Лебединое озеро: Сердце Нила

Темная ночь опустилась на Та-Кемет[1], окутывая спящие земли 17-го нома[2] мягким звездным покрывалом. Солнце давно уже скрылось за горизонтом, и лишь свет луны, серебрясь, ярко освещал ступеньки старого полузаброшенного храма, который, будто грозный страж, возвышался над городом, служа молчаливым напоминанием о прошедших временах. Но даже утративший былой лоск, прежнего величия он не растерял и всё так же привлекал внимание редких прохожих, навевая атмосферу благоговейного страха и невольного уважения к божеству, которому был посвящен.

Перешептываясь и с опаской косясь на монументально возвышающееся над городом здание, люди шли мимо, стремясь поскорее попасть в свои дома; амулеты и защитные знаки были наготове — так простые жители боялись этого места. Никто не понимал, почему номарх[3] до сих пор не приказал снести сей пережиток стародавних времен прочь и возвести на его месте что угодно — да хотя бы очередной храм Амону! Толку было бы гораздо больше; столько места под хозяйственные нужды, а главное — минус средоточие зла.

Люди боялись того, что хранили эти стены, но всё, что они могли делать, это молча обходить древнее здание стороной и молиться. Молиться о защите и о том, чтобы номарх наконец-то принял свое веское решение в пользу сноса мозолившего глаза строения ушедшей эпохи. Поговаривали, что всё это как-то связано с младшим сыном правителя, и что сей старый храм зиждется на своем привычном месте только благодаря его непосредственному вмешательству; впрочем, то могли быть лишь пустые слухи и догадки, распускаемые сплетниками и завистниками. Ведь юноша вскоре должен был принять на себя дела и обязательства своего отца, а также непосредственное управление номом.

Сюда давным-давно не ступала нога ни единого человеческого существа. Ну, разве что, кроме...

Девушка лет двадцати пяти на вид спокойно вышагивала по узким храмовым коридорам, разрушая привычную, скопившуюся за мрак столетий тишину. Выщербленная каменная крошка мерно пела под ее расшитыми драгоценными камнями сандалиями, осторожно ступающими по мраморной поверхности пола. Свеча, которую несла девушка, озаряла ее красивое холеное лицо, отбрасывая на него оранжевые блики, придавая тем самым зловещий и загадочный оттенок. Длинные темные волосы свободно покоились на размеренно вздымающейся груди; Сешафи не стригла их, в отличие от других жриц, и не носила парики, предпочитая общепринятым правилам естественность и бунт.

Но и жрицей в привычном понимании слова она не была. Среди величественных колонн, украшенных расписными иероглифами, девушка всегда чувствовала себя своей, нежели среди людей, находя в служении покой и умиротворение, которых так не хватало в жизни. Несмотря на ходившие о ней и ее божестве слухи.

Золотистый анкх[4] на шее приятно холодил кожу, обжигая. Улыбнувшись своим мыслям, Сешафи сжала его ладонью. Скоро, совсем скоро она придет, и тогда...

Приблизившись к храмовому алтарю, девушка зажгла от своей свечи заранее выстроенный внизу целый ряд таких же и, поставив последнюю в центр, отошла на несколько шагов назад. Искусно выложенные в ряд на жертвенном столике подношения для ее повелителя — грозного бога, коему боялись поклоняться простые смертные, но только не она, Сешафи, — источали аромат и будоражили разум. Девушка вновь улыбнулась и, взглянув на возвышающееся над алтарем каменное изваяние божества, опустилась на колени, воздевая руки к небу.

— О Господин Юга, Повелитель Пустыни и Владыка Чужеземных Стран, приди ко мне и вкуси мои дары!..

Тишина, нарушаемая лишь мелодичным звучанием произносимой нараспев молитвы да редким шорохом песков по мраморному полу храма. Легкий ветерок сквозит по древним стенам, играя с облупившейся каменной крошкой; на первый взгляд кажется, что ничего не происходит, но...

Мгновение — и жрица уловила четкое, осязаемое до дрожи ощущение присутствия в пустынном доселе храме. Только вот... какое-то... странное? Словно... приближающееся издалека?

— Это ты, о мой Повелитель? — благоговейно прошептала девушка, чуть дыша. Она не торопилась подниматься — по правилам ритуала было еще рано. Но всё же...

Сешафи не боялась божества, которому служила. Входя с ним в контакт на протяжении долгих лет, жрица ощущала его как свое, родное. Словно отца или мать. Но сейчас ощущения были довольно странными, точно на месте приятных клубящихся песков зародился какой-то неясный, потаенный огонек тьмы, завивающийся узорчатым червем, и...

Раздражение вперемешку с предвкушением чего-то... низменного? Страх?

Девушка мгновенно вскочила на ноги, сжимая в руках кинжал.

— Кто ты, посмевший осквернить стены этого священного храма своим присутствием? — гневно вопросила жрица, взирая в темноту. О, нет, то был не тот, к кому она взывала! То был лишь жалкий смертный из числа людей, и он подсознательно ее боялся. Да не столько саму Сешафи, сколько ее бога, хоть и пытался это скрыть за напускным спокойствием. — Уходи прочь, и тогда я сохраню твою жалкую жизнь!

Гомерический хохот огласил стены храма, отражаясь от них безумным эхом.

— Сейчас узнаешь, — мрачно пообещал зловещий шипящий голос, и точно темная вуаль протянулась во все стороны, обволакивая время и пространство. Свет свечей ярко вспыхнул, озаряя лицо Сешафи ослепительными багровыми всполохами; девушка не успела и пикнуть, как в следующую секунду ее обвили ласковые, нежные в своем удушающем объятии щупальца тьмы. Кинжал выпал из рук жрицы, металлическим звоном отдаваясь в сознании; алая вспышка — и...

Спустя мгновение из сгустившейся темноты на свет вышел мужчина. Старый, неказистый и лысый, одетый в перекинутую через плечо потрепанную накидку, он сгреб в охапку лежащую бездыханно на полу белую лебедку с маленькой диадемой на голове и, едко усмехнувшись, поднял валяющийся там же, рядом, кинжал.

— Теперь Я — твой повелитель, — припечатал старик с диким хохотом и, на всякий случай засунув голову новоявленной птицы под крыло, направился прочь из храма.

