Лёд между нами

Северный океан просыпался нехотя, потягиваясь в своей ледяной постели, будто огромный ленивый зверь, которому слишком тепло и уютно в берлоге, чтобы вылезать наружу. Солнце уже давно встало где-то там, за горизонтом, но его лучам приходилось пробиваться сквозь плотную вату облаков, которые висели так низко, что, казалось, цеплялись за макушки одиноких айсбергов, плывущих вдалеке, и те от этого казались ещё более хмурыми и неприступными, словно не хотели пускать свет в свои владения.

Где-то на границе видимости, где вода сливалась с небом, лениво ворочался кит — он то показывал свою огромную чёрную спину, блестящую на свету, то выпускал в небо высокие фонтаны пара, которые ветер тут же подхватывал и разрывал в мелкую водяную пыль, разнося её над волнами солёным туманом. Недалеко от скал дрейфовала небольшая льдина, и на ней, развалившись, как на курорте, грела бока целая стая нерп — толстые, круглые, с усатыми мордами и большими влажными глазами, они жмурились от редких солнечных лучей, то и дело лениво сползали в ледяную воду, чтобы освежиться, а потом снова забирались на лёд, громко фыркая и толкаясь боками, будто спорили, кому сегодня лежать с краю, а кому досталось самое тёплое местечко в середине. На верхушках прибрежных камней сидели чайки, нахохлившись и втянув головы в перья, но при этом внимательно следили за всем, что творилось внизу. Каждая была готова в любой момент сорваться с места с диким криком, если вдруг покажется что-то съедобное или хоть сколько-нибудь интересное.

Чуть поодаль, на огромном плоском обломке льда, который мерно покачивался на лёгкой волне, сидела Вивиан. Она устроилась на самом краю, свесив в воду свой мощный хвост. Чешуя на нём переливалась всеми оттенками серебра и тёмного индиго. Сама девушка была занята важным делом: она расчёсывала свои длинные, до самого пояса, волосы. Они были белоснежными, густыми и тяжёлыми, обрамляли острое лицо с выступающими скулами и тонкими, будто нарисованными бровями. Она медленно водила по волосам гребнем из рыбьей кости и тихо напевала, и песня у неё была без слов, просто тягучая, чуть печальная мелодия, похожая на старую колыбельную, которую поёт мама, укачивая ребёнка — она стелилась над студёной водой, мешалась с тихим плеском волн и далёкими криками чаек, и от этого вокруг становилось ещё спокойнее, будто даже океан притих, слушая её голос.

Рядом с ней, на самом пузе, по льдине катался Лу — маленький пингвинёнок с забавными крыльями-плавниками, которые он то и дело растопыривал в стороны, чтобы не завалиться набок, и от этого он был похож на неуклюжего, но очень довольного собой карапуза, который только-только научился держать равновесие и теперь никак не мог усидеть на месте. На голове у него красовалось белое пятнышко. Вивиан, не прекращая напевать, ласково говорила ему: «Лу, угомонись уже», и пингвинёнок на секунду замирал, садился рядом с ней и прижимался тёплым боком к её сверкающему хвосту, прикрывая глаза и делая вид, что внимательно слушает песню, но уже через минуту снова вскакивал и бежал к другому краю льдины, вытягивал шею и всматривался в воду — не плывёт ли там какая-нибудь вкусная рыба, которую можно было бы поймать на обед, и тогда его маленькое тельце аж подрагивало от нетерпения, а лапки перебирали на льду в предвкушении погони.

Неподалёку, на соседних льдинах, несколько русалок устроили настоящие игрища. Они с визгом выпрыгивали из воды, высоко взлетая над поверхностью, и с шумом падали обратно, поднимая тучи брызг, в которых тут же зажигались маленькие радуги. Рыжая Изольда и темноволосая Тайла гонялись друг за другом, ныряя под воду и выныривая с другой стороны льдины, хохоча во всё горло, и их звонкие голоса разносились над океаном, смешиваясь с плеском волн и криками чаек. Третья, Сигрид, постарше, лежала на животе, лениво наблюдая за их вознёй и изредка постукивая по воде своим зелёным хвостом. Иногда кто-то из них подплывал слишком близко к Вивиан, и тогда брызги долетали до Лу. Пингвинёнок возмущённо встряхивался, отряхивая мокрые перья, и недовольно косился в сторону хулиганок, но те лишь смеялись ещё громче и уплывали прочь, поднимая новую волну брызг.

