Лавка Последнего Шанса

Город, пропитанный слезами неба, жил в вечном полусне. Дождь здесь не шел он словно талантливый скульптор, отсекал от стен домов и камня мостовых все лишнее, оставляя лишь отчаяние и безысходность. Капли стучали по крышам медными грошами, скатывались по выщербленным крыльям горгулий и растворялись в тумане, который мутным саваном окутывал старинные улочки. На мостовых, вымощенных плитами с забытыми именами, порталами в иные миры мерцали лужи, отражая не фонари даже, а их призрачные тени ей, чьи стеклянные чрева трескались от шепота проклятий.

Именно здесь, в переулке, который на картах значился как Проход Святой Агаты, но местные звали Глоткой Дьявола, появлялась Дверь. Не каждую ночь. Не для каждого. Только когда чья-то боль превращалась в чёрную дыру, затягивающую надежду, резной дубовый портал прорастал из кирпичной кладки, как гриб-паразит. Над ним, словно светляк, попавший в смолу, тлели бледно-зелёные буквы «Лавка Последнего Шанса». Буквы дышали, изгибаясь в такт сердцебиению того, кто осмеливался подойти ближе.

Если находился тот, кто решался коснуться резьбы он ощущал под пальцами мерное биение. Сцены, вырезанные на дубовых створках, были не статичны: здесь вальс скелетов в викторианских платьях перетекал в битву ангелов с крыльями скованными ржавыми цепями, ангелы уступали место порождениям доисторических эпох. Дверь дышала историей, как архив, заражённый кошмарами. Но главное было внутри.

Те, кто переступал порог, первым делом задыхались. Не от запаха от давления, будто пространство здесь сминалось словно лист в руках раздраженного великана. Воздух густел до сиропа, пахнущего ладаном, пережаренным кофе и … медью.

Полки уходили ввысь, теряясь в клубах дыма от курильницы в форме трёхглавого дракона. На них стояли не товары, а сосуды: греческие амфоры, шкатулки из ребер, окованных серебром, колбы, где плавали глаза с радужкой в форме бесконечности. Эти глаза следили за посетителем. Моргали. Иногда подмигивали.

За прилавком, сделанным из спрессованных книжных переплётов, если присмотреться, на корешках можно было разобрать затертые буквы «Исповедь Данте», «Потерянный Рай в изложении падшего херувима», стояло Зеркало. Не стекло, а нечто вязкое, как ртуть, заключённая в раму из пожелтевших от времени костей. Оно показывало не отражение, а возможные версии событий: посетитель юный, но с седыми висками; посетитель старый, но с глазами ребёнка; посетитель, каким он станет, если сделка сорвётся, с кожей, иссечённой морщинами отчаяния.

Но самое интересное было в глубине зала. Там, где тень от полок сливалась в чёрный водоворот, виднелась лестница. Ведущая вниз? Вверх? В сторону? Ступени меняли направление, если на них слишком долго смотреть. А ещё там пели. Тихо, на языке, от слов которого сдавливало виски. Это были голоса тех, кто расплатился сполна. Их души стали топливом для маятника, качающего миры.

Один из клиентов — мужчина в пальто, пахнущем формалином, как-то спросил:

— Кто вы такие?

Продавец, лицо которого казалось то юношески гладким, то изъеденным морщинами, улыбнулся, обнажив зубы-ключи.

— Мы те, кто подбирает то, что вы бросаете на перекрёстках. Осколки после битв с судьбой. Обёртки от несбывшегося.

И тогда клиент, дрожащей рукой протянувший конверт с прядью волос своей погибшей жены, понял: это не магазин.

А где-то за стеной, в комнате без дверей, Смерть в платье из пергаментной кожи листала каталог. Сегодня в меню: возрождённая любовь, месть в стиле барокко и один чахлый талант, который кто-то захочет оживить... ценой распада своей души.

***

Карина шла по переулку, где лужи отражали не свет фонарей, а что-то иное — словно в них плавали обрывки чужих снов. Три часа ночи. Время, когда город ненадолго перестаёт притворяться живым. Её пальцы сжимали флакон с таблетками так крепко, что стекло впивалось в ладонь, оставляя алые отпечатки. Шесть месяцев. Полгода с тех пор, как Эдгар исчез, оставив на мольберте записку, написанную его изящным, ядовитым почерком: «Ты больше не вдохновляешь меня». Эти слова жгли её мозг, как раскалённая игла.

