Лавка с дурной репутацией

Ривенхольд церемониться не стал. Выставил подножку, стоило сойти с поезда. Я даже чемодан на перрон не успела поставить нормально — дождь, сразу в лицо, ледяной. Потекло за шиворот. Пальто я так и не застегнула, потому что ручка чемодана скользила, и я всё перехватывала её, перехватывала, а толку. Сапоги сдохли на третьем квартале. Правый хлюпает, внутри чавкает. Мазут, мокрый камень, какая-то дрянь с мостовой. Шмяк. Шмяк. Столичный диплом. С отличием, между прочим. Стоит сейчас не больше этой подошвы.

На Стим-авеню я упёрлась в «Мамонта». Бронеход — поперёк перекрёстка. Из-под брюха валит гарь, глаза тут же заслезились. Эта дура сопела так, будто её саму мутит от собственного выхлопа. Минуту я просто стояла. Потом из люка вылез тип в медном респираторе, долго щурился на меня через мутные окуляры. Смерил чемодан. Голос из-под мембраны — гвоздём по жести:

— Гражданка, документы на багаж. Четвертый сектор на карантине, стоки на профилактике. Посторонним здесь делать нечего.

Я застыла. Между лопатками поползло холодное, мерзкое. Чемодан тянул руку к земле, пальцы уже немели.

— У меня предписание от Магистрата. Вступление в права, — я вытащила из кармана помятый лист, прикрывая печать ладонью от капель. — Лавка Офелии Вандер. Тупик Медных Игл.

Офицер подцепил лист стальным захватом. Манипулятор втянулся в борт, внутри машины что-то противно загудело — скан. Патрульный глянул на меня снова. Теперь в его позе было что-то неприятное. Предвкушение, что ли.

— Вандер? — он хохотнул, в респираторе это прозвучало как приступ кашля. — Барышня, за этой точкой сорок тысяч эфирного долга. Не считая штрафов за контур. Вы хоть понимаете, что вписались в яму, которую и за два поколения не закопать? Зачем вам этот мусор?

— Я торчу под дождем уже двадцать минут, офицер, — огрызнулась я, перехватывая ручку чемодана. — Это входит в программу гостеприимства Магистрата или вы просто любите поговорить?

Вместо ответа бронеход выплюнул под ноги струю отработанного пара. Я едва успела отпрыгнуть, когда брусчатку обдало вонючим жаром. Запах серы забил ноздри.

— Вали давай. Час. Если через час у тебя счётчик в подвале не дышит — я приду, и мне будет без разницы, что ты там наследница. Запечатаю вместе с тобой, потом разберёмся.

Лязгнуло. Гусеницы поползли, «Мамонт» нехотя убрался. Я пошла. Потом побежала. В голове застряло одно — сорок тысяч. Сорок тысяч единиц. Это ведь ещё без штрафов. Пени они тоже насчитают, к гадалке не ходи. У меня перед глазами стояла лаборатория Кемпфов на Университетской — её за тридцать восемь поставили, под ключ, с вытяжкой, с медным кожухом, я ещё тогда думала: вот бы мне такую. А тут за сорок тысяч — переулок, где фонари еле живы. Бодяжный эфир в колбах. Добро пожаловать.

До четвёртого дома я дотащилась уже на злости. Он стоял в самом конце, где свет не добивал. Тёмный, весь в меди — трубки, провода, какая-то арматура, всё это облепило стены так плотно, что я не сразу поняла, из чего вообще сложен фасад. Камень? Кирпич? Чёрт его знает. Вывеска болталась на одном гвозде. Я задрала голову, щурясь от дождя. Патина сожрала половину букв. Разобрала с третьей попытки: «Лавка Офелии Вандер. Эфирные редкости и немного надежды».

«И немного надежды». Тётя, ты даже на вывеске умудрялась шутить.

Ключ вошел в замок со второй попытки. По пальцам мазнуло короткой щекоткой — замок был под током. Дверь открылась натужно, впустив холодный сквозняк. Внутри пахло пылью и чем-то приторно-сладким. Имбирь? Откуда здесь имбирь? Я щелкнула фонарем. Луч прошелся по бесконечным рядам бутылей на полках. Пустоты не было. Лавка просто замерла. Ждала, когда я войду.

И я была здесь не одна.

В глубоком кресле у камина сидел мужчина. Темное пальто, белая рубашка с расстегнутым воротником и серые глаза — взгляд был такой тяжелый, что мне сразу захотелось проверить, заперла ли я дверь. В руках он крутил маленькую механическую мышь. Рассматривал ее внимательно, почти бережно, но стоило мне сделать шаг, как игрушка моментально исчезла в его кармане.

— Баронесса Вандерхольт? Поздно. Я ждал вас к шести. В нашем секторе ценят пунктуальность.

— А я не знала, что за вход в этот склеп полагается аудиенция. Вы грабитель с хорошими манерами или просто решили, что мое кресло слишком удобное?