— Иди к нам! — крикнула Изольда, выныривая и с шумом отфыркиваясь от воды, которая попала ей в нос, пока она хохотала, но Вивиан даже не подняла голову — кричали не ей, звали Сигрид, и она просто медленно опустила руки с гребнем, чувствуя, как внутри разливается знакомый горький привкус одиночества, потому что, хоть она и была прямо тут, среди всех, но в то же время находилась где-то далеко-далеко, на своей отдельной льдине, со своим единственным другом-пингвинёнком, и казалось, что между ней и остальными русалками пролегла невидимая стена изо льда. Лу, будто почувствовав её настроение, тут же подбежал и ткнулся мокрым клювом ей в плечо.

— Девочки, — позвала Сигрид негромко, но в голосе её прозвучало что-то такое, от чего все разом обернулись и игрища прекратились в ту же секунду. Она подалась вперёд, приставила ладонь к глазам, вглядываясь куда-то вдаль, туда, где горизонт сливался с небом в мутную, серую полосу, и тихо добавила:

— Там.

Русалки — кто на льдинах, кто в воде, все как одна повернули головы в ту сторону, куда смотрела Сигрид, и Изольда замерла с открытым ртом, смех Тайлы оборвался на полуслове, а Вивиан опустила гребень на колени и забыла про свою обиду, потому что в воздухе вдруг запахло чем-то тревожным, таким, от чего даже чайки перестали кричать и затихли на своих камнях. Лу замер на полпути к краю льдины, принюхиваясь своим чёрным носиком и насторожив маленькие уши

На горизонте, едва различимый в утренней дымке, двигался лайнер. Он был ещё очень далеко, но даже с такого расстояния можно было разглядеть его очертания: огромный, белый, многоэтажный, с рядами крошечных окошек, и длинными полосами палуб, на которых толпились люди. Корабль шёл медленно и уверенно, разрезая носом воду и оставляя за собой длинный пенистый след, который расходился в стороны и долго не исчезал.

— Опять, — выдохнула Тайла, и в её голосе послышалась такая злость, что её красивое лицо с высокими скулами и яркими губами вдруг сделалось почти злым, а пальцы, которыми она опиралась о край льдины, побелели от напряжения. — Опять они!

— Это тот же, что вчера вечером проплывал? — спросила Изольда, подплывая ближе к Сигрид и тоже вглядываясь вдаль, щуря свои рыжие ресницы, на которых ещё блестели капли воды после недавних игр. — Или другой?

— Другой, — ответила Сигрид, даже не оборачиваясь, потому что не могла оторвать взгляд от корабля. — Вчера был поменьше, рыбацкий, а этот огромный, туристический, или ещё какой. Такие тут раньше никогда не ходили.

Вивиан смотрела на лайнер и чувствовала, как внутри неё всё холодеет, но не от воды, а от какого-то древнего страха, который, наверное, живёт в каждой русалке с рождения. Корабли означали людей, а люди означали шум, железо, сети, которые безжалостно рвут чешую и запутываются в волосах, и непонятные вещи, от которых хотелось спрятаться поглубже, туда, куда не достанут ни лодки, ни багры, ни любопытные глаза.

— Прячемся, — коротко скомандовала Сигрид и легко соскользнула с льдины в воду, даже не подняв ни единого брызга, только лёгкая рябь разошлась в стороны.

Изольда с Тайлой нырнули следом, только их хвосты мелькнули в воздухе, сверкнув на прощание чешуёй. Вивиан задержалась на своей льдине ещё на секунду, погладила дрожащего Лу по голове, чувствуя, как под её пальцами мелко-мелко вибрирует его тельце, шепнула ему: «Сиди тихо, малыш, не высовывайся», — и тоже скользнула в воду, стараясь сделать это так же бесшумно, как Сигрид.

Под водой было тихо и темно, но этот полумрак казался сейчас уютным и безопасным, как одеяло, в которое можно завернуться с головой. Сквозь толщу воды свет пробивался с трудом, размытыми пятнами ложился на дно и камни. Русалки собрались вместе, зависнув на глубине нескольких метров, задрав головы вверх, и следили, как над их головами проплывает огромная тень, закрывая собой свет.

