Лебеди Линденау

Девица вышла из отчего замка,
К липам пошла, где свистел соловей.
Видела пташка под липами встречу:
Прятались двое под сенью ветвей.
Пташка о них ничего не расскажет –
Травы примятые скажут ясней.
Тесно сплелись два цветка на поляне
В память о тех, кто сплетался во сне.

Линдена́у – край лип и распутных девок, это всякий знает. И добавит шепотком, хихикая, что дочерей у комтура две было, обе нужных лет, и обе вскоре обручились, одна в столицу укатила, вторая при отце осталось – отчего бы?..

В глаза-то комтурства могли не видеть, знать не знали, где находится и что в нем, а вот песню слышали – уж миннезингер постарался от души, разнес на всю страну. В столице ее пели, и на севере, в Речном краю, и на югах, по берегам Покинутого моря. Вот только имени никто не помнил: кто же там такой певучий, кто набрался смелости, чтобы такое-то писать? Впрочем, оно к лучшему, что не запомнили – не славы ведь искал. Он мстил. Уж как умел.

Все потому, что дочерей у комтура три было, а не две.

I

Фидель звякал – немелодично, неприятно, не в пример той патоке мелодий, что лилась со струн, когда его касались руки. Только руки эти нынче были заняты другим, и голова, вообще-то, тоже – лишь где-то на краю сознания слух – тонкий, музыкальный – различал, что стоило бы подкрутить пару колков – расстроился, зараза.

В Линденау вечная беда – здесь воздух густой, влажный, по весне, переходящей в лето, – так совсем кошмар. Дожди льют, гремят грозы – и жара такая, что лужи иссыхают с камней за часок; над ними виден густой пар, вдохнуть нет сил, и кожа липкая, горячая…

Особенно горячая и липкая, когда ведешь рукой вдоль крепких молодых грудей: сам потный насквозь, под тобой она такая же…

И все же была в этом своя прелесть – иначе бы давно ушел куда посуше, попрохладнее – он не любил жары. А девицу одеть в зеленое он мог везде.

Конечно, не такую. Когда б еще дочь комтура бы снизошла – и до кого? Паршивый музыкантишка – пусть бы талантливый, да только безземельный, почти безымянный. Уже и сам забыл, какого Рода и откуда, а если бы и помнил – толку? Ни замка, ни имения ему не будет, даже деревеньки сраной, мечом машет погано – и не любит этого к тому. Как говорил один знакомец, «коли мужик нормальный, так и одного меча достаточно, покуда первый никто не отрезал, второй брать негоже».

А с первым у него все было хорошо – дочь комтура не даст соврать. Когда отдышится.

В сплетенных «рыбьим хвостом» волосах соринки – травинки, листики и лепестки. Сады уж отцветали на лугу меж рек, но лепестки ветер нес на холмы белесой бурей, швырял в воду, в траву и в прически…

Он взялся вычищать весь этот сор ловкими пальцами – не зря же столько лет струны щипал. Волосы мягкие, пушистые и тоненькие, но густые – цвета липовых ветвей, как в семье комтура у всех. Если их распустить – и не подумают опасть на плечи, разлетятся одуванчиковым пухом. Только распускать нельзя – не заплетет потом без зеркала, не объяснит, где растрепала косу. К тому же влажные они и потные сейчас - красиво не получится, а жаль. Ему ужасно нравилось.

Вместо того сорвал неподалеку одуванчик – выбрал попышнее, понарядней – и заправил ей за ухо: желтое солнышко украсило переплетение липовых веточек.

- Сыграй-ка что-нибудь, - сказала она, томно потянувшись. Он наблюдал, как впал живот, и как задрались груди, а опомнился, только когда она нащупала измятый хемд. Время.

- Как угодно моей мойте, - он наметил иронический поклон - один смех полулежа. Взялся за фидель и принялся подкручивать колки – с огромным облегчением, а то свербело.

А она задорно рассмеялась – зубки белесые и меленькие, розовый язык меж ними. И он не удержался – потянулся к ней, поцеловал, погладил ее задницу и отряхнул – меж отпечатков луговой травы соринки попристали.

Он отстранялся с сожалением, но времени и правда мало. Взялся наигрывать – ленивенько, без огонька. Пальцы все вялые, смычок сжимают неохотно – не то же самое, что девицу сжимать, а к девице он несколько привык.

Не мог, однако, не признать: все это вдохновляло. Солнышко светит, парит, тень от липовой листвы кружавчиками по земле, и ветер сыпет лепестками, как пылинками в свету. И девица. Неспешно одевающаяся, скрывающая все следы их милых шалостей под дорогой добротной тканью. В цену его фиделя, надо думать, может, подороже.

С реки скрипели лебеди, пискляво и с вибрацией – он даже не заметил, как повторил тональность. Вода журчит. Птицы кричат. И ветер с лепестками…

Слова просились на язык, но он помалкивал – так, подмурлыкивал чего-то. Обидится еще или занервничает: вдруг узнает кто?

- Так что, придешь сыграть на свадьбе? – спросила она между делом. – Скажу отцу, чтоб заплатил как следует.

- А свадьба-то когда? – лениво отозвался он. – Тебя же только обручили.

- Да скоро, думаю, месяц-другой. Отец тянуть не хочет – уж больно выгодный жених. Так что как выйдет всех гостей собрать…

Все лето в Линденау, думал он. Жарища жуткая и духота – и все ради чего? Чтобы сидеть, цедить улыбку в струны, пока вокруг толпа богатых уважаемых мужей ухрюкивается до визга и желания бить морды об столы? И чтобы посмотреть, как поведут ее, нарядную, красивую, в святилище на церемонию?

Вообще, он свадьбы не любил. Платили, может, щедро, но играть на них – себя не уважать. Никто не слушает, лишь бы пиликал что-то. И петь не вздумай – а то помешаешь важным разговорам: ну, там, кого из девок можно под шумок в углу…

- Ну, как узнаешь точно – тогда буду думать.

- Ну пожалуйста, - она прильнула к нему, положила острый подбородок на плечо, в глаза уставилась, а в собственных – мшистая зелень; блик дрожит, тенью ресниц изъеденный.

И он вздохнул.

- Ладно уж. Ладно. Только на лето я все-таки уйду куда. Жара у вас тут отвратительная.

Она заулыбалась, захихикала, довольная.

- Иди, если так хочется. Но возвращайся. Я музыканта своего не отпускаю.

II

Под липою сидело три лебедушки, три славных и изящных белых птицы. Две были почти одинаковы и поднимали головы на тонких шеях, раскрыв клювы, еще одна же голову склонила.

Йома́йра пробежала пальцами по их фарфоровым бокам, блестящим, гладким и почти полупрозрачным – о, эти лебеди были прекрасны. Помнится, пфлегер Ма́йштена спустил три шкуры с каждого работника мануфактуры, пока не вышло безупречно. Подарок был для девочек, но угодить он желал комтуру – вдруг повезет и выйдет получить одну из этих пташек в жены.

Трех комтурских дочурок звали тремя лебедями столько лет, что нынче не упомнишь, кто это придумал и когда. Две старшие, Йомайра и Йема́нья, хоть не были близняшками, а все-таки похожи до смешного – особенно девчонками. Теперь-то, когда подросли, уже не одинаковые – но их будто по привычке продолжали считать неразрывным целым и зеркальным отражением друг друга, двумя половинками.

И эти вот фарфоровые лебеди были тому напоминанием: один подарок на двоих, две абсолютно одинаковые птицы. А через пару лет, когда Йега́на подросла достаточно, чтоб тоже быть на выданье, ей тоже сделали лебедушку под липу – уже другую, не похожую на первых двух.

Йомайра снова прикоснулась пальцами к прохладе их боков – и еле удержалась от того, чтоб не разбить постылых птиц. Хоть бы одну из первых двух – и пусть бы переделывали, пусть бы не похожая на сестрину фигурка прежнюю сменила.