Она свернула в Глотку Дьявола переулок, где даже дождь струился иначе, гуще, словно желая смыть грехи в сточную канаву. И тут увидела Дверь.

Она возникла внезапно, будто всегда была там, просто Карина не замечала. Резные сцены на дубе шевелились: женщина с лицом, закрытым вуалью из паутины, протягивала руку к фигуре мужчины, чьи черты напоминали Марка. Вывеска «Лавка Последнего Шанса» мигала, подстраиваясь под ритм её дыхания. Карина потянулась к ручке. Скрип двери прозвучал как стон.

Внутри воздух обволок её густым коконом, заставив замереть на пороге. Запах ладана смешивался с ароматом переплетённой кожи старинных фолиантов и ... металла. За прилавком, собранным из книжных корешков, стоял мужчина. Его костюм был сшит из ткани, которая меняла оттенок — от чернильной тьмы до мерцания звёздных скоплений. Лицо Элиаса казалось собранным из противоречий: губы юноши, глаза старика, в которых плавали искры, словно осколки разбитых обещаний.

— Что вы предлагаете? — Карина попыталась говорить твёрдо, но голос разбился о тишину, как стеклянная бутыль о камни.

Элиас улыбнулся, и Карина поняла, что он знает. Всё. Как она неделями не мыла волосы, потому что Эдгар любил их запах. Как резала вены тупым мастихином, пытаясь вернуть способность чувствовать. Как теперь носила в кармане смерть, упакованную в пластик.

— То, чего хотите вы сами, — он провёл рукой над столешницей, и пергаментный свиток, испещрённый письменами, напоминающими спирали ДНК, развернулся сам собой. — Любовь. Вернее, её идеальную копию.

В воздухе вспыхнул голографический силуэт Эдгара. Но не того, каким он был — усталого, с тенью разочарования в уголках губ. Нет. Это был Эдгар-мечта: глаза, горящие обожанием, руки, тянущиеся к ней, как к спасительному солнцу.

— Иллюзия ярче реальности, — голос Элиаса обволакивал, как дым опиума. — Он будет видеть в вас богиню. Слушать каждое слово. Гореть.

Карина почувствовала, как в груди закипает смесь надежды и стыда.

— А цена?

Элиас щёлкнул пальцами, и свиток засветился золотыми строчками: «Душа — валюта вечности. Но мы принимаем и частичные оплаты: память, страсть, совесть...»

— Ваш талант, — сказал он мягко, будто предлагал чашку чая.

Карина вздрогнула. Рука сама потянулась к воображаемой кисти, привычный жест, которого не было полгода. Она больше не писала. Краски казались ей пеплом.

— Вы и так его потеряли, — Элиас наклонился ближе, и Карина увидела в его зрачках отражение себя. Сгорбленную фигурку, с глазами затравленного зверька. — Давайте превратим боль во что-то полезное.

Он провёл рукой над её ладонью, и флакон с таблетками исчез. Вместо него появился шип кактуса. Чёрный, с каплей яда на кончике.

— Кровь — чернила для подписи.

Карина уколола палец. Капля упала на пергамент, и буквы загорелись алым. В тот же миг она почувствовала, как что-то вырывают из неё. Не физически. Где-то за грудиной, в месте, где когда-то рождались образы.

В глубине лавки, за лестницей, ведущей в никуда, раздался смешок. Тонкий, как лезвие бритвы. Карина обернулась, но увидела лишь тень — высокую, с рогами, обвитыми колючей проволокой.

— Не обращайте внимания, — Элиас свернул контракт, и тот исчез в складках его одежды. — Гаранты всегда любопытны к новым... ингредиентам.

Когда Карина вышла, дверь захлопнулась, оставив в переулке лишь запах горелого миндаля. А в окне второго этажа, где в прологе пели потерянные души, на мгновение мелькнуло лицо. Её собственное лицо с пустыми глазницами, из которых струился чёрный дым.

Но Карина этого не видела. Она уже бежала домой. В груди разрастался солнечный комок надежды.

А в Лавке Элиас подошёл к Зеркалу. Ртутная поверхность вздыбилась, показывая две версии Карины: слева она обнимает Марка, чья кожа медленно превращается в воск; справа стоит перед мольбертом с кистью, которая крошится в прах.