— Сколько их теперь будет? — прошептала Изольда, провожая взглядом лайнер, и голос её звучал глухо и испуганно в толще воды. — Раньше за весь сезон пара рыбаков пройдёт, и всё, а теперь эти… каждый день.

— Не только корабли, — подала голос Сигрид, и все сразу повернулись к ней, потому что она была старше, опытнее и всегда знала то, чего не знали молодые. Она смотрела куда-то в сторону берега, и лицо её было серьёзным. — Я слышала от тюленей, которые с той стороны приплыли. Люди ставят свои лагеря прямо на берегу, жгут костры. И не просто так сидят, рыбу ловят — они ныряют в воду, плавают в странных костюмах, с масками на лице и с железными баллонами за спиной, таскают с собой ящики, которые гудят и пугают всю рыбу в округе.

— Зачем? — удивилась Тайла, и в её голосе слышалось искреннее непонимание, как будто она пыталась представить, зачем кому-то может понадобиться так шуметь и пугать всех вокруг.

— Исследуют, — ответила Сигрид, и в её голосе послышалась горечь. — Говорят, им интересно, что у нас тут, на севере. Какая вода, какие рыбы, какие течения, что растёт на дне. Они всё записывают в свои книжки, всё считают, всё фотографируют. И с каждым годом их всё больше.

Она махнула рукой в сторону глубины, призывая всех следовать за ней, и первой устремилась вниз, туда, где даже в самый солнечный день царил вечный полумрак. Её зелёный хвост мощно рассекал воду, уводя всех за собой под защиту ледяных скал. Остальные потянулись за ней, и через несколько минут они уже были на дне, среди огромных валунов, поросших разноцветными кораллами и причудливыми водорослями, которые мягко колыхались в такт невидимым подводным течениям.

Сотни русалок собрались в этом подводном убежище, заполнив собой всё пространство между огромными валунами, будто разноцветная стая диковинных рыб. Одни сидели на круглых камнях, свесив хвосты, другие парили в толще, лениво перебирая плавниками, чтобы удержаться на месте, третьи разлеглись на мягком илистом дне, подперев головы руками и глядя куда-то в одну точку. Хвосты у всех были разные — тёмно-синие, как ночное небо, зелёные, как молодая трава, серебристые, будто только что выловленная рыба, и почти чёрные, сливающиеся с глубиной, — но все до одного мощные, мускулистые, созданные для того, чтобы рассекать воду на огромной скорости, уходя от опасности или догоняя добычу. И у каждой, по бокам, чуть ниже рёбер, мерцали в темноте светящиеся точки — у кого ярче, у кого тусклее, но все они пульсировали в такт дыханию, создавая причудливый живой узор, будто под водой зажглась тысяча маленьких звёздочек, которые то разгорались, то затухали. Кожа у всех была бледная, почти прозрачная, с тем самым голубоватым отливом, который выдавал в них детей северных морей, веками не видевших жаркого солнца.

Кто-то из молодых русалок играл, гоняясь за светящимися рыбками, которые шныряли между камнями, кто-то расчёсывал длинные волосы костяными гребнями, сидя на валунах и тихо переговариваясь, кто-то просто дремал, укрывшись своим собственным хвостом, как тёплым одеялом. Жизнь текла здесь медленно и спокойно, размеренно и привычно так же, как текла она сотни лет, задолго до того, как первые корабли людей появились на горизонте, и задолго до того, как кто-то вообще придумал бояться тех, кто живёт наверху. Но сегодня спокойствия не было.

— Слышали, что Сигрид сказала? — зашептались две молодые русалки, примостившиеся на камне неподалёку от Вивиан, и шёпот их разносился под водой отчётливо и тревожно. — Люди теперь повсюду. Прямо как тюлени в сезон размножения, только хуже и намного опаснее.

— А вы знаете, что южные русалки закрыли свои воды? — вмешалась третья, с длинными тёмными волосами, заплетёнными в тугую косу. — Совсем закрыли, никого не пускают, ни своих, ни чужих.