Над лугом по ту сторону реки стояла дуга радуги, а аккурат под нею – Майштен. Влага, оставшаяся в воздухе после дождя, размыла его контуры и приглушила яркость кирпича; флага над крышами – и вовсе не видать. И без того известно: на нем липа, вдоль ствола изящный меч с запутавшейся в корнях рукоятью – великий символ Линденау.

- Лебедь милая, - летело со двора, - моя лебедушка прекрасная! За что же Духи были так добры ко мне?

Йеманья в ответ хохотала, а Три́ттен смотрел на нее и словно не мог надышаться этим смехом.

Йомайра глубоко вдохнула, тронула фарфоровое деревце – с соцветиями, с листиками и с узорами коры на веточках – почти живое. Она позволила его прохладе остужать горящие ладони, потеющие до того отчетливо, что ощущалось то, с какой щекоткой выступает этот пот.

- Воистину, меня вознаградили лучшей лебедью из Линденау. Мысли о том, как скрасит мои дни ваше веселье, наполняют сердце трепетом.

- Льстец вы, ужасный льстец, брат Триттен, - сестра все продолжала веселиться. – Дни ваши скрасит право избираться в Линденау комтуром, а не мой смех.

- Я стал бы комтуром с любой из трех сестер, но только лишь с одной я буду счастлив.

Йомайра с отвращением скривилась, сжала пальцы на изящной лебединой шее.

Она ужасно злилась оттого, что знала: ведь и правда будет. И Йеманья тоже. Она всегда веселая, всегда смешливая, и все ей сходит с рук – конечно же ее полюбит любой муж, и всякий станет с ней счастливым. Какая радость ведь, когда вот эта радостная девица опустится перед тобой, омоет ноги, развлечет беседой, заставит позабыть все тяготы и все заботы дня. А ведь она заставит – с ней легко, она умеет быть с людьми такой чудесной, что невозможно не проникнуться, не обожать.

Проникся и брат Триттен. Когда приехал сюда, путал их, не различал, смотрел без интереса – ну девицы и девицы, ну симпатичные, «лебедушки» - такие же, как всякие другие. Ну будет ему спутницей одна – и наплевать, какая, ведь действительно: с любой он сможет избираться комтуром. Так и сказал отцу: возьму любую. Не в этих выражениях, конечно, но Йомайра-то не глупая, прекрасно поняла.

И, о, она старалась, видят Духи! Все делала, чтоб посмотрел он на нее, чтоб захотел ее. С отцом поговорила, сказала, что охотно пойдет за него. Да кто бы не пошел!

Брат Триттен был хорош. Лет двадцати, высокий, крепкий, с широкими плечами и огромными руками, с чуть вьющимися волосами, и со статью опытного воина – достойный рыцарь и достойный орденский брат. Но Йомайра разглядела и другое: шрам, тянущийся через переносицу, длину ресниц, подсвеченных лучами солнца, родинку на шее… Ей стало ясно: жить не сможет без него, только его хочет в мужья.

Подумаешь, не так смешлива и мила, как славная сестрица, подумаешь, не так улыбчива, не разговорчива настолько – зато Йеманья хохотала так же всем, а вот Йомайра стала бы мила лишь с ним. Разве не лучше это – знать, что лишь тебе жена смеется, что улыбается только тебе, а не любого радует собой?

И все-таки он пожелал Йеманью. И лучшей лебедью из всех троих назвал ее.

А, впрочем, из двоих: Йегане едва стукнуло четырнадцать, никто бы не пустил ее вперед сестер с замужеством – где это видано, чтобы сопля пролезла вперед старших?

Йомайра всегда знала, что из двух сестер любой бы выбрал не ее. Всегда так было, отчего бы изменилось? Они ведь одинаковые, только одна – лучше. Всегда Йеманья первая, везде, во всем – тут тоже. Ну а ее саму пристроят пфлегеру – он все же угодил отцу. Не глупыми лебедушками, разумеется – но и какая разница? А ведь она его не выносила – смазливенькая морда, тощая и рыжая, даже седел не в белый, а в какой-то пыльно-розовый. Пошел в породу матери – та у него была с границы, из Арвирио́на, и явно в ней кровей напополам: Восточные и Северные. Йомайра не любила этого. И не любила ранней седины, пробившейся еще в смешные тридцать лет.

А выбора не будет. Если Йеманья выйдет замуж, больше будет некому пойти за пфлегера, а мелкую отец придержит про запас – глядишь, появится кто-то особенно толковый.

- Постойте, не спешите! – летело из окна.

- Брат Триттен, хватит, я гуляю в этот час и не сменю привычек. Вот буду вам женой – тогда и будете настаивать.

- Так погуляем вместе!

- Нет, не погуляем. Я не люблю толпы, а с вами слишком многих надо будет звать. Нет уж, достаточно мне нянек.

- Вы возмутительно жестоки.

Та лишь повела плечом.

Ну а Йомайра ощутила, как под пальцами крошился дорогой фарфор – одна лебедушка лишилась шеи, полетела на пол. Следом пролилась из пальца кровь.

Сестре позволено и это: быть жестокой, наглой. А сделай так Йомайра – и ее сломали бы, как эту вот лебедушку и тут же растоптали. Чтобы не смела дерзить больше и чтоб собирать осколки в ту, что не решается и рта раскрыть.

Фарфор крошился под ногой. Сил не было смотреть на Триттена, что провожает сестру взглядом – как идиот, что полюбил ее без памяти.

III

Жара стояла жуткая настолько, что девки из прислуги безо всякого стеснения окатывали себя ведрами колодезной воды – иначе же валились полумертвыми в беспамятство. Да только им-то терять нечего, а комтурским-то дочкам что поделать? Йомайра все лежала в ванне, прохладной, с листиками ароматной холодящей мяты, Йегана пробовала прятаться в подвал, Йеманья же, как утомилась от внимания прилипчивого жениха, немедленно притопнула ногой: хочу на речку!

Все забегали.

Девки-прислужницы спешили уложить в корзинки снедь с питьем, отрезы ткани, чтобы обтираться, и сухие хемды на замену; оставшимся двум сестрам тут же рассказали – и те заставили себя высунуть нос в жару.

Казалось, чуть шагнешь за порог – и тебя обнимает воздух, толкается в грудь, словно из печи – настолько же прогретый и невыносимый. Как маялись, должно быть, серые плащи, что стерегли тропинку, чтобы какой дурной селянин не пролез и не увидел дочек комтура нагими. На берегу дурели мамки-няньки, пытаясь отыскать тенек и не спускать глаз с юных мойт, а девицы плескались.

Хемды облепливали юные тела, очерчивали бедра, животы и груди, срамно темнело между ног, волосы клеились к длинным изящным шеям. Стекали капельки по лицам, полным облегчения и благостного удовлетворения, летели брызги вперемешку с визгом, смехом и весельем. Испуганные лебеди затихли, скрылись прочь, не смел тревожить душного полудня ветер – лишь соловей в густой листве высокой липы на холме не унимался: то зачастит веселой трелью, то зло вибрирует, то свищет, то скрипит – только сиди и думай, что исполнит следующим.

Йеманья то и дело поднимала к липе взгляд – гадала, не сидит ли там ее певец. Небось, ушел, как и грозился, - а все-таки ей бы хотелось, чтоб он был там, чтобы ждал. Чтоб в пару к соловью зашелся и фидель, а она хохотала и смотрела на снующих внизу нянек, что и не догадываются, что нынче творит девица почти при них. От этой мысли ей хотелось сунуть руку между ног.

Йомайра же смотрела на сестру. На воодушевленное лицо, приятно освежившееся от речной прохлады, на яркие веселые глаза в тени ресниц, на беззаботность – о чем переживать? Жених хорош собой, ее боготворит, весь замок тщится удовлетворить любой каприз – вон, в Майштен уже передали, чтобы сделали лебедушку взамен разбитой, а то ведь расстроилась. И сделают же быстро, будто нет других заказов – как иначе? Небось не бегали бы так из-за Йомайры.

И только третья сестра, юная Йегана, не пялилась по сторонам – плескалась от души, ныряла, беспокоилась только о том, чтобы трава на дне не прикасалась к коже – мерзкая.