* * *

— Эх, до чего же надоели все эти празднества и заботы! — Младший сын номарха, Рамсес, шумно откинулся на расшитые золотом подушки, лениво воззрившись на только что принесшего мед и пиво слугу. Танцовщицы плавно проплывали перед взором, развлекая присутствующих; золото браслетов звенело, вино лилось рекой, а приятное звучание флейт и арф услаждало слух. Вот только в глазах юноши сквозила скука, а в душе царило нежелание оставаться здесь еще хоть на минуту.

Сегодня во дворце правителя был очередной пусть и небольшой, но пышный по меркам важного чиновника праздник. Далила, двоюродная сестра и по совместительству нареченная Рамсеса, отмечала свое восемнадцатилетие, и даже несмотря на то, что старшего брата юноши не так давно на охоте задрал кабан, празднества решили не отменять. Почившему Радамесу воздали должные почести и, погоревав какое-то время, сменили траур на привычные одежды. В конце концов, жизнь не заканчивалась со смертью наследника, у номарха был еще один сын.

Вот только Рамсес не очень радовался возникшей перспективе получить владение номом, а с ним — все дела и обязательства своего отца в безграничное пользование...

— Понимаю тебя, мой сиятельный друг, — Джунаид, меджай[5] и по совместительству побратим юноши, коварно улыбнулся, взяв с блюда виноград и, вкусив его брызнувший медовым соком плод, блаженно прикрыл глаза, запивая угощение вином; юноша был уже немного пьян, а потому его тянуло на философские беседы. — Скакать на коне в пылу битвы куда интереснее, нежели сидеть в своем кабинете и решать дела простых граждан. Но насчет празднеств я бы поспорил. Отдыхать и расслабляться порой тоже нужно, иначе можно потерять всё удовольствие от жизни.

Интригующе улыбнувшись, Джунаид подмигнул другу и, вновь сделав изящный укус, принялся обгладывать сочную виноградную ветвь. Знойные дары Осириса человечеству разморили юного меджая, унося того в страну блаженства и удовольствий, чего нельзя было сказать о Рамсесе; младшему сыну номарха кусок в рот не лез, настолько всё опостылело.

— Да, но не когда праздники настигают тебя каждый день, — возразил своему другу Рамсес. Почивший Радамес был великим воином, но даже он пал под натиском дикой черной свиньи, не сумев ее одолеть. А голова ненавистного... и в то же время обожаемого зверя, унесшего жизнь его брата, теперь висела на стене как трофей, приколоченная к выпиленной доске, сверкая огромными клыками.

Рамсес сразил кабана в честном поединке, мстя за жизнь убитого родственника, но чувства после этого у младшего сына номарха остались двойственные. Минус брат, плюс гора мяса на обеденный стол. И плевать, что это зверь, есть которого по религиозным соображениям было не положено. Зато вкусно.

— Так сходи на улицу, проветрись, — беспечно предложил ему друг; щеки Джунаида уже порозовели от выпитого вина и хорошей пищи. — Можешь даже на охоту, вдруг еще какого кабана добудешь?

Заливисто хохотнув, меджай поманил к себе одну из танцовщиц, которая, жеманно хихикая, тут же села к нему на колени, обвивая его плечи своими нежными ладонями. Рамсес, взглянув на друга, лишь пожал плечами.

— Пожалуй, ты прав. Пойду проветрюсь, — сказал юноша и, встав с дивана, потянулся. Шпильку про кабана он проигнорировал; в другой раз младший сын номарха непременно бы завелся и начал выяснять отношения, но смысл — друг был пьян и говорил всё, что заблагорассудится, а завтра об этом даже не вспомнит. К тому же портить праздник присутствующим Рамсес не хотел.

Пробравшись мимо танцующих, юноша вышел во двор. Закатные сумерки еще не тронули небосвод, но пара ранних звездочек уже показалась на горизонте. Что ж... время развеяться еще есть, а там про него, даст Амон, вообще забудут.

Летний сад, пестрящий своим убранством и обилием фруктовых деревьев; витающее в воздухе изобилие изысканных ароматов, так и бьющих в ноздри; переговаривающиеся под раскидистой яблоней гости с бокалами вина... Кивнув приехавшим на праздник знатным персонам из самой столицы, Рамсес свернул к конюшне. Всё, что могло его сейчас взбодрить и отвлечь, это небольшая верховая прогулка.

Боевой жеребец издал легкое приветственное ржание, завидев хозяина, и юноша, взяв поводья, вывел породистого вороного рысака из стойла. Рамсес занес было ногу, готовый вскочить в стремя, как вдруг...

— Уже уходишь? — На юношу внимательно, каким-то странным изучающим взглядом смотрела Далила — сегодняшняя именинница, а по совместительству его двоюродная сестра и невеста. Светлые волосы девушки были собраны в замысловатую прическу и украшены золотой диадемой с изумрудными каменьями; длинные серьги свисали вниз, обрамляя красивое, будто выточенное из мрамора, лицо и оттеняя его тонкие черты. Яркий салатовый калазирис[6] с орнаментом и праздничный усех[7] довершали образ.

Рамсес неслышно вздохнул и мысленно шлепнул себя рукой по лбу. То, что именинница может прохаживаться где-то здесь, неподалеку, он не учел.

— Да, хочу немного развеяться, прежде чем праздник кончится, — проговорил юноша, искренне надеясь, что девушка не задержит его надолго. Далила была редкостной красавицей — нежной, как Хатхор, и любящей, как Исида. А своей грацией напоминала лебедя... кажется, стайка их недавно прилетела на воды Итеру[8] и гнездилась там. Вот бы подстрелить хоть одного!

— Хорошо, — девушка мило улыбнулась и, ласково чмокнув юношу в щечку, отстранилась. Взгляд ее, теплый и заботливый, на мгновение омрачился легкой тенью беспокойства; впрочем, Рамсес этого не заметил, увлеченный своими мыслями о грядущей охоте. — Не задерживайся долго.

Улыбнувшись, юноша рассеянно кивнул невпопад и, наспех подарив невесте ответный поцелуй, вскочил на коня, уносясь вдаль от своих проблем и обязанностей.

Да, что ни говори, а почивший Радамес своей гибелью подложил ему грандиозную свинью... во всех смыслах. Рамсес сразил кабана в честном поединке, спасая собственную шкуру, а получил лавры героя. Да только вот... Не очень-то ему хотелось власти, как и женитьбы вкупе с нежданно-негаданно привалившей ответственностью. Всё, чего желал младший сын номарха — это скакать на своем верном боевом жеребце во весь опор, что юноша сейчас весьма успешно и делал.

