке. Нашла набор для шитья в маленькой деревянной шкатулке. Иглы, нитки разных цветов, ножницы.

— Берем, — скомандовала самой себе.

Сумка была почти полна. Я добавила туда пару кусков мыла из ванной, какой-то крем, гребень и флягу с водой, которая стояла на столике. Все. Окинув комнату прощальным взглядом, замерла на тех самых лилиях. Подойдя к ним, вытащила один цветок. Белый, совершенно непривлекательный.

— Символ чистоты и невинности, да? — усмехнулась и с привычным профессионализмом обломала стебель. А затем бросила цветок на постель. Прямо по центру. Папаша оценит.

Накинув плащ и натянув капюшон поглубже, подхватила сумку. Дверь скрипнула, выпустив меня в темный коридор. Дом спал. Я уже немного освоилась с кашей в голове, а потому знала каждый поворот. Сразу направилась к черному ходу, стараясь не шуметь. Меня никто не остановил. Стража была снаружи, слуги спали. Никто не помешал мне выйти в сад.

Утро встретило промозглым холодом. Туман висел над землей. Я прошла мимо розария, которым так гордилась Эмилия. Цветы были прекрасны, но сейчас они казались мне просто колючими кустами с ярким бутоном.

— Прощайте, — шепнула, глядя на них. — Надеюсь, садовник укроет вас на зиму.

Я добралась до задней калитки. Она была не заперта. Толкнула решетку, «насладившись» жалобным скрипом несмазанных петель. Вот и свобода.

За калиткой начиналась тропинка, ведущая через лес к главному тракту. А там — города, люди, новая жизнь. Страшно ли мне? Безумно. Я попала в тело тепличного цветочка, которого вышвырнули из-за бесполезности. У меня нет ни дома, ни защиты, ни денег. Но где-то в глубине души, под страхом Эмилии, просыпался азарт Анны. Мой азарт.

— Бесполезная ремесленная магия, значит. Посмотрим, на что она способна в моих руках.

Я не знала, куда иду. Не знала, что впереди. Но в одном была уверена — я не пропаду. С самого детства Анна всего добивалась сама, без чьей-либо помощи. Анна открыла свой бизнес. Анна прошла через огонь и воду. Анна, чтоб ее, сильная. Справлюсь и здесь.

Поправив капюшон и в последний раз взглянув в сторону поместья, я шагнула в туман. День рождения удался, ничего не скажешь.