Когда умаялись плескаться, вышли на пологий пляж, не стали обтираться и менять одежду – с хемдов лилось по водопаду, кожу холодило влагой и спасало от жары. Девицы щелкали подолами, бесстыдно задирая их чуть не до пояса, чтобы щедрее брызнуть на сестер.

Они и сами не заметили, как скрылись за густыми зарослями – няньки за ними не пошли, и без того отлично слышали задорный смех и возгласы, да изредка мелькающие меж листвы тела. Жара, к тому же, разморила их, да и в конце концов, ну что плохого может быть? Дорожку к пляжу стерегут – чужому не пройти; место знакомое… И разве происходит что плохое вот в такие солнечные дни?

От озера летел бой мельничного колеса, и где-от выше по течению вопила шилохвость. Девичий смех задорно вспарывал речную благодать, перекрывал тяжелый гул уж полетевших оводов да тонкий комариный писк.

Беды никто не ждал.

Йегана часто вспоминала тот погожий день. Помнила, как светило солнце и как отражались его блики от рябой поверхности; помнила, как противная трава в реке все норовила ухватить за ноги, как думала, что надо будет приказать расчистить дно; помнила легкий запах зацветающей у берега воды и свежей зелени.

Помнила, как сестра скатилась через заросли крапивы и влетела в воду, подняв тучу брызг. Помнила, как отчаянно она боролась, силясь выпутаться из подола и поплыть.

Помнила, как Йомайра удержала, не дав кинуться туда, и помнила лицо: оно сказало безо всяких слов – то была вовсе не игра.

Чего не помнила, так это в какой миг все перестало быть просто весельем. Может, когда Йеманья уже полетела вниз? Может, когда Йомайра, хохоча, вздернула ей подол и завязала вокруг шеи, бесстыдно оголяя ноги и живот и хлопая сестру по заду? Может, тогда ей вдруг подумалось, что это шанс?

Или же она шла к реке, заранее все для себя решив.

Вопрос этот не прозвучал – Йегана не хотела знать. И вряд ли бы Йомайра стала отвечать. То, что на самом деле приключилось у реки, стало их маленьким секретом.

Одна столкнула сестру в воду. Вторая ничего не сделала, чтоб помешать.

И только потревоженные плеском лебеди с хлопаньем крыльев улетели прочь.

IV

Вокруг холма стоял ужасный ор. Возле помоста, что на полпути меж лишке и стенами замка, собралась толпа – шумная и галдящая, но не способная своим сумбурным гамом перекрыть нечеловеческие вопли.

Нянек пороли насмерть.

Комтур, едва узнал о том, что приключилось с дочерью, послал людей прочесывать вдоль русла каждый куст, но тела так и не нашли. Нянек немедленно согнали в темные подвалы и допрашивали, как же так могло произойти, что столько баб не уследили за всего-то тремя комтурскими дочками. А после всех приказано было забить – чтоб каждый знал, что ждет того, кто не сумеет уберечь господских отпрысков.

Йегана чувствовала себя странно. С нею поговорили всего раз, довольно ласково и осторожно – и разговор этот остался в памяти затянутым туманом. Она не знала точно, что сказала.

Но после к ней пришла сестра – сестра, вдруг ставшая единственной.

Она явилась именно тогда, когда даже сквозь запертые ставни слышался невыносимый крик, когда летнее солнце, Духи бы его побрали под конец весны, палило беспощадно и слепило даже так, сквозь щели вокруг рам. Когда в хранящих смутную прохладу стенах замка не осталось почти никого.

- Сестрица, милая, - сказала она ласково, присаживаясь рядом, за руки берясь, - послушай, дорогая. У меня замечательные новости: отец решил, что раз мертва Йеманья, то женою Триттена быть мне.

Йегана ощутила, что ее воротит – от тона и от смысла сказанного. Как же так вышло, ей хотелось знать? Разве же можно убить человека – родную кровь и плоть, сестру, с кем вместе аж с утробы – и радоваться? Уж тем более тому, что получаешь ее жениха?

Она слышала крики от помоста и прекрасно понимала: ей бы хотелось, чтобы то были крики Йомайры.

- Ну, улыбнись! Ты что, не рада за меня?

- Ты ведь ее убила. Именно для этого.

Улыбка на лице Йомайры сделалась зыбкой и призрачной, опасной – она подобных слов ждала. Она подсела ближе, обняла Йегану и прижалась, чтобы жарко зашептать в самое ухо:

- Ты думаешь, кто-то тебе поверит? Теперь, когда я рассказала им, что все вышло случайно, когда ты упустила время возразить? Но знаешь что? Ты ведь все видела. Ты знаешь: я не отступлюсь и своего добьюсь. Поэтому запомни вот что, - сестра отвела в сторону прядку и почти прижала губы к уху, в объятиях сжала до боли. – Я и тебя не пожалею – попросту убью, если ты вздумаешь хоть заикнуться. Хоть кому-нибудь.

Она взяла Йегану за пока еще по-детски пухлые мягкие щеки и вынудила на себя смотреть. От грубых и бесцеремонных пальцев все лицо перекосило, губы глупо выпятились и разжались с влажным звуком.

- Тебе самой бы лучше верить, что произошла ужасная случайность. Иначе что-нибудь такое же случится снова. Обещаю.

Йегана ей поверила. Злилась, была унижена – и слишком испугалась, чтобы возразить, лишь закивала, не решаясь отвести глаза. Йомайра улыбалась ей с задорным торжеством – так, как проулыбается до самой свадьбы.

V

Ге́ркен встречал его удушливой жарой. Казалось, в Линденау по-другому не бывает – край лип был влажным, солнечным и душным.

Он думал, что сумеет переждать жару где-нибудь к северу, но далеко уйти не мог – пообещал ведь, а Полуостров оказался весь такой. В итоге плюнул и воспользовался приглашением старого друга: три летних месяца смотрел, как море омывает бухту возле То́тенштиля, слушал, как плещется прибой, запоминал его звучание, подыгрывал – чтобы рокочущие под стенами волны вплелись в мелодию ее неотделимой частью, чтобы фидель и море не соревновались, а звучали в унисон…

Он чаще глядел в сторону материка, чем на величественные древние воды. Все думал, как же там его лебедушка и сколько еще дней ему играть здесь, прежде чем придет пора идти назад.

И лето наконец-то почти миновало. Жару не унесло, и в Линденау, где не дует с моря ветер и где волны не несут прохладу, оказалось лишь мучительней. В Геркене – и совсем невыносимо: стены как будто накалились, площадь, мощенная известняком, ноги пекла через подошвы, солнце жгло…

Он плюнул на всю публику и деньги городских таверн, убрался в самые предместья, в деревеньку у реки, каждое утро глох от мельничного колеса, что било прямо в уши, но хоть мог дышать.

Мельница примостилась у другого берега, за осередком, и камыши, что колыхались на ветру, прятали вытоптанное подворье. Там вечно кто-нибудь сновал, куры, собаки и коты возились меж травы и поросли густого молодого ивняка, склонившегося над водой, женские юбки мели землю, и порою верещала голосистая свинья.

Во всем этом он за фидель не брался. Лишь ждал, пока вверх по реке пойдет суденышко, чтоб напроситься в путь и не месить пыль на дорогах под невыносимым солнцем. Слушал, что болтают.

Свадьба, говаривали местные, примерно через месяц – чуть отложили против того срока, что он помнил. Комтур поставил на уши все Линденау: шили наряды, предлагали лучшие колбасы, вина, эли и сыры; краснодеревщики сбивали новые помосты; замок, склон лишке – даже переправу! – украшали, загодя хлопотали над прекраснейшими из цветов, гости уж начали по чуть сползаться… Для дочки комтур ничего не пожалел, гулять готовились всем комтурством.

Тогда же кто-то раз обмолвился: жаль, что одна из трех лебедушек взяла да померла – славно бы было трижды так гулять.