* * *

«А вот и наши птички», — думал Рамсес, подкрадываясь к месту, где по вечерней Итеру плыла стайка белых лебедей. Отпустив верного скакуна в поля и взяв притороченный к седлу арбалет, юноша долго наблюдал за тем, как прекрасные птицы садятся на воду и о чем-то оживленно переговариваются друг с другом. Его внимание привлекла лебедь с золотистой диадемой на голове; наверняка королева этих общипанных куриц. Решено, она-то и будет первой!

Слетевшая с тетивы стрела запела в воздухе, пронзая ткань времени и пространства. Загоготали встревоженные лебеди, вздымаясь с места; затрепетали их крылья, вознося священных птиц в полет подобно великому Гору. А знатная лебедь... хмыкнула?.. да нет, не может такого быть! — и, неожиданно перехватив пущенный в нее снаряд смерти — так, что только красный клюв мелькнул в воздухе — взлетела и на крыльях возмездия устремилась к весьма опешившему юноше, хватавшему ртом воздух, будто вытащенная из воды рыба.

Рамсес не успел осмыслить происходящего — птица решительно налетела на него и всей своей небольшой массой сбила младшего сына номарха с ног. А затем грациозно, с чувством собственного достоинства слезла с его груди и, всплеснув крыльями, перевоплотилась.

Перед юношей стояла Сешафи. Сешафи, жрица злого и коварного бога, вселявшего ужас и трепет в сердца людей... А по совместительству — бывшая любовь Рамсеса.

Но почему она стала лебедем?

— И-ди-от! — смачно выплюнув стрелу из алых уст, девушка влепила младшему сыну номарха грандиозную оплеуху и, схватив юношу за плечи, настойчиво потянула его вверх. — Засунуть бы эту стрелу тебе в...

Изящные руки, украшенные золотыми браслетами, крепко, до боли впивались в его кожу идеально наманикюренными ноготками. Сешафи была так же зла, как и сильна... впрочем, не настолько, как среднестатистический кеметийский воин. Но всё же Рамсес испугался.

Ее силы? Грядущих объяснений и признания, почему он ее оставил?

«Ответственности», — предательски шепнула совесть.

— Так ты теперь служишь Гору? — неудачно пошутил Рамсес, пытаясь сгладить обстановку, но тут же съежился под уничтожающим взглядом Сешафи.

— Служу ли я Гору? И это первое, о чем ты решил спросить, увидев меня за столько времени? — Жрица злого и коварного бога демонически расхохоталась, принося леденящий мрак и копоть в светлую душу юноши, не запятнанную мраком предательства. Вернее, это он так думал. — Ты бы еще Исиду упомянул, будь она неладна...

Рамсес недовольно сморщился — о странных религиозных предпочтениях его бывшей возлюбленной только что легенды не ходили. Сам он был другого мнения об Исиде и относился к ней очень тепло и хорошо, так что в этом плане младший сын номарха никогда не понимал Сешафи. Но всё же мирился с ее взглядами на жизнь — шутка ли, ее покровитель был признанным воином, с коим хочешь не хочешь, а стоило считаться. Поэтому, неожиданно пропав из жизни взбалмошной жрицы, Рамсес ожидал чего угодно. Что на его голову падет небесная кара, в ном нежданно-негаданно придет война, а песчаные бури будут случаться всё чаще и чаще. Но нет, всё было спокойно... разве что однажды младший сын номарха целый день просидел в туалете, извергая из себя всё, что успел съесть утром, и ни на какую важную встречу не поехал, что весьма и весьма подгадило его и без того нестойкую репутацию. Помнится, Джунаид долго подшучивал — мол, это всё из-за жрицы, твоя баба тебя наказала, наслав заговор на понос, — но Рамсес не верил. Сешафи ведь и мухи не обидит; она ласковая, как Бастет, и яростная, как Сехмет... а в его жарких и страстных объятиях девушка становилась воплощением любви, будто сама Прекрасноликая Хатхор соизволила снизойти на землю во плоти. Сешафи дарила ему жаркие и пылкие ночи, полные горячей любви; Рамсес отвечал тем же, трепетно целуя горячие уста жрицы, ее грудь, тело и...

А потом сообщение о грядущей помолвке с Далилой грянуло, как гром среди ясного неба. Юноша не стал бороться за свою любовь — он просто ушел, выбрав наименьший путь сопротивления. В конце концов, он сын номарха, пусть и младший, и не мог пойти против воли отца, а Сешафи — всего лишь жрица злого и коварного бога, городская сумасшедшая, верящая в обломки разбитых легенд. Не чета ему. Так, мимолетное увлечение, не более.

И вот сейчас, бросив беглый взгляд на гневное лицо когда-то своей возлюбленной, Рамсес почувствовал, как былые чувства вспыхивают жаром. Равно как и неукротимо бушующий огонь между ног.

— Ты права. Прости. И за этот нелепый вопрос, и за стрелу, и за... — Юноша опасливо покосился на девушку, судорожно сглотнув; жар в чреслах только усилился — и, кажется, уже не его возлюбленная это заметила — вон как насмешливо зыркает карими глазами! — И за то, что ушел. Впрочем... сейчас это неважно. Что с тобой произошло, почему ты стала лебедем?

Сбивчивые слова полились наружу, будто вода из глиняной кружки. Ощущение полнейшей нелепости и недосказанности овладело храбрым воином; во рту пересохло, а язык неожиданно стал заплетаться от волнения. Рамсес потянулся к висевшей на поясе фляжке и судорожно отпил.

Да уж, вот так встреча! Незабываемая...

Сешафи едко усмехнулась, наблюдая за его манипуляциями, а затем мгновенно посерьезнела.

— Злой колдун по имени Шушу проклял меня, застав врасплох, и превратил в лебедя, — чистая, неприкрытая ярость зазвучала в голосе жрицы, звенящей сталью разрезая плотную ткань воздуха. — Те лебеди — тоже девушки. В основном из знати. Их он проклял ранее, так как они отказались прислуживать ему и выполнять все его желания. В том числе и ублажать в постели. Не смотри на меня так, — Сешафи одернула странно взиравшего на нее юношу, — я сама не знаю, зачем ему понадобилось обращать меня. Каким-то особенным богатством я не обладаю; всё, что у меня есть — это я, оставшийся от родителей дом да старый храм моего Повелителя, ничего более.