— Глупые люди, — прошептал он, стирая ладонью правую часть. — Всегда выбирают тот огонь, что ярче светит.

Где-то внизу, за стальной дверью с затёртой табличкой «Бездушным вход воспрещён», заскрежетала цепь. Кто-то ещё стал частью механизма.

***

Элиас не был человеком. Он даже не был кем-то, скорее, функцией, шестерёнкой в механизме, скрепляющем миры. Его называли куратором, но это звучало слишком благородно. На самом деле он был садовником, подрезающим сорняки человеческих желаний, чтобы они не нарушали хрупкий баланс между реальностью и Пределом.

Каждое утро, ровно в 4:44, он открывал Книгу Долгов, массивный фолиант, чьи страницы были сшиты из кожи самоубийц. Переплёт дышал, выпуская струйки пара с запахом горелого миндаля. Сегодняшняя запись пульсировала кровавым рубином: «Карина Волкова. Оплачено: творческий дар. Статус: исполнение». Элиас провёл пальцем по буквам, и те ожили, превратившись в миниатюрную сцену. Карина, разрывающая холст с портретом Марка. Её боль, острая как бритва, сверкнула в воздухе и рассыпалась пылью.

— Начинаем, — пробормотал он, доставая с полки ампулу из синего стекла. Внутри мерцала субстанция, похожая на жидкое северное сияние, творческий дар Карины.

Подсобка, куда он спустился, напоминала гибрид лаборатории алхимика и конвейера ада. Сотни ампул висели на крючьях, как светлячки в паутине: розовые — с любовью, выпаренной до эссенции; чёрные — с обугленной совестью; золотые — с обрывками детских воспоминаний.

Здесь же обитали духи-гаранты. Существа в масках из перьев воронов и сов, чьи глаза светились сквозь прорези, как угли в пепле. Их плащи были сшиты из теней, а голоса звучали так, будто кто-то скребёт ножом по стеклу:

— Новенькая отдала искру... Хрупкая искра... Сгорит быстро...

Элиас швырнул ампулу с даром Карины ближайшему духу. Тот поймал её щупальцем, выросшим из складок плаща.

— Создайте ей «любовь», — приказал Элиас. — Стандартный пакет: обожание, зависимость, слепая преданность.

Духи зашевелились, словно рой мух. Один из них, с маской из перьев феникса, вынул из складок пространства кристалл — слезу Карины, упавшую на пороге Лавки. Другой, чья маска была покрыта иероглифами, достал из кармана времени обрывок памяти Марка: тот момент, когда он впервые назвал её музой.

— Смешать боль с надеждой... Добавить щепотку ностальгии...

Они работали над котлом, наполненным кипящей тенью. Духи бросали ингредиенты в клубящуюся тьму и глухо бормоча:

— Жажда быть нужной...

— Страх одиночества...

— Сомнение в своей значимости...

Элиас наблюдал, как творческий дар Карины, вплетённый в смесь, превращался в золотую нить. Это было важно, без её собственной «магии» иллюзия не прижилась бы. Клиенты всегда должны участвовать в собственном обмане.

К полуночи котёл взорвался вспышкой тёмного света. Из пепла поднялась бабочка с крыльями, чьи узоры повторяли контуры лица Марка. Её тельце было покрыто микроскопическими рунами языка, который забыли даже боги: «Я люблю тебя»

— Стандартная продолжительность? — спросил дух с маской феникса, чьи перья теперь обуглились.

— До первого проблеска истины, — кивнул Элиас.

Бабочка вспорхнула и растворилась в вентиляции, направляясь в мир Карины. Элиас знал, что произойдёт дальше. Когда девушка уснёт насекомое отложит яйца-иллюзии в подкорку мозга. К утру она проснётся с уверенностью, что Марк вернётся.

За всем происходящим наблюдал ещё один гость. В углу, где тень была гуще самой тьмы, стояла фигура в плаще. Лицо гостя постоянно менялось, как калейдоскоп из обрывков чужих черт.

— Ты слишком много берёшь в этот раз, — прозвучал голос, в котором смешались шепот ребёнка и хрип старухи. — Талант... Это же её крючок в реальности.

— Именно поэтому он нам нужен, — Элиас не обернулся. Он узнавал Смерть, даже когда та притворялась человеком. — Без творчества она быстрее погрузится в иллюзию. И когда придёт время...