Он тогда на мгновение подумал: хвала Духам, не моя! Потом уже сообразил, что, стало быть, Йеманья теперь будет вовсе не настолько весела, а может и не только лишь она. Впрочем, в итоге рассудил он, дело-то обычное: свадьбы и смерти всегда рядом шли. Что за гулянье-то, если никто не умер? Ну а тут заранее…

Первый день осени застал его все там же. Лебеди били над водой белыми крыльями, кряхтели, взвизгивали и шипели; изогнутые шеи суетились среди камышей. Птенцы сменяли оперение, готовились встать на крыло; птичья возня порою умудрялась перекрыть бой мельницы.

Издревле в этот день молили Духов, чтобы в холода те берегли от хворей – все собирались, щедро пировали, напоследок делали венки из все еще густых цветов, чтобы с ночной прохладой отпустить их в воду – и пусть река несет их Духам вместе с просьбами.

Селяне суетились: женщины готовили и прибирались, мужчины торопились утром переделать все дела, чтобы потом отмыться и отпраздновать чистыми и веселыми, а не уставшими.

- Сыграйте нам на празднике! – просили его веселящиеся девки, уже успевшие нарвать цветов и приготовить лент.

Они сменили повседневные одежды на нарядные – цветные, щедро вышитые. Волосы разлетались вокруг плеч, завешивали крепкие тела и спины. Он не возражал. И улыбался им, подмигивал - гадал, с какой из них закончит эту ночь.

Для праздника все собирались на подворье мельника – обширном и утоптанном, спускающемся прямо к берегу. Селяне бесконечной чередой переправлялись на ту сторону, и весла распугали лебедей – те с негодующим шипением попрятались среди кустов и камышей, а то и вовсе разлетелись прочь.

Он тоже переправился – нашлось свободное местечко, и пока загоревший чуть не до черна селянин сучил по воде и силился преодолеть стремнину, звуки фиделя разлетались вдоль реки. Смычок скучал по струнам, пальцы – по привычной родной шейке; мелодия сливалась с ненавязчивым журчанием, удары колеса стучали боем барабана. Кто-то свистел из лодки, что шла рядом.

У мельницы столы, заборы и столбы – все облепляли лентами, гирляндами цветов и вышитыми тканями. Кто-то достал любовно вышитую липу Линденау, приладил в самом видном месте и разгладил – вокруг немедленно навесили букетов и венков.

Он сел в сторонке, наблюдал за суетой, да вяло и почти бездумно бренчал что-то ненавязчивое – больше по привычке. Вокруг безумным ярким хороводом разлетались праздничные юбки, ленты, волосы, цветы… Солнце, что уж поглядывало вниз, окрашивало их приятной теплой желтизной, все больше уходящей в рыжину и обещающей мягкий багрянец. Удушливая жара потихоньку отступала, от реки ползла прохлада.

Тогда-то он ее и заприметил. Она невыносимо выбивалась из всей этой суеты – шла странно, будто бы шаталась, чуть натыкалась на людей, вертела головой, словно не понимала, что вообще творится. То была дурочка, он понял это сразу. Плохая на голову девка, небось дочка мельника, что вряд ли толком могла осознать саму себя – даже распущенные волосы ее казались встрепаннее, чем у прочих, и не лежали, а топорщились густым и непокорным пухом. Под снятыми с чужого плеча, не сидящими на ней одеждами едва-едва торчал живот. Будь ей все в пору, было бы не видно, но тут понятно становилось сразу – девка с бременем.

«Вот радость-то родне» - едко подумал он, а все же взгляда не мог отвести. Не понимал, что не дает покоя, но даже перестал играть и всматривался через оживленную возню, пока не понял вдруг: это его лебедушка.

Он подхватился и продрался сквозь селян, схватил ее за локоть. Девица обернулась на него, но поглядела пустым глупым взглядом – ни проблеска ума или характера.

Вот только теперь он узнал наверняка: это она. Йеманья, комтурская дочка, какой оставалось меньше месяца до свадьбы – она стояла перед ним на деревенском празднике, дурная и беременная, в не своей одежде, рассматривала его мутным взглядом, а затем склонила голову и замычала.

- Ой, да рассказывать-то нечего, - лениво отмахнулась девица и чуть поправила венок из терпких пижм на его волосах. – Дура и есть, в начале лета ее принесло. Думали, дохлая, а оказалось, просто воды наглоталась. Ну и куда ж ты ее денешь, эдакую-то? Жила при мельнице, вроде как даже делала чавой-то – она может, хоть и не всегда. Еще болтать порой берется – и тогда рассказывает чушь. Ну а что с пузом – так и знамо дело ж: рожей вышла, да и отказать не может. Ее ленивый только тут не…

Нота скакнула вверх, сделалась громкой, въедливой и мерзкой.

Он продолжал тихо играть – не прекращал ни на единое мгновение, пока выслушивал рассказ, следил за собственными пальцами и за смычком, за лицами веселых суетных селян, за тем, как свет садящегося солнца заливает их насыщенным и сочным рыжим цветом, как летят ленты и как ветер треплет камыши – шумные пляски распугали даже самых смелых птиц.

Он делал все, чтобы держать себя в руках. И все-таки в последнее мгновение не удержался.

- А что за чушь рассказывает?

Он выдохнул, смахнул со лба придавленные венком волосы, отвел пару щекочущих цветов и снова наложил смычок на струны.

- Да кто бы слушал… Кажется, что-то про то, что, де, ее сестра столкнула из-за жениха… Ох, сомневаюсь! Кто бы вот такой вот дуре жениха искал? Небось сама в реку и навернулась – растяпа же: вон, прется и шатается.

VI

В тот год праздник не задался. Пили-плясали весело, да только едва солнце село и наступило время опустить в воду венки, чтоб те несли Духам мольбы и просьбы, все пошло не так.

Сначала кто-то заорал – жутко, нечеловечески, словно его живьем кто наизнанку выворачивал. Потом взвился народ: засуетились, затолкались… Кто-то бежал к реке и прыгал в лодку, чтоб убраться поскорей, кого-то чуть не насмерть затоптали – кто ж будет разбираться-то, с чего началось? Сперва необходимо зад спасать.

Уж позже, к следующему полудню, может быть, сумели все понять.

Дурочке мельничной сделалось плохо. Видать, с пузом чего-то – кровь хлестала между ног, что из ведра, а та, безмозглая, сказать не может: лишь бежит, орет, подол в кровище весь – естественно народ перепугался. Кто-то из баб потом смекнул – ее сумели уволочь в избу и уложить, знахарку к ней позвали… Все одно: к рассвету померла.

У мельника народ, конечно, ахал-охал, а все же вздохнул с облегчением: куда б ее, безмозглую, с дитем, потом девать? И мужичье теперь с подворья всяко реже гнать – все, словом, к лучшему. Уже жрецов звать собирались, чтобы уж зарыть ее да позабыть…

Да только тело делось вдруг куда-то. А с ним делся и миннезингер, что в селе гостил.

VII

Косые лучи солнца падали на стены, перекрашивая свежую побелку в желтоватый; в их полосах плясала серебрящаяся пыль. Форбург шумел незатихающей возней, ставшей уже привычной.

- Нынче явился новый миннезингер, слышала? Гира́ут из… откуда он там был? Отцу он, кажется, пришелся посильнее прочих.

Йомайра с любопытством выбирала ленты к торжеству – вышивка с липами мелькала между пальцев. Ей сложно было дожидаться дня даже в заботах и приготовлениях.

- Слышала, - неохотно отвечала ей сестра.

Йегана день за днем смурнела вместе с небом, что сдавалось осени на милость, – противно было видеться с Йомайрой. Смотрела – и как будто видела умершую сестру, чья тень скользила следом, а глубокими ночами, пробираясь во сны, смешливо спрашивала: и ты это так оставишь? Все забудешь?

- Играет на фиделе и на арфе… Говорит, любые струны его любят, но с собой лишь эти.

- Вот как.

Слишком уж увлеченная и окрыленная, Йомайра счастливо не замечала мрачности сестры – болтала и болтала. Печалиться ей было не о чем: Триттен сестру ее забыл. Не полюбил ее саму так сильно и так пылко, но она и не ждала. Достаточно, что он с ней мил, а прочее она возьмет с годами.