— Он застал тебя врасплох там? — не веря своим ушам, переспросил Рамсес. Сешафи всегда была внимательна в проведении своих ритуалов и никогда бы не... — Как так вышло, что ты попала?..

«К настоящему колдуну. Уму непостижимо!»

— Неважно, — фыркнула Сешафи и, потупив бесстыжие очи долу, трагически вздохнула. — Отныне надо мною довлеет заклятие. Быть мне белым лебедем до тех пор, покуда не найдется тот, кто будет готов принести клятву истинной любви пред лицом всех богов. А если предаст меня тот человек, произнеся слова измены, то быть мне птицею во веки вечные и обрести свою гибель в холодных водах Итеру. Но так как прекрасных принцев поблизости не предвидится, — жрица картинно всхлипнула, утирая несуществуюшую слезинку ладошкой, — сам понимаешь...

«Что?.. Нет-нет, этого нельзя допустить!»

— Я спасу тебя! — запальчиво выкрикнул Рамсес, ударив себя кулаком в грудь; в сердце его крепли уверенность и решимость, а огонь былой любви воспылал с новой силой, лишая остатков разума. — Обещаю, Сешафи: я освобожу тебя от чар этого проклятого колдуна, и ты будешь моей царицей!

О, как же юноша сейчас хотел Сешафи! Пылко целовать ее алые, как маков цвет, губы; касаться темных, будто ночь, волос; переплетать пальцы ее рук со своими... Изучать ладонями нежное, изгибающееся под ним, словно натянутый лук, тело... Огонь сердца затмил голос разума, и юноша только что не облизнулся, представляя, какие манящие перспективы перед ним открываются.

Сешафи неверяще улыбнулась и лишь скептически качнула головой.

— А как же Далила? — поинтересовалась жрица, изучающе взирая на своего бывшего возлюбленного из-под длинных ресниц; сомнение отразилось в ее глазах, темных, как ночное небо. — Ты ведь, кажется, с ней помолвлен...

— Далила? — фыркнул Рамсес; юноша уже и думать забыл о том, что в главном дворце нома его ждет невеста. — Да плевать я на нее хотел! Не ее я всегда любил, а только тебя, и теперь я это понял! Жаль, что прошло столько времени, но теперь всё будет иначе, обещаю...

Тишина. Слетевшее с уст обещание капает, словно дождь, в реку слов и несбыточных мечтаний. Превращаясь в пар... Но Рамсес в этот раз настроен действительно серьезно. Почему же Сешафи ему не верит?!

Легкая тень печали тронула уста девушки.

— Да, — наконец, размеренно выдохнула жрица, нарушая повисшую в воздухе тишину, и Рамсес возликовал в предвкушении, — всё будет иначе. Ты уж постарайся.

Бархатный силуэт сумерек коснулся земли, укрывая ее нежным сонным покрывалом. Ало-фиолетовая заря застилала небосвод томным заревом, знаменуя время великих перемен; гонцы Нефтиды бежали по небосклону — яркие, красочные оттенки наступающего заката. За спиной Сешафи неожиданно взметнулись два изящных крыла; секунда — и вот уже белая лебедь парит в воздухе, что-то неистово гогоча. Что именно, младший сын номарха не разобрал — да и не знал он птичий! — но ему явственно послышалось: «Мудак ты и сволочь, Рамсес».

«Показалось», — решил юноша и, проводив улетающую вдаль лебедь долгим взглядом, заливисто свистнул. Спустя мгновение верный боевой скакун уносил своего седока прочь, всё дальше от места внезапной и весьма неожиданной встречи...

* * *

В последнее время Рамсес ходил чернее тучи. Младший сын номарха не оставлял идеи расколдовать Сешафи, но, как назло, заботы сыпались одна за другой. То верный конь в неудачном прыжке повредил ногу, и за ним теперь был нужен уход да уход; то обнаглевшие крестьяне требуют хлеба и денег, да еще и так яро, как будто он им всем должен; то ночью на поле поймали разворовывавшего посевы преступника, а потом выяснилось, что это чучело — притащившие его люди были в изрядном подпитии после обильных возлияний... Кто-то мумифицировал брата и не мог выполнять свои непосредственные обязанности в должной мере, кого-то укусил крокодил, оттяпав полноги — так, что незадачливого работника пришлось экстренно конвоировать к суну[9]... Словом, Рамсес был не в духе и постоянно на всех срывался. А еще эта Далила! Невеста с каждым днем раздражала незадачливого жениха всё больше и больше; младший сын номарха уже не мог видеть перед собой эти светлые волосы, этот ласковый, будто у доверчивой собачонки, взгляд, слышать трели этого изрядно опостылевшего за долгие дни голоса...

А ведь скоро день свадьбы.

— Милый, взгляни, — девушка прихорашивалась перед зеркалом, примеряя обновки, — как думаешь, какой усех надеть, этот или этот?

— Оба. Желательно сразу и без разговоров, — раздраженно проворчал Рамсес; мысли его витали далеко, в очередных делах и заботах. Буквально только что ему сообщили, что целая бригада рабочих ушла в запой, так что строительство нового дворца для будущей семьи номарха — то есть, его — затягивается на неопределенный срок. Рамсес злился и чуть ли не метал из глаз молнии, но всё, что он мог сделать, это приказать всыпать проштрафившимся бедолагам палками и велеть им проспаться.

— Всё думаешь о ней? — Далила повернулась к юноше, даже не взглянувшему в ее сторону; сейчас волосы будущей жены Рамсеса были собраны в простую, но изящную косу, перевитую золотыми нитями. Голову венчала золотистая же диадема с большим рубином посередине — точно таким же, как на одном из ожерелий, только поменьше. Праздничный светлый калазирис с орнаментом довершал дело.

— О ком — о ней? — раздраженно буркнул Рамсес, заглядывая в свои бумаги.

Далила отошла от зеркала и, положив сапфировый усех на диван, приблизилась к своему будущему супругу.

— Знамо о ком. О Сешафи, — молвила она, и звук этого имени пронзил Рамсеса, будто обоюдоострый кинжал или разряд молнии. — Я всё понимаю, и если ты захочешь, я...

Но юноша не желал слушать.

— Молчать! — взревел он, и девушка, оторопев, умолкла в замешательстве. — Я не желаю слушать твои догадки и домыслы! Убирайся, пока я не велел скормить тебя псам!

Далила молча взглянула на своего жениха, и глаза ее были полны едва сдерживаемых слёз.