Он кивнул в сторону стальной двери в конце подсобки. Та вибрировала, как натянутая струна, а из щели под ней сочился туман, в котором мелькали силуэты — все те, кто переступил черту, отдав всё.

Смерть засмеялась, и звук этот был похож на лопающиеся пузырьки в болотной топи:

— Ты становишься сентиментальным, куратор.

Когда она исчезла, Элиас подошёл к стене, где висели «неудачные» сделки. В колбе из обсидиана металась тень женщины, пытавшейся купить вечную молодость за чужую жизнь. В клетке из костей скреблась пара глаз, променявших зрение на богатство. Среди них болталась новая ампула с осколком таланта Карины. Он светился тускло, как уголёк под пеплом.

— Глупая, — прошептал он неясно кому — ей или себе.

А в это время бабочка-иллюзия уже нашла Карину. И когда та заснула, обняв подушку, существо проскользнуло ей в ухо, оставив на подушке чешуйку с микроскопической надписью: «Возврат невозможен».

***

Стальная дверь в дальнем углу подсобки не просто существовала. Она дышала. Её поверхность, покрытая шрамами ржавчины и следами когтей, пульсировала в такт чьему-то замедленному сердцебиению. Надпись «Бездушным вход воспрещён» была выгравирована не кислотой или резцом, а отпечатана самим страхом. Буквы шевелились, как личинки под кожей, меняя языки: то шумерский, то язык знаков, понятных лишь тем, кто забыл, что такое надежда.

Элиас ненавидел это место. Даже духи-гаранты облетали дверь широкой дугой. Их маски из перьев слипались в комки, словно намокшие крылья мотыльков. Но сегодня ему пришлось подойти ближе. В Книге Долгов замигал новый значок: плачущий глаз. Это означало, что кто-то попытался обмануть систему.

Он приложил ладонь к холодной поверхности. Металл ждал три секунды, ровно столько, сколько нужно, чтобы вспомнить первый крик новорождённого, затем щёлкнул сложным замком. Механизм заскрежетал, как будто внутри перемалывали кости.

За дверью лежал Предел. Пространство здесь не подчинялось законам мироздания, а время было не линией, а клубком змей, кусающих самих себя за хвост. Воздух густел словно желе. Элиас ступил на узкую тропу, сложенную из осколков зеркал. В каждом отражались моменты чьих-то трагедий. Здесь женщина в платье из паутины вечно роняла ребёнка в колодец. Её пальцы скользили по мокрым камням, а детский плач сливался с воем ветра. Там старик в костюме из газетных вырезок бесконечно подписывал контракт, чьи строки расползались по бумаге, как тараканы.

Но Элиас искал конкретного клиента, того, кто сегодня попытался сжечь свой контракт. Он шёл мимо петли, где подросток с лицом, изъеденным акне, снова и снова получал смс: «Ты никто. Умри». Это был парень, променявший самоуважение на популярность в соцсетях. Теперь его проклятие стало топливом для чужой славы.

Наконец, Элиас нашёл его. Мужчина в деловом костюме падал с небоскрёба. Его падение длилось вечность. Ветер свистел в ушах, стеклянные стены мелькали, как кадры старой киноленты, а тротуар внизу покрывался трещинами, но не разбивался.

— Алексей Котов, — произнёс Элиас, и время в петле замерло. — Вы попытались продать душу дважды. Сначала жене за её красоту, потом нам за власть.

Лицо мужчины исказилось в немом крике. Его рот был чёрной дырой, из которой сыпались обугленные слова:

— Я… не знал... что нельзя...

Элиас вздохнул.

— В контракте пункт 14.7: «Попытка двойного залога аннулирует право на реинкарнацию».

Он махнул рукой, и петля ожила. Крики Алексея смешались с хором других проклятых: «Я передумал!», «Верните мне её!», «Я не это хотел!».

На обратном пути Элиас наткнулся на новую петлю. В ней металась девушка с лицом Карины. Она билась о невидимые стены, пытаясь дотянуться до мольберта, который крошился в пыль при каждом прикосновении.

— Предупреждение, — прошептал Элиас, чувствуя, как в груди шевелится что-то древнее его титула. — Не повторяй её ошибок.

Но Предел уже реагировал на его слабость. Тропа под ногами затряслась, зеркальные осколки впились в подошвы, высасывая воспоминания. Элиас увидел себя, ещё не куратора, а мальчика в рваной рубахе, подписывающего контракт чернилами из собственных слёз. Сестру. Её больные лёгкие...