- Еще приехал Мо́нрайт из столицы – он проездом, отправлялся повидать родных. Отец велел ему остаться, с нами праздновать – попробовал бы спорить!

Осень уж перекрашивала липовые рощи у холма – они пока что едва золотились, только-только начинали ронять листья, но скорые дожди грозили их поторопить. Йегана все ждала, когда же грянет буря – запах ее как будто висел в воздухе все дни, вот только она все не приходила и не начиналась. В лишке болтали, мол, скорее бы влило – дурное дело, если осень без грибов.

- Хоть бы дождь к празднику не зарядил, - поморщилась Йомайра. – Я хочу замуж выйти под слепящим солнцем – неужели так уж многого прошу? Иди-ка помоги…

Она взялась натягивать наряд, в каком пойдет на церемонию, чтоб ленты с ним примерить – просто приложить ей мало. Йегана молча подчинилась, радуясь, что та слишком увлечена, чтобы увидеть взгляд.

Особенно противной была мысль, что такова ее единственная и последняя сестра. Не может быть, чтоб кровь лилась за кровь, если лить предстоит родную. И что ни сделаешь – поранишь сам себя.

Вот только прятать ненависть в дрожащих пальцах было сложно.

Йегана так устала жить с этим секретом, что порой хотела выть. И не могла понять, как же не видят все вокруг гнилье в Йомайре, что так запросто могла порадоваться свадьбе, что должна была быть свадьбой вовсе не ее.

Но ведь и после она не уедет, здесь останется, а мужу ее избираться комтуром… Йегане от нее не убежать и не избавиться.

Ей чудилось, что звонкий сестрин голос ее душит. Она бы многое дала, чтобы испортить ее радость.

VIII

Празднество оказалось славное – все гости ликовали, все шло хорошо. От церемонии в святилище, где жрец связал ленты в прическах молодых и в их одеждах и руках, где они разделили чашу, плод и раскололи камень на два черепка, какие положили в личные кубки друг друга, до пира, на каком столы ломились от еды, питья и украшений из фарфора – идеально проходило все.

Как водится, в просторном зале надышали до того, что некоторые сползали по стенам; плясали до упаду, жир стирали с рук о скатерть, вина проливали. На камни пола наступаешь – прилипают ноги. Слуги носились взмыленные и вспотевшие, не успевающие угождать.

Йегана наблюдала за всем этим торжеством, за смехом и весельем, за развязностью, что приходила с опьянением, за тем, как Га́рдверт, комтур Биргела́у, выколупывает из щербинки меж зубов волокна мяса, за тем как музыкант трогает струны арфы удивительно изящными руками, стараясь не смотреть на свалку в центре зала… Она за этим наблюдала и хотела убежать. В груди кипело от того, что все это в честь суки, что сидела теперь возле Триттена нисколько не по праву.

Все эти церемониальные одежды, тосты, пляски – все должно было быть не по Йомайре, по Йеманье.

Не в силах совладать с собой и чувствуя, что ей не усидеть, Йегана подхватилась с места, выскочила из-за лавки и рванула в центр зала, чтобы всю себя излить в безумной пляске.

Синий подол вздымался чуть не до колен, не поспевая за хозяйкой и ее движениями, гибкое молодое тело с легкостью вилось среди толпы, порою чуть не наклоняясь по-над полом; звенели потревоженные украшения.

Она плясала до тех пор, пока не выдохлась – пока все слезы, что нельзя было пролить, не вышли по́том, и пока огонь в груди не стух до еле тлеющих углей. Тогда только она, едва дыша, вернулась и, даже не сев, опустошила кубок.

- А вы, мойта, сильны! – услышала она под руку явно пьяный голос.

То был брат Монрайт, что сидел с ней по соседству. Он набрался – по глазам видать. Небось в столичном ремтере не наливали столько – не привык.

Во взгляде она видела даже не восхищение – желание; он не хотел отвлечься ни на миг, разглядывал блестящий синий шелк да вставки из такой же синей шелковой парчи, что облегали юную фигуру.

Она не отвечала – все еще не отдышалась, лишь смотрела, думая, что ей с ним делать.

- Я никогда не видел, чтобы так плясали – тем более среди всех этих пьяных, грузных и неповоротливых телес. Вы чудно хороши! Я пью за вас! – И он с размаху опрокинул в себя кубок.

- Лучше бы дали выпить мне – кувшины-то пусты.

Был бы он трезв – она бы так не отвечала, но теперь подумала, что все равно он позабудет все к утру.

- Я лучше повелю нести еще вина! А если вы еще разочек спляшете – так вовсе всякое желание исполню! Что хотите можете просить!

- Хочу вина, - хмуро ответила она и села.

А Монрайт в самом деле повелел слуге немедленно нести еще кувшин – тот, взмыленный, смотрел тупым безмозглым взглядом коровенки, что жевала траву на лугу, но кинулся исполнить в тот же миг.

- Так что же, мойта, будет ли у вас еще какая просьба? – лез к ней Монрайт, глядя, как она цедит вино. – Только скажите! За ваш танец я исполню все!

Йегана хмуро пялилась из-под бровей, и с каждой новой фразой все сильней желала выпалить какую-нибудь дрянь. Велит она ему пойти и прямо на столе, у всех пред глазами, взять Йомайру или просидеть на псарне на цепи до завтра – а если он не пожелает, посрамит его как жалкого лгуна – и поделом!

Она решила, что на следующий раз чего-нибудь такого с него спросит. Но он, словно специально, взялся нести чушь и подливать вина. Йегана слушать не желала, только продолжала пить и изучала мутноватым взглядом душный зал.

Триттен, все еще связанный с Йомайрой лентами, гортанно хохотал, не беспокоясь, что он дергает ее за эти ленты. Сестрица, словно и не замечая, наблюдала за ним с обожанием и с гордостью – небось сама же и развеселила. Такой улыбки у извечно недовольной девицы доселе не бывало.

Йегана мигом разозлилась: кто ей право дал так улыбаться? Ей, что обманом и убийством это место заняла?

Йегана бы хотела навсегда содрать с ее лица эту улыбку.

- Милая мойта! – обнаглевший Монрайт ее приобнял. – Что вы, заскучали? Так спляшите для меня еще, прошу!

Она с досадой посмотрела на него. Ужасно пьяные глаза задорно отражали свет свечей – не наберись он так, не злись она, и ей бы даже льстило. Монрайт был из породы тех, кто в юности слегка смазлив, но с возрастом заматереет и похорошеет – минет лет десять, и он станет чудо как хорош.

- Вы обещали выполнить мое желание, если еще спляшу, - ответила Йегана. Он кивнул, развязно улыбаясь. – Тогда хочу, чтобы вы принесли мне его голову, - и она указала на хохочущего сестриного почти мужа.

И в тот же миг об этом пожалела: недостаточно был Монрайт пьян.

Он замер, словно ждал, что она скажет: «Пошутила!» - а когда не дождался, отстранился, одеревенел. Задорный пьяный блеск из глаз исчез.

Йегана знала: если он сейчас заговорит, ей только и останется сводить все в шутку. А если не заговорит, то будет лишь страшней.

- Что, уже не хотите выполнять мое желание? И слову вашему цена – бравада пьяницы? – упрямо вздернула лицо она.

- Не вам, самой напившейся, судить о моем слове, - резко осадил он. – И сделай я, как вам угодно, вы же первая назавтра взвоете.

Йегана зло нахмурилась и сжала ножку кубка. Вино, что в нем плескалось, смутно отразило ее силуэт.

- Я буду завтра лишь сильней уверена, что просьба была правильной, а слово вы не держите. И лишь охотнее скажу об этом всем, кто станет слушать. Столичный рыцарь – и не держит слово! – она хоть не могла перекричать душного гвалта праздника, а голос все-таки повысила, будто желала, чтоб ее услышали прямо сейчас.

Монрайт зубами скрипнул, но лишь головою покачал – злиться на юную девчонку не по его чести.