— Как прикажет мой господин, — девушка медленно скрылась за дверью, а затем, аккуратно прикрыв ее, бросилась бежать. Звук торопливо спускающихся сандалий раздавался на лестнице, но вскоре и он стих.

Рамсес плюхнулся на диван и устало выдохнул. Видят боги, он не хотел срываться на Далилу, но она сама вывела его из себя. Несносная девка! Всыпать бы ей палок, да жаль, убежала. А сам Рамсес уже остыл. Наверное. Впрочем...

Ничего, скоро всё это закончится. Нужно лишь пережить сегодняшний праздник, устраиваемый в честь... а пес его знает чего! Приедут важные гости из-за рубежа поздравить с будущей свадьбой; это всё, что запомнил младший сын номарха — юноше было не до того. К тому же его тяготило обещание, данное Сешафи...

В другой раз Рамсес наплевал бы на обязательства и забыл о незавидной участи одинокой девушки, превращенной прихотью судьбы в птицу. Но не сейчас.

* * *

— Друг мой, да ты сегодня в ударе, — расположившийся с удобствами на расписных подушках Джунаид заразительно улыбнулся и, взяв с принесенного смазливой служанкой блюда яблоко, подкинул его в воздухе. — Устроить такой пир на весь мир... я тебя не узнаю́.

Что правда, то правда — сегодня Рамсес и его семья постарались на славу. Прибывшие со всех уголков страны и даже из-за границы гости не уставали нахваливать изысканные яства, дорогие вина и радушие хозяев. Но, по правде говоря, бо́льшая часть хлопот свалилась на хрупкие плечи Далилы и ее слуг; юноша не особо участвовал, лишь разослал приглашения с голубиной почтой да отдал соответствующие приказы об организации торжества, а после уехал на охоту, где подстрелил несколько куропаток, коих благополучно зажарили к ужину и подали на праздничный стол. Словом, младший сын номарха постарался облегчить себе задачу как мог. И теперь он сидел рядом с другом, вкушая свежеприготовленные блюда, да лениво наблюдал за изысканно выплясывающими танцовщицами.

— Смог и организовал. Я не только на коне скакать умею, — ворчливо отозвался Рамсес. Юноше было скучно — впрочем, как и всегда на таких мероприятиях. Ну хоть еда вкусная, и то прекрасно; жаль, что не кабан, но тоже неплохо.

— Правильно, мой друг. Я тоже не только на коне могу, — меджай интригующе улыбнулся, притягивая к себе очередную смазливую танцовщицу и что-то шепча ей на ушко, отчего девушка смущенно захихикала, заливаясь ярким румянцем. Рамсес мысленно хлопнул себя по лицу, а Джунаид, ненадолго отвлекшись от своей пассии и бегло окинув взглядом зал, продолжил:

— Кстати, где Далила? Давно ее не видел.

— Вроде была на кухне, — пробормотал Рамсес, невольно проследив за взором друга и не обнаружив знакомых светлых локонов в толпе. А действительно, что-то и правда его невесты не видно среди присутствующих. Кажется, только недавно светловолосая девушка была в поле зрения, принимая гостей, но сейчас она словно куда-то испарилась. Впрочем, Рамсес не волновался — мало ли куда могла отойти его невеста, занятая светскими разговорами.

— М-да... — Джунаид покачал головой и разочарованно цокнул языком; его ладонь плавно коснулась плеча танцовщицы, размеренно его поглаживая. — Ты вообще уделяешь ей внимание? Смотри, а то, не ровен час, убежит от тебя и даже не посмотрит, что ты сын номарха. Импотенты и отлынивающие от супружеского долга мужья никому не нужны.

Меджай весело расхохотался, довольный сказанным, и притянул к себе девушку, сливаясь с ней в страстном поцелуе. А Рамсес не обратил внимания на обидную шпильку и с удивлением подался вперед — перед взором юноши в толпе танцующих гостей неожиданно появилась ОНА.

Длинные темные волосы, развевающиеся, будто от дуновения малейшего ветерка, хотя в зале было душновато из-за обилия присутствующих и ароматических благовоний, коими Далила и ее служанки щедро окурили помещение. Темно-карие глаза, взирающие дерзко и уверенно — так, будто во дворец номарха вошла не менее, чем царица — грациозная, властная и прекрасная. Алые губы, так и просящие поцелуя... Рамсес ненадолго задержал на них свой взгляд, перемещаясь ниже. Золотой усех, украшенный рубинами... младший сын номарха аж ненароком облизнулся, предвкушая, как снимет его со своей пассии вместе с калазирисом и предастся с ней долгим ночным утехам. Калазирис же, странно... черный? — довершал дело, притягивая взгляд своей элегантностью.

В другой момент выбор цвета насторожил бы Рамсеса — его бывшая возлюбленная редко надевала такие наряды, мотивируя это тем, что с Осирисом у нее ничего общего нет и никогда не будет. Однако сейчас младшему сыну номарха было не до этого, настолько красива была прибывшая во дворец девушка.

Присутствующие ахнули, расступаясь и давая дорогу нежданной гостье; по залу поползли шепотки. Люди тихонько переговаривались, глядя на вошедшую. А девушка, подойдя к Рамсесу, протянула ему руку и, обольстительно улыбнувшись, молвила:

— Потанцуем, мой повелитель?

Юноша торопливо облизнул пересохшие губы.

— Да... Да, конечно, — выдохнул он, поднимаясь. На них отовсюду смотрели несколько пар глаз, но Рамсесу было уже плевать — юноша торопливо закружил свою нежданную возлюбленную в захватывающем танце, уносящем в мир грез. Громче заиграла музыка; с присвисточкой звучали флейты, выводя замысловатые коленца; арфисты мерно перебирали струны, создавая мелодию любви. Присутствующие, словно очнувшись от внезапного сна, разбились по парам, присоединяясь к будущему номарху и странной гостье, а Рамсес, не находя себе ума от счастья, прошептал:

— Сешафи... Ты пришла...

Девушка лишь улыбнулась и, ничего не говоря, обвила его шею руками. А Рамсес, слегка раскрасневшийся от танца и выпитого ранее бокала вина, прошептал:

— Прости... Я должен был прийти раньше, но не смог... У меня было множество дел, но среди них... я никогда не забывал о тебе...