— Нет! — он вырвался из петли, хлопнув дверью.

В подсобке пахло гарью. Духи столпились у котла, где варилась новая иллюзия — на этот раз для бизнесмена, желавшего воскресить конкурента, чтобы убить его снова. Элиас прислонился к стене, пытаясь заглушить эхо криков.

— Сентиментальность — роскошь, которую мы не можем себе позволить, — прозвучал знакомый голос.

За его спиной стояла Смерть. Сегодня в облике девочки с косичками, чья кожа просвечивала, как пергамент.

— Ты же знаешь правило, — она ткнула пальцем-костью в его грудь. — Чем больше сомневаешься, тем ярче горишь.

Элиас посмотрел на стальную дверь. В щели под ней теперь сочился дым, пахнущий жжёным сахаром. Предел готовится принять новую жертву.

— Сколько ещё? — спросил он, но Смерть уже растворилась, оставив после себя лепесток чёрной розы.

Ответ он знал сам. Пока есть отчаяние, будут и клиенты. А за ними новые петли, новые крики, новые обломки душ, складывающиеся в мостовую Предела.

Вернувшись к Книге Долгов, Элиас обнаружил нечто странное. Рядом с записью Карины появилась отметина — трещинка, похожая на улыбку. Её иллюзия работала слишком хорошо. Марк, чей восковой двойник уже начал таять, в реальном мире только что купил кольцо. Настоящее.

Элиас закрыл фолиант. Где-то в подсобке зазвенела ампула с талантом Карины, будто уголь, на который дохнуло ветром.

***

Карина проснулась от того, что комната была залита светом, слишком ярким для пасмурного утра. Лучи пробивались сквозь шторы и падали на кровать, где лежал букет алых роз. Их лепестки были идеальны, ни пятнышка, ни излома, будто вырезаны из воска. Марк стоял в дверном проеме. Его силуэт, обрамляло золотистое сияние.

— Прости меня, — сказал он, и голос его звучал как мелодия из рекламы, безупречно, но без души. — Я был слеп. Ты всё, что у меня есть.

Карина потянулась к нему, и её пальцы на миг коснулись холодной кожи. Марк улыбнулся. Слишком широко. Слишком ровно. Как будто кто-то натянул маску на череп и дергал за нитки.

Первые дни она парила в эйфории. Марк звонил ровно каждые два часа. Говорил, что любит, пока она засыпала. Приносил кофе с идеальной пенкой, хотя раньше ненавидел кофе. Но на четвертый день Карина заметила, что его тень ведёт себя странно. Когда он обнимал её, тень на стене оставалась неподвижной, будто приклеенной. А однажды, застав его у зеркала, она увидела, что его отражение... моргнуло на секунду позже.

На седьмой день Карина проснулась среди ночи. Марк лежал рядом, его грудь не поднималась. Она прижала ухо к его груди. Тишина. Но когда она вскрикнула, он открыл глаза, и в зрачках заплясали чёрные точки, словно бусины ртути, вырвавшиеся из разбитого термометра.

— Что с тобой? — прошептала она.

— Всё в порядке, солнышко, — ответил он, и уголки его губ дёрнулись вверх, обнажив дёсны, слишком розовые, как у куклы.

Утром Карина нашла в мусорном ведре обёртку от шоколадки, которую Марк ненавидел.

Лавка встретила её иначе. Теперь, без творческого дара, Карина видела то, что было скрыто раньше. Резьба на двери шевелилась агрессивно. Женщина с паутиной вместо лица теперь рвала на части фигурку, похожую на Марка. Воздух внутри пах не ладаном, а горелой кожей.

Элиас стоял за прилавком, полируя ампулу в форме слезы. Внутри неё клубилась серая дымка, чья-то совесть, выпаренная до эссенции. На полках за ним теперь виднелись новые экспонаты. Стеклянный шар с миниатюрным ураганом внутри и кукла с иглой в груди.

— Вы обманули меня! — Карина швырнула в него букетом восковых роз. Те ударились о прилавок и рассыпались в пыль, пахнущую формальдегидом.

Элиас даже не вздрогнул. Его пальцы продолжали полировать ампулу.

— Вы получили то, за что заплатили, — произнёс он, его голос металлически лязгнул, словно внутри двинулся механизм. — Иллюзию ярче реальности. Разве не этого жаждала ваша израненная гордыня?