- Чем он вам так не угодил, в конце концов?

Йегана сделала большой глоток вина.

- Мне на него плевать. Кому я в самом деле хочу навредить, так это, вон, сестре.

- Настолько, чтобы ради этого убить невинного?

- Она уже убила – не кого-то, а родную кровь! Слышали, что нас трое было, лебедей? Что третья умерла весной? Это она ее убила, чтобы Триттена отбить.

- Да неужели? – усомнился Монрайт.

Йегана чудом удержалась, чтоб не треснуть по столу.

- Ужели! Рассказать, как было? Мы пошли к реке, и чуть укрылись в стороне от нянек, как она Йеманье хемд у шеи завязала и столкнула в воду. И после так мне и сказала: потому что Триттена хотела получить, а сам он выбрал не ее. И что же мне теперь, все позабыть? Простить?

- Если уж так, то почему его, а не ее? Просили бы вы ее голову – и я бы, может, понял.

Он все сомневался и не верил ей, Йегана видела. И жутко злилась. А потому взглянула даже не в глаза ему, а в душу – прямо и серьезно.

- Она – моя последняя сестра. Я не могу еще и ее потерять. К тому же… Смерть - это легко и быстро, а вот жить и знать, что не сумела получить желаемого… Это будет ей мучительней, чем умереть.

И Монрайт наконец-то тоже посмотрел всерьез.

- Идите и пляшите, мойта, - сказал он. – И если завтра просьба ваша не изменится, то слово я сдержу.

IX

Йомайра слышала мелодию, но все не в силах была отыскать, где же играет арфа. Ходила между комнатами, открывала двери, вслушивалась в тишину утра…

Все еще спали после пира, после доброй пьянки.

Попробуй так легко проспись, когда полдня вкушал семь перемен роскошных блюд, между какими то устраивают представления, то шуточный турнир прямо среди столов, то слуги вынесут фонтан с разными винами, сделанный из фарфора, изукрашенный любимыми здесь липами…

Нет, не было и шанса, чтобы кто-то встал раньше обеда. И потому Йомайра шла по непривычно тихим залам, слушая свои шаги и эхо, что гуляло где-то меж нервюр, возню слуг на подсобном этаже и еле слышную мелодию, что не давала ей покою.

Она услышала ее еще вчера, еще вчера разобрала слова, что напевал проклятый миннезингер, но смолчала – никто не замечал, все были уж пьяны. Некому было и теперь прищучить наглеца.

Ей наконец-то удалось приблизиться достаточно, чтоб снова разобрать слова. Арфа рассказывала тихую историю, и слушать ее было страшно.

…И дочери гуляли у реки, когда одна другую вниз толкнула…

“Откуда он мог знать?” - взволнованно летели мысли в голове Йомайры. Никто не видел, никого там не было, кроме Йеганы, только эта не сказала бы, ее Йомайра знала. Сестра бы или сделала какую пакость, или вовсе рта не открывала, а просто рассказать какому-то певцу? Нет, не похоже на нее.

… Подай мне руку, милая сестра! – Я не подам тебе даже крапивной плети…

Не так все было – промелькнуло в голове, только Йомайре было некогда – и она побежала, чтоб успеть заткнуть его прежде, чем кто-нибудь – хоть кто-нибудь! – услышит.

…И дочка мельника сказала: лебедь возле колеса! На девицу лебедушка похожа…

Йомайра зло открыла дверь, уверенная: здесь он должен быть, вот только встретили ее все те же тишина и пустота.

“Да где же этот миннезингер?!” – думала она. Казалось, сами духи его прячут, не дают найти и наказать. Ей не хотелось углубляться в эти мысли.

… Тогда на берегу ее нашел певец и сделал арфу из костей и струны из волос…

Йомайре не хотелось слышать продолжение, она бежала и распахивала двери, чтоб прервать слова, но все-таки они ее догнали прежде, чем она нашла певца:

… И только тронут пальцы струны, как история звучит сама.

Он поднял голову, разглядывая взмыленную девицу, что замерла в проеме – дверь к нему вовсе не была закрыта. Йомайра силилась поймать дыхание, рассматривала наглеца.

Обычный музыкант – она таких видала сотни до того, на свадьбе еще несколько десятков. Непримечательный – в толпе его не отличишь, среди веселья пира не узнаешь.

Но он не испугался ее появления и не смутился, только улыбнулся.

Йомайра против воли присмотрелась и вдруг поняла: и в самом деле арфа его из костей - грудина стала рамой, а фаланги пальцев сделались колками. На миг почудилось, что струны безо всякого прикосновения играют.

А миннезингер улыбнулся шире, снова заиграл, снова запел – все ту же песню. Лишь только глаз не отводил, смотрел и ждал.

Йомайра лишь тогда опомнилась, когда он сызнова дошел до дочки мельника. Метнулась в комнату и попыталась вырвать арфу из проворных рук – пусть песня ненавистная оборвалась, но даже прикоснуться к инструменту она не сумела.

- Как ты посмел? Ты что такое тут поешь? Я велю высечь тебя и прогнать, не заплатив!

Певец рассматривал ее с веселым интересом.

- За что? - ничуть не испугавшись, спросил он.

- За песню эту! Ты же намекаешь, будто я сестру убила!

- В самом деле?

Йомайра выдохнула и с досадой топнула ногой.

- Я прикажу закрыть ворота и пороть тебя. Сейчас же! Попробуй спрячься или убеги! – И она развернулась и метнулась в коридор.

Ей оставалось до двери совсем немного, когда он перехватил ее. Второй рукой захлопнул дверь и утянул худую девицу вглубь комнаты, не приложив усилий. Та трепыхалась, только не успела закричать – сперва певец зажал губы рукой, а после дернул из прически волосы и долго и остервенело утрамбовывал их в рот, пока не натолкал так много, что она не в силах была выплюнуть.

Прижав ее спиной к себе, он жарко зашептал ей в ухо:

- Знаешь, как закончила Йеманья?

С этим вопросом по спине Йомайры побежали липкие мурашки. Если прежде в ней жил гнев, то после этого вопроса оставался только страх.

«Он знает, - билось в голове. – Он знает все».

- Ее снесло вниз по реке, до мельницы под Геркеном, - продолжил миннезингер. – Там потерявшую рассудок девицу в одной нижней рубахе не решились гнать, да только к ней, безмозглой, безотказной, но красивой, выстроилась очередь из местных мужиков. Когда я ее встретил, она уж носила бремя от кого-то – и от того и умерла. Вот только рассказать свою историю успела. То, что я спел – все правда. Видишь арфу? Это ее кости.

Йомайра кое-как скосила взгляд на инструмент. Ей чудилось, будто она их узнает – все эти косточки, что были точной копией ее же собственных; дотронься – и почувствуешь прикосновение сестры.

- Приятно тебе было выбраться из ее тени, сделаться единственной лебедушкой – уж младшая не в счет? – встряхнул ее певец. – Приятно было получить все то, что полагалось ей?

Он бросил ее в кресло, в каком прежде сам сидел, и придавил всем весом раньше, чем она сумела встать. Йомайра чувствовала, как под юбки лезут руки, и с какой силой он сжимает ей запястья, чтоб не шелохнулась.

- Тебе хотелось получить все то, что было у нее – она рассказывала мне про это много раз, когда сбегала встретиться со мной под липой. Так получай же и меня тогда.

И утренний свет, что пролился через окна, был свидетелем свершающейся мести.

Спустя пару часов, когда Йомайра наконец сумела встать, по замку уже начинали раздаваться голоса. Меж ног осталось красное пятно, от юбок пахло.

Певец исчез, шепнув ей напоследок, чтоб не смела даже думать отыскать его – иначе все узнают, что она убийца, а к тому же шлюха.

И как бы ни хотелось ей ногтями разорвать самодовольное, но издевательски-печальное лицо, оплакивающее ту, что уже умерла, она прекрасно знала, что не скажет никому. Не нынче, когда выбор между свадьбой и бесчестьем.