Жрица вновь улыбнулась; в глазах ее промелькнул легкий оттенок печали, но юноша этого не заметил. Ритм барабанов сводил с ума, создавая сакральность мотива, а благовония дурманили разум, будто мак. Что ж... Рамсес готов, он готов сделать то, чего так жаждал всё это время!

— Любовь моя, — словно в бреду, прошептал юноша, наклоняясь ближе к девушке — так, что она могла слышать его горячее дыхание. — Здесь и сейчас, перед лицом всех богов, я клянусь в моей безграничной любви и верности к тебе. В том, что мне нужна лишь ты одна, и ни в кого другого я больше не влюблюсь, как и не посмотрю ни в чью сторону. Да будет так! Дуа[10] Неберджер[11]!

Мгновение — и яркая серебристая вспышка озарила комнату. Рамсес зажмурился, выпуская из объятий возлюбленную, а спустя мгновение...

Вздох полнейшего шока и неверия прокатился по залу. Ведь перед ошарашенными гостями стояла... Далила в черном калазирисе!!!

— ДАЛИЛА, ЧТОБ ТЕБЯ АПОП ПОБРАЛ!!! — На юношу было страшно смотреть; сейчас младший сын номарха походил на кого угодно, но только не на человека — так он был зол в гневе. — ЧТО ЭТО ТЫ УЧУДИЛА?!!

Девушка попятилась назад, втягивая голову в плечи, словно стараясь стать меньше и явно ожидая самого худшего:

— Я знала, кого ты любишь на самом деле, о Рамсес, — печально проговорила она; слова невесты звучали грустно и искренне, осколками невыплаканных слёз капая из уст и безжалостно вонзаясь в душу юноши, словно тысячи кинжалов, от которых нет спасения. — Всегда знала. Женское сердце ведь не обманешь... Я решила проверить, так ли это, и остались ли у тебя еще ко мне чувства. Но... их нет. Ты, Рамсес, предатель и лжец.

Кровь прилила к голове в приступе гнева. Не помня себя от ярости, юноша подскочил к Далиле и хотел было ударить ее наотмашь, со всей дури, как вдруг его руку перехватил Джунаид.

— Не опускайся еще больше, чем уже успел сделать, друг, — в глазах меджая остро заточенной сталью сквозил холод, и даже то, что приятель Рамсеса уже успел изрядно принять на грудь, не умаляло его силы — как и того, что воин уверенно держался на ногах. — Все мы уже узрели истину. А женщин бьют только мудаки и сволочи.

— Да пошел ты! — Рамсес раздраженно толкнул друга в грудь — так, что тот покачнулся на месте, но всё же устоял на ногах, — и выбежал прочь из дворца. Единственной мыслью, пульсировавшей сейчас в его голове, было лишь одно имя.

«Сешафи. Сешафи...»

* * *

— Ты изменил мне, — в глазах Сешафи сквозила грусть.

Жрица стояла на берегу закатной Итеру в окружении своих подруг-лебедиц; голос ее был печален и тих — так не похожий на обычно игривый и насмешливый голос девушки. Рядом с ними стоял старый лысый мужик в потрепанной накидке — очевидно, тот самый злобный колдун Шушу, возжелавший устроить себе гарем, да так в этом и не преуспевший. В руках его был кинжал — судя по всему, заклинатель планировал убить Сешафи, а потом сбросить ее бездыханное тело в воду. Старик крепко держал девушку за руку; лебедки возмущенно гоготали, но ничего поделать не могли.

Рамсес горестно вздохнул — опять он накосячил, да еще и в такой ответственный момент! Но юноша отчаянно желал всё исправить...

— Я... не знал! — второпях выкрикнул младший сын номарха, и его горестный крик разнесся по окрестностям подобно отверженной песне. — Я не виноват! Далила приняла твой облик, а я подумал, что это ты, ну и...

Сешафи странно взглянула на юношу, повелительным жестом останавливая его торопливо изливающиеся речи.

— Значит, не настолько сильно меня любил, раз не смог отличить настоящую от фальшивки, — с горечью произнесла она, раня юношу вглубь, в самое сердце, отчего тому захотелось взвыть на луну подобно волку. Но... — Впрочем, чего еще следовало ожидать? Ты всегда был отъявленным лжецом, Рамсес. Даже тогда, когда мы любились в храме Амона, я это чувствовала. Как любая другая женщина. Нас не обманешь, Рамсес. Мы всё видим, но частенько закрываем глаза на происходящее...

— Эй, голубки! — Шушу грубо дернул девушку на себя, прижимая кинжал к ее боку. — Кончайте выяснять отношения, ритуал ждет!

Сешафи даже не оглянулась на колдуна.

— Погоди, дай мне договорить, прежде чем я заберу эти мысли с собой в могилу, — интонации девушки сочились презрением, но, тем не менее, Шушу кивнул и даже, кажется, слегка ослабил хватку. Рамсес навострился — это могло быть хорошим моментом, чтобы... — Колдун знал, что каждую ночь я совершаю богослужения в старом храме своего повелителя. И нанес удар, грубо прервав ритуал. Я не смогла завершить церемонию, ну, и...

Короткий меч неожиданно просвистел возле самого уха девушки. В ту же секунду Сешафи ловко извернулась и выбила уже свой кинжал из рук колдуна; с силой ударив старика в грудь, жрица повалила его вниз, на стремительно остывающий песок.

— Умри, — выдохнула она, придавливая своего мучителя к земле. В руках девушки блеснул клинок.

Показалось ли Рамсесу, что на мгновение в голос его возлюбленной проникли чуждые, металлические нотки?.. Впрочем, интонации жрицы тут же заглушил гогот белых лебедей, возмущенно затрепетавших крыльями.

— Сешафи... Нет! — жалобно проблеял Шушу, прикрывая лицо и грудь руками. Но девушка, занеся клинок, неожиданно остановилась.

— Сестры, он ваш, — произнесла жрица, слезая с колдуна, и демонически расхохоталась, глядя, как стая белых лебедей, встрепенувшись, налетела на лежащего на земле старика, возмущенно шипя и терзая его клювами. Шушу пронзительно завопил, но его предсмертный крик потонул в гоготе птиц и ворохе вздымающихся повсюду белых перьев, обагряемых кровью.

Несколько мгновений — и всё. От колдуна осталось лишь окровавленное тело в потрепанной накидке. Оторопевший Рамсес молча взирал на раскинувшееся перед ним зрелище; с одной стороны, он понимал Сешафи и так же отчаянно желал смерти колдуну. Потому юноша и швырнул в него меч, улучив момент, когда Шушу немножко расслабился, слушая неторопливый рассказ жрицы. Но с другой стороны...