Карина заметила, что Зеркало за его спиной теперь показывало только одну версию её: лицо, покрытое трещинами, как фарфоровая кукла. В глазах пульсировали те же чёрные точки, что и у Марка.

— Он не настоящий! Его тень... глаза... — она задыхалась, слова путались.

— Настоящий? — Элиас рассмеялся, и звук этот был похож на скрип несмазанных шестерёнок. — Вы купили не человека, а опыт. Чувство, что вас любят. Разве в контракте сказано что-то о плоти и крови?

Он щёлкнул пальцами, и между ними возник пергамент. Строки светились ядовито-зелёным:

«Объект иллюзии: эмоциональная проекция Марка Н. Срок действия: до первого проблеска истины».

Карина рванулась к вазе с тенецветом, растением, чьи лепестки напоминали застывшие капли чернил. Оно питалось страхом, и сейчас, почуяв её ужас, цветок зашевелился, тянусь к ней щупальцами.

— Не трогайте меню без спроса, — предупредил Элиас, но было поздно.

Карина схватила вазу и разбила её о пол. Стекло впилось в ладони, но боли не было, лишь холод, будто руки погрузили в жидкий азот. Ядовитые лепестки тенецвета обвили её запястья, оставляя волдыри, но она чувствовала только пустоту. Потерянный талант забрал с собой способность ощущать не только радость, но и страдание.

— Верните моё! — её голос сорвался. Где-то за стальной дверью кто-то засмеялся в унисон её словам.

Элиас вздохнул. Его пальцы на миг дрогнули, задев цепочку на шее, ту самую, что хранила обрывок его человеческого имени.

— Возврат.

***

Элиас ненавидел клиентов. Особенно тех, кто, подобно Карине, тыкался в контракты, как слепые котята в клубок змей. Но больше всего он ненавидел их за то, что видел в них себя, того, кем был до того, как стал куратором. Пока Лавка спала, погрузившись в сизый туман между полуночью и рассветом, он пробирался в запретную зону за прилавком. Там, среди паутины из теней и склянок с забытыми клятвами, стоял шкаф из черного дерева. Внутри единственная вещь, которую ему удалось сохранить: потёртая тетрадь в кожаном переплёте. На обложке выцарапано имя, которое духи-гаранты стёрли из всех измерений — Артём.

Он открыл её, и страницы зашелестели, как крылья пойманной птицы. Чернила давно выцвели, но буквы проступали при прикосновении — невидимой кровью, которая сочилась из его пальцев, когда он пытался вспомнить.

«Сестра сегодня снова кашляет кровью. Врачи говорят, дни сочтены. Но я нашёл объявление: «Лавка даёт последний шанс». Надо попробовать».

«Они взяли мою чистосердечность. Отдали здоровье Лере. Но что-то не так. Она выздоровела, но её глаза... В них плавают чёрные точки».

«Лера исчезла. Духи сказали, что это «техническая ошибка». Я стал Куратором. Теперь моё сердце хранится за стальной дверью. Если попытаюсь уйти оно остановится».

Элиас швырнул тетрадь в угол. Чернильные капли брызнули на стену, сложившись в портрет девочки с косичками — Леры. Её изображение тут же начало разлагаться, как труп под ускоренной съёмкой.

— Ты нарушаешь правила, — раздался голос из темноты.

Смерть сидела на полке, болтая ногами в замшевых сапожках. Сегодня она выглядела как подросток с лицом, наполовину скрытым капюшоном из крысиного меха.

— Зачем копаться в прошлом? Ты же знаешь, чем это кончится.

— Кончится? — Элиас засмеялся горько. — Я уже мёртв. Просто ещё не упал.

Он расстегнул рубашку. В груди, вместо сердца, зияла дыра, края которой светились неоновым синим. Внутри, словно в аквариуме, плавали обрывки: Лера, смеющаяся на качелях; духи, вырывающие из его ребер клубок светящихся нитей; стальная дверь, поглощающая крик.

— Они оставили мне боль. Как напоминание, — он ткнул пальцем в пустоту. — Если я попытаюсь сбежать, моё сердце...

— Расколется на осколки, и каждый станет новой петлёй в Пределе, — закончила Смерть, спрыгнув с полки. — Но ты ведь уже пытался, да?