X

Добрая свадьба не бывает без охоты, и комтур повелел готовить лучшие угодья на его земле. Шатры стояли городком, огромный комтурский – и вовсе целым замком.

Женщины смирно сели в круг, потягивали хорошо разбавленные вина и болтали, ветер шелестел листвой, носились слуги.

Монрайт рассеянно выслушивал, кто и какого зверя думал нынче завалить, но взглядом все косил на младшую из мойт – она сидела тихая и вежливая, будто не желала смерти мужу собственной сестры. И будто бы не подтвердила свою просьбу в точности, будучи трезвой.

Впрочем, и по ее сестре не скажешь ведь, что роль невесты она заняла благодаря убийству. Пусть ее будто утомило торжество – запали щеки и глаза потухли, вялой сделалась походка, и улыбка больше не сияла на губах – а все-таки она на вид была обычной девицей – и от такой не ждешь сестроубийства.

Но вот явились егеря – и Монрайт позабыл про всяких девок.

Медведь сыскался злой, но хитрый: он порвал прекраснейших собак, прежде чем проломиться через чащу, бросив еле-еле подоспевших всадников негодовать. Пуститься сквозь подлесок вслед за ним никто не смел, пока вдруг Триттен не ударил коня в бок и не послал в кусты.

- Безумец! – только и кричали ему вслед.

И одному лишь Монрайту хватило - смелости ли, глупости ли? - поскакать за ним.

Ветви хлестали по лицу, конь норовил споткнуться и порядком поотстал, но все-таки скакал и все-таки нагнал и Триттена, и зверя.

Тот, не затравленный собаками, легко ранил коня, и заполошная скотина сбросила хозяина и унеслась, проламывая ветки, налетая на стволы и разнося по лесу ржание, исполненное боли.

Триттен чуть осовело вертел головой, пытаясь совладать с собой после падения, беснующийся зверь готов был броситься и разорвать охотника на части.

А Монрайт придержал коня и на короткий миг заколебался: он должен был спасти его – по человеческим законам, по законам чести и по совести, но должен был еще и слово данное сдержать.

Пока он колебался, зверь напал. Щеку продрал насквозь, и лоскуты свисали до груди – ее спасла кольчуга, хотя ребра должен был сломать. Вопль испугал коня под Монрайтом.

Уняв скотину, он еще на миг задумался, решился и послал ее вперед. Взмахнул мечом, как много раз проделывал до этого с обычным чучелом - и, утирая брызнувшую кровь с лица, пустился прочь от разъяренного медведя.

XI

Йегана улучила миг, чтобы исчезнуть, скрылась за стволами и листвой. Она еще была свежа, густа, и без труда укрыла одинокий силуэт, хотя мойта не отходила далеко.

Всех подкосили новости о смерти Триттена от лап медведя, но саму ее точно мешком огрели. Ей в голову не приходило, что все будет так, когда она просила Монрайта исполнить ее просьбу; она подумать не могла, будто ее услышат сами Духи.

Но все случилось в точности, и никогда ей не забыть, как в лагерь въехали охотники мрачнее тучи, как сообщили, что теперь уж муж сестры, будущий комтур Линденау, мертв.

Тела не привезли – никто бы не полез за ним медведю в пасть, а значит, даже погребальной церемонии через три дня не будет, не будет ленты на могильном древе и поминовения.

Йомайру точно вовсе оглушили. Она слепо нашарила подушку и не села, а упала на нее, раскрытыми глазами глядя в пустоту. Хотела бы Йегана знать, как это: погубить сестру ради мужчины, и не получить его.

Она сбежала в лес не только от ответственности за свое желание, но и от невозможности сочувствовать Йомайре, когда все готовы были увиваться перед ней.

Вдыхая воздух, пахнущий осенней зеленью, уж увядающей, касаясь пальцами листвы и утопая в кочках мха, Йегана силилась поверить, что все это правда. Она так увлеклась, что даже не заметила, как ее окликали, и и на третий раз лишь обернулась.

За ней стоял брат Монрайт, хмурый и серьезный, не расставшийся еще с броней. Ветер тревожил волосы, упавшие на плечи.

- Вы уже слышали, я думаю, - сказал он прямо. – Все исполнено.

Йегана растерялась в первый миг, замешкалась.

- Но ведь его загрыз медведь…

Брат Монрайт, оказалось, держал блюдо под плащом. Он отшвырнул прочь полу, сдернул укрывавшую его тряпицу, и хотя Йегана поняла, что ее ждет, не отвернулась – не успела.

- Вы пожелали его голову – я вам ее принес.

И девица, не в силах отвести глаза, таращилась на изуродованное лицо с торчащими в разорванной щеке осколками зубов, с застывшими, остекленевшими глазами, с перекошенным нелепым выражением. Некогда изумительно сияющие волосы теперь свалялись паклей, очертившей ставшие иными, чуждыми черты - теперь лишенные малейшей привлекательности.

На блюде собиралась кровь.

Все еще не способная хоть на секунду оторвать приставший к этому уродству взгляд, Йегана слабо вскрикнула и скрючилась, застигнутая резкой рвотой.

Монрайт в безмолвии смотрел, как она пачкает подол – смотрел и думал, что сегодня девочка узнала цену собственным желаниям.

XII

Комтур сидел в задумчивости и поглаживал лицо. Осень роняла в кабинет косые лучики, уже не слепящие, ставшие намного мягче летних; небо взялось темнеть все раньше, скучивались облака, грозящие дождями.

«Дороги надо укрепить к распутице» - рассеянно отметил он.

Компан зашел с поклоном и сообщил, что Монрайта позвали. Комтур ждал и тяжело вздыхал.

Такая партия хорошая пропала даром – толку, что успели сыграть свадьбу. И даже на наследника можно надеяться, да толку – только больше бед: так просто теперь старшую ведь замуж не отдашь. Так долго подбирал и договаривался – и в итоге что? Свадьбу не догуляли – зятя уже нет!

Как будто сами Духи вздумали противиться: сперва отняли дочь, что выбрана была для Триттена, теперь и самого его – задумаешься тут, а правильно ли выбрал.

Явился наконец-то Монрайт – юноша толковый, смелый и неглупый. Комтур давненько на него поглядывал, еще когда тот был совсем мальчишкой, но спешить не стал – мальчишки вырастают разные. Когда его решили отправлять в Лиесс облатом, даже радовался, что не договаривался ни о чем – кто же тогда мог думать, что он сам останется без сыновей? Теперь же присмотрелся к нему снова, все обдумал – и решил в тот миг, когда юнец вернул ему голову Триттена – без церемоний и без посторонних глаз. Сказал, не знал, как лучше, потому вверяет в его опытные руки ей распорядиться.

Умный мальчик. Ух как же бабы завизжали бы, додумайся он отдавать при всех!

- Садись, - и комтур указал на кресло.

Компан проворно разливал доброе пиво без приказа.

- Ты очень выручил меня, - неспешно начал комтур. – Мне будет, что сказать родне и под какое древо их вести, если они решатся почтить память. Да и похоронить зятя по-человечески немало стоит – пусть бы только голову. И это уж не говоря про то, - он сделал обстоятельный глоток, - что для твоих годов ты дюже смел и головаст: полез за дурнем этим через лес, сам спасся от медведя голову вернул… Да… Доброе ты дело сделал…

Монрайт слушал, пил и вежливо благодарил. Только не скрыл, как любопытно ему, к чему комтур вел.

- По совести мне полагается тебя вознаградить. – Мальчишка, не дурак, помалкивал и дальше слушал. – И тут-то я задумался… Доспех и меч, я вижу, без меня хорошие, конь добрый, да и лишней роскоши столичным рыцарям не полагается… Поэтому же не всучить тебе и безделицы – у меня порядочно шпалер, фарфора…

- Благодарю за щедрость и оказанную честь. Мне, орденскому брату, в самом деле не положено подарки принимать, поэтому достаточно и слова благодарности, - со скромной вежливостью отозвался Монрайт.

Комтур лишь пропустил мимо ушей – так бы любой воспитанный мальчишка отвечал, что толку слушать.