Сешафи была опасной. И в то же время — неимоверно притягательной...

— Кажется, всё, — неуверенно подал голос юноша, взирая на девушку, которая не торопилась поднимать на него взгляд очей своих. — Проклятие спало, колдун мертв, а мы теперь можем жить долго и счастливо, ни от кого не скрываясь, и...

— Погоди, — прервала его Сешафи, и стая белых лебедей окружила ее, будто жрица действительно была их негласной королевой... предводителем... да кем угодно. — Кажется, твоей подружке тоже есть что сказать.

Из-за раскидистой акации медленно вышла светловолосая девушка, сжимая в руках кинжал.

— Далила?! — возмущенно прорычал Рамсес; в его памяти всё еще было свежо мгновение, когда невеста опозорила его перед гостями, уличив в неверности. — Что ты здесь делаешь?!

Девушка грустно воззрилась попеременно то на юношу, то на жрицу; лицо Далилы было печально, а глаза полны слёз.

— Я пришла рассказать правду, — тихо, будто тростник, прошелестела она; сейчас будущая жена Рамсеса больше была похожа на призрака, нежели на живое существо. Но младший сын номарха взирал на нее, полный гнева, и ничего не замечал. Сешафи же смотрела спокойно, внимательно, будто изучала... И казалось, ничто не способно поколебать ее уверенность.

— Я знала, что когда-то, до меня, Рамсес любил другую. Жрицу бога, имя которого в наших краях произносить не принято, — девушка шмыгнула носом и вздохнула. — И я решила проверить. Когда-то давно, в детстве, я посещала храм Нефтиды и всем сердцем ее полюбила. Светлый цвет волос у меня не просто так — я решила его изменить, дабы стать ближе к своей богине. Так что... Не буду ходить вокруг да около, — торопливым движением руки Далила смахнула орошающие ее прекрасное лицо слёзы, — моя богиня научила меня многому. В том числе и как принять облик другого человека...

— Довольно! — прорычал Рамсес; юношу уже порядком начинал доставать весь этот сыр-бор. — Я понял твои далеко идущие намерения, и за содеянное ты получишь сто ударов палками, когда мы вернемся во дворец. Ну, а теперь сгинь с глаз моих! Нас с тобой больше не роднит ничто, кроме того, что ты дочь моего дяди, всё!

Но Далила, вопреки ожидаемому, даже не шелохнулась.

— Не к тебе я пришла объясниться, мой друг, — печально молвила девушка, размеренно переводя свой взгляд на Сешафи, — а к ней.

ЧТО?! Такая неслыханная дерзость не должна... просто НЕ ИМЕЕТ ПРАВА ОСТАТЬСЯ БЕЗНАКАЗАННОЙ!!!

— Продолжай, пожалуйста, — спокойно молвила жрица, не сводя глаз с девушки и ее бывшего жениха, который стоял, возмущенно хватая воздух, будто выброшенная на песок рыба, и лишь с силой сжимал руки в кулаки.

Далила вновь вздохнула и с мольбой взглянула на Сешафи.

— Я... не знала, что на тебе проклятие, и что это может повлечь далеко идущие последствия, — тихо произнесла она. — Поэтому прошу: не убивай меня. Я действовала не из злого умысла, а по зову сердца, и не знала, что...

На это Сешафи лишь махнула рукой, совершая успокаивающий жест.

— Я ценю твои намерения и правду, поэтому не стану убивать тебя, — девушка удовлетворенно прикрыла глаза в знак понимания и взглянула на Рамсеса. — Ну, а ты... ты сейчас поплатишься за свое предательство.

Длинные темные волосы взвились вверх, будто от порыва ветра, хотя на небе не было ни малейшего облачка. Рамсес занервничал, переминаясь с ноги на ногу.

— Но... как же... что ты собираешься делать, Сешафи?! — выкрикнул он в пустоту, пока жрица четким, размеренным шагом приближалась к нему, сжимая клинок в руке. — Я же спас тебя от колдуна... я помог ему умереть... я...

— Как много выспренного «Я» — и как мало дел, — медленно, с расстановочкой проговорила девушка, остановившись на небольшом расстоянии от юноши и убирая клинок в висящие на поясе ножны. Рамсес уже ничего не понимал — Сешафи вела себя слишком непредсказуемо и безумно. То она хочет его убить, то играет, как кошка с мышкой... А Далила стоит себе на своем месте, сжав оружие в руках, и только утирает катящиеся по лицу слёзы, ничего не делая. Тьфу! От нее вообще никакого толку.

«Бесполезная женщина, — предательской волной прокатилось в мозгу Рамсеса. — СОВЕРШЕННО бесполезная...»

Погруженный в свои мысли, он не заметил, как Сешафи что-то страстно, с любовью и придыханием, прошептала, сводя ладони вместе в молитвенном жесте. А спустя мгновение...

— НЕ-Е-ЕТ!!! — испуганно прокричал младший сын номарха, в ужасе глядя на свою бывшую возлюбленную, и отстранился назад, совершая защитные пассы. — Сгинь! Сгинь!!!

А Сешафи тем временем лишь плотоядно улыбалась, подходя ближе. В ярком свете сияющей на небосклоне луны волосы и глаза жрицы казались... красными, как кровь... а ее запястья, будто самые дорогие браслеты, обвивали любовно струящиеся по нежной коже пески.

Рамсес понял. Он всё внезапно понял...

— УМРИ, ПРЕЗРЕННЫЙ, — громыхнула девушка, и это был не голос той, которую любил юноша и кого вожделел в страстных любовных муках. Этот голос — металлический, с острыми стальными нотками, НЕЗЕМНОЙ... о, Рамсес ЗНАЛ, КТО говорит с ним...

Тот, КОМУ принадлежал этот тембр, не прощал предателей. Ни за что и никогда.

Медленно ладони жрицы сомкнулись вместе, а затем порыв песков захлестнул юношу, взвихряясь вокруг него. Рамсес страшно закричал, но из эпицентра бушующего торнадо не донеслось ни звука. В ужасе он смотрел на Сешафи, свою Сешафи, понимая, что жить ему осталось недолго... Колкие песчинки забивались повсюду, не давая дышать; воздух в легких заканчивался, не оставляя ни малейшей надежды на благоприятный исход... В отчаянной попытке сделать еще хотя бы вдох юноша прижал руки к горлу, словно стремясь сбросить с него безумную удушающую хватку, но в ответ услышал лишь громкий демонический смех.