Она провела ладонью по воздуху, и пространство распахнулось словно занавес. В разрыве поплыли воспоминания:

Элиас стоит у стальной двери. В руках молот, выкованный из собственных костей. Он бьёт по замку, но вместо звука тишина. Из щели выползает тень Леры, её глаза две чёрные дыры.

— Братик, — голос сестры шипит, как радио, — ты же обещал служить вечно.

Молот рассыпается. Его сердце в глубине двери сжимается, выбрасывая в вены ледяной яд.

Элиас рухнул на колени. Смерть наблюдала, жуя лепесток тенецвета.

— Почему ты показываешь мне это? — прошипел он.

— Потому что та девчонка, Карина... — Смерть поймала пролетавшую мимо душу-мотылька и сгрызла её с хрустом, — ...назовёт тебя по имени. А имена здесь как вирусы. Ты заражён.

Она исчезла, оставив после себя запах горелой ваты. Элиас поднялся, собирая осколки контроля. В подсобке его ждала новая работа. Духи уже колдовали над котлом, куда бросили чей-то страх темноты в обмен на красоту.

— Добавить щепотку тщеславия...

— Перемешать с ложью...

Элиас подошёл к Книге Долгов. На странице Карины трещина-улыбка разрослась, превратившись в оскал. Марк в реальном мире только что сделал предложение другой. Настоящий Марк. Карина, всё ещё привязанная к иллюзии, скоро вернётся за новой сделкой. Он потянулся к ампуле с её талантом. Искра внутри дрогнула, как будто чувствуя его прикосновение.

— Не смей, — зашипел дух с маской из совиных перьев. — Ты знаешь правила.

Элиас знал. Если он вернёт ей талант, его сердце, то самое, что билось за стальной дверью, разорвёт на части. Но когда он закрыл глаза, то увидел не Леру, а Карину. Её руки, разбивающие зеркало. Её крик, который не был предопределён.

— Возможно, есть лазейка, — пробормотал он, доставая из-под прилавка ключ. Не простой ключ. Зубцы его были вырезаны из обсидиана.

Духи замерли. Котёл захлопал крышкой, выплёвывая фиолетовое пламя.

— Ты с ума сошёл! — завопили они хором. — Ключ от Предела нельзя использовать без дозволения!

Но Элиас уже вставил ключ в стальную дверь. Она завизжала, как живая. За ней послышались голоса: Артём... Артём, поиграешь? Братик, не уходи!

Он шагнул в Предел. Тропа из зеркальных осколков впилась в ноги, но он шёл, ориентируясь на пульсацию в груди, призрачную память о сердце. В петлях мелькали лица тех, кого он погубил: Алексей, вечно падающий; женщина, роняющая ребёнка; Карина, бьющаяся о стены своей иллюзии, и многие-многие другие.

— Простите, — шептал он, не останавливаясь.

В центре лабиринта, там, где время сплеталось в узел, висело сердце. Нет — его сердце. Кристалл изо льда и ртути, пронзённый стальными шипами. Каждый шип был контрактом, каждые тиканье отсчётом до конца.

Элиас протянул руку. Шипы впились в ладонь, высасывая память: смеющаяся Лера; первый клиент; Карина, разбивающая зеркало...

— Нет! — он схватил кристалл. — Я не принадлежу вам!

Предел взревел. Зеркальные стены рухнули, обнажив бесконечность чёрных звёзд. Шипы лопнули, и сердце настоящее, живое упало ему в грудь. Потом пришла боль. Словно миллион игл одновременно пронзил его тело. Очнулся он на полу Лавки. Духи метались, как осы с оторванными жалами. Смерть сидела на прилавке, аплодируя.

— Браво! Ты всего лишь на час стал человеком. Но какой ценой? — она указала на Книгу Долгов.

Страницы рвались сами собой. Имена клиентов исчезали, а их долги превращались в бабочек, пожирающих друг друга. Лавка трещала по швам. Резные фигуры на дверях оживали и сбегали, унося куски реальности.

— Ты нарушил баланс, — Смерть склонилась над ним. — Но, возможно, это и есть твой последний шанс.

Элиас встал. В груди стучало сердце. Не идеальный механизм — живое, хрупкое, полное трещин.

— Я Артём, — сказал он впервые за триста лет. — И я заканчиваю эту игру.

Он повернулся к двери, за которой уже слышался гул. Карина ломилась внутрь, требуя правды. На этот раз он даст её. Даже если это станет его последней сделкой.