- Поэтому, - продолжил он, - я и решил, что дочь тебе отдам. Не обессудь, без права избираться комтуром или наследовать – но да тебя ведь из столицы не отпустят все равно. Я в этом поколении туда облатом сына не отдал – выходит, отдам дочь. А дети уж ее, конечно же, наследниками будут – мальчишку одного сюда мне отдадите, остальных воспитывайте, как хотите, но я их тут буду видеть рад. С батькой твоим, естественно, договорюсь, не думай, но ты сам уже не мальчик и дорос до этих разговоров.

Монрайт сидел, молчал и думал. Пиво пил и не спешил. А комтур наблюдал за ним и про себя тихонько радовался: в самом деле умный мальчик, не торопится, не нервничает и не суетится.

Лучи послеполуденного солнца неспеша сползали по стене. Въедливый сыч на крыше вдруг взялся орать – дурная птица, звуки мерзкие…

- Это невероятно щедрый дар, - ответил Монрайт наконец. – Я глубоко польщен и принимаю его с благодарностью и вечной верностью… Однако я хотел бы попросить…

- Проси, - комтур посмеивался про себя.

- Если мне будет дана ваша дочь, то я хотел бы младшую, Йегану.

- Ха! – комтур даже хлопнул по столу, - губа не дура, а?

Но про себя он думал, взвешивал, оценивал. И Монрайт не спешил, ждал, что еще он скажет.

- Ну хорошо, - решился комтур наконец. – Но, видишь ли, с условием: тебе придется оставаться здесь, пока я старшей подыщу кого, чтобы обеих вместе выдавать – негоже было бы мне младшую вперед отдать. Зато ух! – отгуляем от души две свадьбы разом!..

- Боюсь, мне могут не дать права столько времени не возвращаться в свой конвент…

- Вертел я тот конвент! Договорюсь.

На том и порешили.

XIII

Йомайра сгорбилась в бадье и хмуро пялилась, как пляшут блики по воде - она уж остывала.

Мойта отлично знала, что болтают слуги: ну и блажь по холодам сидеть в воде, пока та не остынет! Пусть в замке и топили, но в купальне все равно стояла стылость, вязкая и влажная. Мокрые волосы противно липли к коже.

Ей стоило бы перестать, но только так она могла как следует отмыть с себя следы чужих прикосновений – она уже почти что не задумывалась, чьих, и скольким рыцарям конвента довелось ее познать.

Зашла служанка, подала вино. Йомайра сделала большой глоток.

- Я же просила неразбавленного!

- Комур не велел так подавать, - девка неловко вжала голову.

Йомайра глубоко вдохнула и сдержалась, чтобы не швырнуть графин об пол. Ей так хотелось, чтобы легкая дурманящая поволока отвлекла и отдалила собственное тело, чтобы весь мир мелькал вокруг, не позволяя задержать взгляд ни на чем – но вот такого выпей хоть бы три графина – без толку.

- Иди отсюда.

И дочка комтура откинулась назад в противно выстывшей воде, прикрыла утомленные глаза и медленно пила.

Дверь снова скрипнула и хлопнула. Йомайра по бесцеремонности и по шагам отлично поняла – сестра.

- Уйди, - велела она, глаз не открывая.

- Нет, не уйду. Ты знаешь, что тебя увидели? Ну, с братом Хёнигом? Ты что творишь?

- Тебя спросить забыла.

- Свадьба совсем скоро, ты забыла? Чего ты добиваешься?

Йегана в утомлении скрестила руки на груди и села на сундук, чтоб показать, что точно не уйдет – крышка скрипела въедливо и резко.

- Я на одной уже была – и что? – Йомайра все же приоткрыла один глаз. В купальне собирался ранний полумрак.

- И то, что ты позоришь весь наш Род! Тебе, быть может, на себя и наплевать, но ты позоришь всех.

- На вас на всех мне наплевать еще сильней. И знаешь что? – она приподнялась, вода заволновалась. – Не ты, пизда болтливая, будешь меня отчитывать. Ты тоже там была! Ты виновата в ее смерти также, как и я! Но только почему-то тебе это с рук сошло – выходишь за того, кто сам тебя просил, и вы друг друга обожаете, я вижу! Ну а мне чего? Я ведь сестру убила, чтобы быть с любимым, но она и так сумела его отобрать! И даже этот ее миннезингер… - Йомайра осеклась, обмякла, погрузилась в воду. – Ей вечно доставалось лучшее. Даже теперь.

Йегана хмурилась, не понимая, как и почему Йомайра это в кучу собрала.

- Прошло уже полгода с ее смерти, - медленно ответила она. – Так может перестанешь на нее валить все беды? Ты глупости творишь сама.

- Конечно, я сама! И виновата тоже всегда только я!

Йомайра зло плеснула недопитое вино – Йегана отшатнулась, чуть не выругалась и, сверкнув глазами, поспешила прочь. Конечно поспешит – сменить одежды, прежде чем пойти гулять с любимым женихом!

Йомайра снова обессиленно обмякла поверх бортика – безвольно свесившаяся рука пошла мурашками. Ей нужно было вылезать, а так хотелось смерзнуться в ледышку, чтобы никогда уже не встать.

***

Девица вышла из отчего замка,
К липам пошла, где свистел соловей.
Видела пташка под липами встречу:
Прятались двое под сенью ветвей.
Пташка о них ничего не расскажет –
Травы примятые скажут ясней.
Тесно сплелись два цветка на поляне
В память о тех, кто сплетался во сне.

Гираут закончил песню, поклонился и привычно улыбнулся в зал.

Таверна была из приличных – чистая, с белеными стенами и без плесени в углах. Люди сидели смирно, слушали внимательно, тянули вина – не сивуху, какой место в сточной яме. И стоило ему убрать пальцы от струн, весь зал зашелся громкими хлопками – а не свистом и дурными воплями.

Гираут слышал, старшая дочь комтура скоро выходит замуж – все-таки нашли ей жениха. Он в первый раз ужасно разозлился, когда вдруг узнал, что прошлый умер – и стоило же убивать Йеманью, чтобы все равно его не получить? Тогда он начал петь.

Теперь же этой девке, им попорченной, нашли кого-то нового, и промолчать было уж невозможно.

Он знал, что всем известно, что же значит липа, и знал, что все поймут, о ком поет заезжий миннезингер, отвечающий всегда одно: иду из Линденау. Знал – и поэтому теперь еще старательнее взялся петь. Пусть каждый знает. И пусть девка получает все, что может получить.

И каждый раз, рассматривая зал, он улыбался – но не только лишь из мстительности. Еще и потому, что с грустью понимал: никто и никогда не вспомнит, что была и третья дочь. И уж тем более не догадается, что песня-то на самом деле про нее. И про него.

Он не забыл свою лебедушку. И не забудет.

Глоссарий

Ко́мтур – должностное лицо, управляющее ко́мтурством – одной из административных единиц в составе орденского государства. Комтуры избирались конвентом на заседании капитула.

Миннези́нгер – средневековый поэт-музыкант, чаще всего происходящий из рыцарского сословия. Поэтов-музыкантов из бюргеров называли майстерзингерами.

Фиде́ль – струнно-смычковый музыкальный инструмент, широко распространенный в средневековой Европе.

Хемд – нижняя нательная рубаха.

Пфле́гер – в орденском государстве: должностное лицо, отвечающее за защиту замка, подчиняющееся комтуру.

Ли́шке – поселок с трактиром, населенный ремесленниками и торговцами, но не являющийся деревней. Обычно располагался возле орденского замка и со временем мог получить городское право.

Ре́мтер – общее помещение, выполняющее функции столовой и гостиной в религиозных общинах (монастырях, рыцарских орденах).

Нервю́ра - выступающее ребро готической стрельчатой арки.

Компа́н - должностное лицо, исполняющее обязанности секретаря.

Конвент - все рыцари, состоящие на службе и живущие в одном замке. Также к ближайшему конвенту чаще всего относились рыцари, служащие при небольших укреплениях.