Мужчина поднялся. Высокий, какой-то нескладный, он нависал надо мной так, что шея затекла. В руке у него была фуражка с серебряным шевроном Смотрителя — в Ривенхольде эта жестянка весила больше любого титула.

— Илар. Смотритель четвертого сектора. Твоя лавка из сети столько энергии выкачала — замок осветить можно. На счету сейчас сорок две тысячи сто восемь единиц. Это я еще пеню за три года простоя не накидывал.

Я с грохотом поставила чемодан на пол. Удар отозвался гулом в трубах под ногами.

— Офелия Вандер была мастером высшей категории. У таких объектов есть льготный период на консервацию оборудования.

— Льготы сгорели вместе с хозяйкой, — Илар подошел ближе. Пахнуло дождем и дорогим табаком. — Дом тянул эфир из сетей, чтобы просто не рассыпаться в труху. Грелся за счет города. Теперь Магистрат хочет свои деньги назад. Или само здание. Сейчас.

Он потянулся ко мне. Пальцы в черной коже тронули мокрый воротник. По шее продрало холодом, а сердце просто споткнулось. Между его рукой и тканью щелкнуло — ярко-синяя искра на секунду ослепила, выбив из головы все мысли. Магический разряд. Проверка фона.

— Мокрый воротник. И слишком упрямый взгляд, — он чуть прищурился. — По регламенту я должен опечатать лавку немедленно. Есть чем платить? Хотя бы для первого взноса.

Я вспомнила о трех золотых монетах в кошельке. Ситуация была дрянной.

— У меня есть патент алхимика и это здание. Дайте мне три дня. Я разберусь с оборудованием, запущу систему и начну гасить долг. Вы ведь не вышвырнете на улицу девицу с хлюпающим сапогом? Это испортит вашу ведомость.

Илар усмехнулся. Улыбка вышла совсем не служебной — лицо стало жестче и опаснее.

— Три дня. Не потому, что я верю в столичный патент. Просто интересно. Посмотрим, как ты будешь выкручиваться здесь, в Тупике Медных Игл. Это тебе не по чистым мостовым гулять.

Он надел фуражку и пошел к выходу. Дверь распахнулась сама — дом явно признавал в нем силу. На прилавке осталась лежать серебряная зажигалка с ястребом.

— Оставил повод вернуться, — пробормотала я, накрывая металл ладонью. Он еще хранил тепло. — Самоуверенный гад.

Медная вешалка у двери внезапно звякнула. Она просто пододвинулась на пару дюймов, будто подставляя плечо.

— Спасибо... Бернард? — я неуверенно повесила мокрый плащ. Он скрипнул. Не знаю, благодарность это или жалоба на вес. С вешалками никогда не знаешь.

Медлить было нельзя. Нацепила окуляр, щелкнула тумблером. Линзы зажужжали, настраиваясь. Картинка поплыла и прояснилась. Теперь вместо полок я видела паутину силовых линий, прошивающих воздух. Лавка буквально вибрировала. В углу бешено пульсировал флакон с чем-то красным. На прилавке манометр едва не лопался — стрелка согнулась дугой, пытаясь выбить стекло.

Я рванула тяжелую дверь в подвал. Петли завыли на весь дом. Снизу дохнуло жаром, мазутом и застоявшимся озоном. Фонарь выхватил из темноты огромное медное брюхо котла. Я подошла ближе. Манометр на боку дрожал в красной зоне. Восемьсот единиц при норме в двести. Чертово отопление превратилось в бомбу. Я стащила с верстака тяжелый ключ, нашла вентиль и навалилась всем весом. Металл не шелохнулся. Внутри котла что-то клокотало — глухо, утробно.

— Давай же, проклятая железка! — я рванула ключ вверх, упираясь сапогом в основание бака.

Скрежет был такой, что заложило уши. Вентиль наконец поддался. Из-под фланца с воем вырвалась струя синего пара. Пахло не озоном, а горькой солью и мокрым лесом. Стрелка медленно поползла вниз. Семьсот девяносто... семьсот восемьдесят... Вибрация под ногами утихла. Дом вздохнул — долго, надсадно. Я просто сползла по стене на холодный пол, чувствуя, как мелко трясутся руки. Под ногтями чернела техническая смазка.

В углу подвала что-то звякнуло. Металл о камень. Из-под старого верстака выкатилась та самая механическая мышь Илара. Замерла у моих ног, глядя на меня рубиновыми глазами.

Я подняла игрушку. Холодная сталь, тихий шелест шестеренок. Диагностический прибор. Ее хвостик мелко вибрировал, указывая прямо на глухую кирпичную кладку в дальнем конце подвала.

— Три дня, Аделин. Кажется, долги — это вообще не проблема по сравнению с тем, что ты тут прячешь, тётя.

За кирпичами что-то глухо, ритмично ударило. Словно там, в темноте, ворочалось еще одно сердце. И оно явно ждало, когда я наконец его найду.