— Может, и нам так сделать? — подхватила первая, и в её голосе послышался неприкрытый страх, который делал её похожей на маленького напуганного малька. — А то скоро эти люди совсем нас вытеснят. Рыбы станет меньше, шума больше, а если увидят кого — что тогда? Что мы будем делать, когда они приплывут сюда, к нашему дому?

Вивиан слушала этот шёпот, сидя на своём камне, и внутри неё всё кипело и бурлило, как вода в шторм. Она резко подплыла ближе к говорившим, и её огромные чёрные глаза, и без того бездонные, стали ещё темнее от нахлынувших чувств, почти поглотив весь свет вокруг.

— А что там с южными? — спросила она, и голос её прозвучал резче, чем ей хотелось, но она ничего не могла с собой поделать. — Правда закрыли? И сильные они, эти южные? Смогут ли они продержаться, если люди и до них доберутся?

Тёмноволосая русалка кивнула, внимательно глядя на Вивиан своими спокойными глазами.

— Сильные, очень сильные, — сказала она уверенно. — Говорят, они давно с людьми встречались, не раз и не два, и знают, как от них защищаться. У них вожаки строгие, старые, мудрые, и законы жёсткие. Если кто из своих нарушит — выгоняют в открытые воды, и поминай как звали, а если человек сунется — не возвращается обратно, это точно.

— А я слышала, — вмешалась вдруг Изольда, подплывая ближе и понижая голос до едва слышного шёпота, будто рассказывала страшную тайну, — что одна из южных… влюбилась в человека. Представляете? Влюбилась, как последняя дура, и уплыла с ним.

Вивиан замерла. Тонкие бирюзовые узоры на её коже, мерцавшие до этого ровно и спокойно, вдруг вспыхнули ярче, прочертив по бокам тревожные пульсирующие линии, которые засветились, как неоновые нити. В груди у неё что-то болезненно сжалось, сдавило дыхание, а следом — вскипело, загорелось гневом, который затмил глаза.

— Влюбилась? — переспросила она, и в голосе её послышалось такое презрение, такая злость, что Изольда даже отплыла назад. — В человека? В этих… которые шумят, мусорят, пугают рыбу, которые лезут в наши воды, как к себе домой? Которые убивают наш народ сетями и гарпунами?

Она резко развернулась на месте, взметнув хвостом воду и подняв со дна облачко мути, и уставилась вверх, туда, где сквозь толщу воды едва угадывался тёмный размытый силуэт огромного лайнера. Он был далеко, на самой границе видимости, но она видела его — видела своим странным, русалочьим чутьём, которое позволяло чувствовать врага за многие мили, чувствовать его приближение ещё до того, как он появлялся на горизонте.

— Что в них такого? — прошептала она, и слова выходили злые, колючие. — Почему вы хотите их узнать? Там нет нашей глубины, нет нашей свободы. Там только шум, грязь, железо и смерть. Как можно променять это на… на них? Как можно предать свой народ, свою кровь, свои воды ради какого-то двуногого?

Кровь в ней кипела, поднимаясь горячей волной откуда-то из глубины. Светящиеся точки на боках пульсировали всё быстрее, тело наливалось яростной силой, требуя действия. Ей хотелось метнуться вверх, вцепиться в эту огромную железную махину и...

Она не выдержала.

Вивиан поплыла, стремительно набирая скорость. Вода послушно расступалась перед ней, хвост работал мощно, выталкивая тело вверх — к поверхности, к лайнеру, к проклятому железу, посмевшему вторгнуться в её воды, её дом, её жизнь. Она не знала, что сделает, когда доберётся — просто плыла, подчиняясь слепой ярости, затмившей разум. Но не успела она проплыть и половины пути, как прямо перед ней возник Лу. Пингвинёнок отчаянно работал своими маленькими крыльями, пытаясь удержаться на месте в толще воды, и глядел на неё своими чёрными глазками-бусинками с таким ужасом и мольбой, что она невольно замедлилась, сбавляя скорость. Он ткнулся клювом прямо ей в грудь, прямо в то место, где под бледной кожей билось её сердце, и стал толкать её в обратную сторону, что есть силы.

— Вивиан, успокойся! — кричал он, и голос его был полон страха и отчаяния. — Ты чего? Ты куда поплыла? Там же люди, там опасно, ты что, забыла?