А вскоре его поглотила тьма.

* * *

— Ну вот и всё, — сказала Сешафи и, пнув сандалией лежащий на прибрежном песке труп своего бывшего возлюбленного, плюнула на него для острастки. — У этой сказочки мог быть совершенно другой конец, но какой получился — такой получился. Не так ли, Далила?

Светловолосая девушка, стоявшая тут же, поодаль от жрицы, с опаской кивнула:

— Верно. И этот мужчина, к сожалению, его заслужил. Стремился усидеть на двух стульях... в итоге ни любви, ни жизни.

Сешафи размеренно кивнула в ответ; на лице девушки сквозила задумчивость:

— Хопе́ш[12] есть? — отрешенно проговорила она; в ее голосе по-прежнему звучали те металлические нотки, так напугавшие Рамсеса. Но, в отличие от юноши, враждебности к себе Далила не ощущала.

— Зачем? — испуганно спросила бывшая невеста; на ум приходил только один ответ, и он ее, признаться, не радовал.

Сешафи взглянула на собеседницу, и широкая плотоядная улыбка обагрила ее уста:

— Как зачем? Конечно же, расчленить во славу моего повелителя, засунуть в сундук и сбросить в реку, — произнесла жрица — так, что Далила едва не подавилась слюною и невольно попятилась прочь от обезумевшей последовательницы бога, имя которого в их краях произносить было не принято. — Успокойся, шучу. Больно он мне сдался — время на него тратить. Лучше помоги мне перенести его в реку, а там, глядишь, и верные слуги Себека подсобят.

Далила с опаской кивнула. Сешафи же, приноровившись, схватила труп с синюшным лицом за ногу и потащила его к воде.

— Даже когда Ирсу, сын вельможи, сватался ко мне, а после дал заднюю, я не мстила, — медленно проговорила жрица; рядом натужно пыхтела Далила, помогавшая ей волочь тело. — Смысл мне было мстить этому жалкому псу, когда это за меня сделал мой Повелитель... Но Рамсес отобрал у меня всё, втоптав мои светлые чувства в грязь, и поэтому я его уничтожила.

— Я... понимаю тебя, — прошептала Далила, но всё же кое-что не укрылось от слуха светловолосой девушки. — И всё-таки... — Бывшая невеста сделала паузу, на мгновение остановившись, и в упор взглянула на Сешафи, — ты — это ты или...

Жрица доброжелательно взглянула на девушку. В глубине ее темно-красных глаз засквозило... нечто, чего Далила не могла понять. Но не опасалась.

— Всё вместе, — улыбнулась Сешафи, и ее волосы, невероятно красные, колыхнулись, отбрасывая кровавый блеск в сиянии полной луны. — Я — это я, Он — это Он. Всё вместе в едином теле. Жрец является проводником силы бога, ты и сама должна это знать.

— А, ясно, — в зеленых глазах Далилы отразилось понимание. Да, она знала, как это — когда два разума существуют в одном теле, пусть и временно; никто не вредит друг другу, но при этом жрец может воспользоваться силой своего бога и свершить правосудие.

Два разума — человеческий и божественный. Великолепный тандем, союз небывалой силы...

Далила хотела такого же. Со своей богиней.

— Ну, прибыли, — дотащив тело до реки, Сешафи от души пнула мертвый труп в воду; Далила же проводила его долгим взглядом и затем повернулась к жрице.

— Тебя будут искать, — промолвила она, немигающим взглядом взирая на девушку.

Сешафи хитро усмехнулась.

— Только если ты не скажешь, — в кроваво-красных очах полыхнули шальные огоньки.

— Разумеется, нет, — Далила нервно поежилась — она хоть и понимала жрицу, но находиться рядом с Сешафи у бывшей невесты Рамсеса уже не оставалось никаких моральных сил. — Я ничего не скажу о тебе. Но если вдруг кто узнает...

— Они не узнают, — последовательница бога, чье имя в этих краях произносить было не принято, задумчиво посмотрела на красный маникюр, внимательно его изучая. — А если узнают — попроси свою богиню, пусть она наведет морок, и ноль проблем.

— Да... пожалуй, ты права, — сбивчиво пробормотала Далила. Да, именно так она и поступит в случае чего. — Ну... удачи!

С этими словами несостоявшаяся супруга Рамсеса направилась прочь; Сешафи же долго смотрела ей вслед, пока девушка не скрылась вдали, унося за собой остатки минувших событий, приправленных флером жгучих, мстительных, но таких приятных воспоминаний. Рассевшиеся неподалеку лебеди встрепенулись и, словно по мановению руки, оказались рядом с преобразившейся жрицей, вытягивая белые шеи. Неистовый гогот заполонил округу; Сешафи же улыбнулась и, протянув ладонь, нежно погладила ближайшую из птиц.

— Пора, — шепнула она, и пески вновь зазмеились на ее руках, извиваясь, точно стайка ласковых кобр. — Время идти, мой Повелитель...

[1] Та-Кемет — «Черная земля», древнее название Египта, относящееся к плодородным землям, орошаемым водами Нила.

[2] Ном в Древнем Египте — название административной единицы (области). Каждый ном имел свои установленные границы, политический и религиозный центр, войско, герб и богов-покровителей. Административный аппарат нома был подчинен номарху.

[3] Номарх — правитель нома.

[4] Анкх — древний символ египтян, обозначающий вечную жизнь или жизнь после смерти. Его также называют коптским крестом или узлом жизни.

[5] Меджаи — элитное военное подразделение Древнего Египта, служившее и действовавшее в качестве разведчиков в пустыне и защитников областей, представляющих интерес для фараонов, в периоды Древнего, Среднего и Нового царств Египта.

[6] Калазирис — женская одежда в Древнем Египте.

[7] Усех — широкое ожерелье-воротник.

[8] Итеру — древнеегипетское название реки Нил.

[9] Суну — врач общей практики в Древнем Египте.

[10] Дуа — молитва.

[11] Неберджер — единое предвечное непознаваемое божество в древнеегипетской религии. Ему приписывают эпитет «создавший сам себя». Включает в себя всех богов в египетской космогонии.

[12] Хопе́ш — холодное оружие Древнего Египта с клинком серповидной формы. По форме и функциональным возможностям является чем-то средним между мечом и топором.