***

Карина ворвалась в запретную зону, ведомая не яростью, а странной пульсацией в груди, как будто в ней затерялась искра, которую не смогли выжечь даже духи. Стальная дверь с надписью «Бездушным вход воспрещён» дрогнула, почуяв остатки её души. Ржавые петли завизжали на языке проклятых, и тьма за порогом сжалась, словно глотка чудовища, готового проглотить добычу.

— Ты уверена, что хочешь это увидеть? — прошептала тень, принявшая облик её матери — женщины, продавшей голос за любовь давно умершего мужчины.

Карина шагнула в Предел. Пространство внутри было сшито из кошмаров. Лабиринт зеркал уходил в бесконечность, но это были не простые отражения. Каждое стекло портал в чью-то личную адскую петлю: здесь мать в платье из шипов качала пустые колыбельки, напевая колыбельную на языке, который забыла вместе с ребёнком. Её кожа покрывалась морщинами и снова молодела, пока кости не начинали ломаться от скорости метаморфоз. Там писатель в клетке из собственных книг вырывал страницы и пожирал их, крича: «Верните мне слова!». Чернила стекали по его подбородку, как кровавая пена. А вот и он, Элиас, вернее, его истинное «я». Мальчик лет двенадцати в рваной рубахе, прижимающий к груди куклу из тряпок подобие сестры. Его лицо было изрезано слезами, которые оставляли шрамы. Карина протянула руку к стеклу с его отражением. Поверхность дрогнула, и мальчик посмотрел на неё.

— Артём... — прошептала она.

Имя, как ключ, повернулось в замке реальности. Зеркала застонали, и лабиринт начал перестраиваться, образуя тропу из осколков. Они впивались в подошвы, оставляя кровавые следы, но Карина шла, пока не достигла центра.

Сердце Элиаса висело в воздухе, опутанное колючей проволокой с шипами из обсидиана. Кристалл, напоминающий слезу, пульсировал, выбрасывая всполохи света, которые превращались в голограммы его воспоминаний: Лера, корчащаяся в постели с кровавым кашлем… Духи, вырывающие из его груди светящийся клубок — цену за её исцеление…Стальная дверь, поглощающая его крик, когда он понял, что сестра стала частью Предела.

Карина схватила обломок зеркала, валявшийся под ногами. В нём отражались две версии её самой: слева она с кистью в руке, рисующая вспышками света; справа пустая оболочка в объятиях воскового Марка.

— Выбирай, — прошипело зеркало.

Она ударила об острый край кристалла. Первый удар — звон, как от колокола Апокалипсиса. Проволока затрещала, выпуская облако чёрных мух-воспоминаний. Второй удар — трещина, из которой хлынул свет. Голос Элиаса где-то в глубине лабиринта, смешавшись с рёвом рушащейся реальности. Третий удар — взрыв. Кристалл рассыпался на осколки, каждый из которых стал окном в прошлое. Карина увидела: Артём, разрывающий контракт зубами, пока духи не сковали его цепями... Сердце, помещённое в Предел, как гарант его вечной службы… Свою собственную сделку, момент, когда шип кактуса проколол её палец, а духи-гаранты уже плели паутину для нового заказа…

Пространство начало рушиться. Зеркала лопались, выпуская на свободу узников. Мать схватила пустую колыбель и бросилась в трещину между мирами. Писатель, вырвавшись из клетки, начал писать кровью на стенах: «Слова имеют цену». Тень Леры проскользнула мимо, шепнув на прощанье: «Спасибо».

Карина упала на колени, её руки были иссечены осколками, но вместо крови сочился свет — остаток таланта, вырвавшийся на свободу.

— Зачем? — раздался голос за спиной.

Элиас стоял, прижимая руку к груди, где теперь пульсировала рана. Его лицо было лицом Артёма, подростка, который слишком рано узнал цену чудес.

— Потому что ты дал мне выбор, — Карина подняла осколок кристалла, в котором отражались их двое — сломанные, но целые. — А они его украли у тебя.

Предел рухнул, поглотив стальную дверь и Лавку. Последним исчез Элиас, его тело рассыпалось на пепел, смешавшийся с дождём. Карина, стоя на руинах перекрёстка миров, наконец заплакала. Её слёзы, смешавшись с пеплом, дали ростки тенецвета, но на этот раз его лепестки были белыми, как чистый холст.