Она остановилась, зависнув в толще воды, и тяжело перевела дыхание, хватая ртом воду. Узоры на коже всё ещё горели ярко, пульсировали тревожно и зло, разрывая темноту бирюзовыми всполохами, но ярость потихоньку отступала, сменяясь обидой.

— Не могу я, Лу, — выдохнула она, глядя на пингвинёнка, и в голосе её звенели слёзы. — Не могу я больше так спокойно смотреть на это. Они ворвались в наши воды, понимаешь? Это наши воды! Здесь мы жили всегда, здесь плавали наши матери и матери наших матерей, а они приходят и исследуют, охотятся, будто имеют на это полное право. Даже, если мы закроем воды, они всё равно будут лезть, потому что им мало, им всегда и всего мало!

Она замолчала, глядя вверх, на тёмный размытый силуэт лайнера, который медленно плыл куда-то по поверхности, разрезая воду своим огромным корпусом, и даже не подозревал, что внизу, в чёрной ледяной глубине, кто-то ненавидит его каждой клеточкой своего тела, каждой светящейся точкой на коже, каждым ударом сердца.

— И эта, южная… — добавила она тише, почти шёпотом, и голос её сорвался. — Как можно? Как можно любить того, кто разрушает твой дом, кто убивает твоих братьев и сестёр, кто приносит смерть и шум туда, где всегда была тишина? Я не понимаю. Никогда не пойму этого, никогда.

Лу прижался к ней, тёплым пузатым боком, и замер, только маленькое сердечко часто-часто билось где-то под перьями, отдаваясь дрожью во всём его тельце. Вивиан обняла его, прижала к себе покрепче, но в груди всё равно саднило, ныло и болело, как старая рана, которую постоянно расковыривают. В последний раз взглянув вверх, на уходящий лайнер, она вдруг замерла. Ей показалось, что на палубе, у самого борта, стоит кто-то светловолосый и смотрит прямо в воду. Прямо на неё.

«Глупость какая. С такой высоты и сквозь толщу воды ничего не увидеть, это просто игра света и моё разыгравшееся воображение.»

Они медленно опускались обратно в глубину, но она всё никак не могла успокоить дыхание — грудная клетка ходила ходуном, вздымалась и опадала, а светящиеся точки на боках всё ещё пульсировали ярче обычного, выдавая её состояние с головой. Лу плыл рядом, то и дело касаясь её плеча своим крылом, будто проверял, здесь ли она, не передумала ли, не поплывёт ли снова наверх, к этому проклятому железному чудовищу.

Но чем глубже они опускались, тем отчётливее доносились снизу голоса — они разносились под водой легко и быстро, достигая самых дальних уголков. Русалки собрались у большого плоского камня, который служил им чем-то вроде центральной площади, и оживлённо переговаривались, жестикулируя и размахивая руками. Вивиан прислушалась, и то, что она услышала, совсем ей не понравилось.

— А я бы хотела хоть одним глазком взглянуть, хоть краешком глаза, — щебетала молоденькая русалочка с серебристым хвостом. Она сидела на камне, поджав под себя хвост, и глаза её горели таким любопытством, что это было видно даже в темноте. — Говорят, у них там огни повсюду, разноцветные, яркие, музыка играет громкая, и они танцуют прямо на палубе, представляете? Прямо под открытым небом, при луне.

— И еда у них другая, совсем не такая, как у нас, — подхватила вторая, постарше, с зеленоватыми волосами. — Я один раз нашла за бортом выброшенную странную штуку, завёрнутую в пакет. Внутри было что-то сладкое, мягкое, воздушное, совсем не похожее на рыбу или водоросли. Они называют это «хлеб», кажется, или как-то так.

— А я слышала, — вмешалась третья с короткими светлыми волосами, понижая голос до заговорщического шёпота, — что они умеют дышать под водой. Ну, не сами, конечно, не как мы, у них есть такие штуки, которые надевают на лицо, и с ними можно плавать и всё видеть, и даже нырять глубоко. Представляете, можно плавать рядом с ними и смотреть на них вблизи.

— Или взобраться на этот огромный лайнер, когда он встанет на якорь, — мечтательно протянула первая, закатывая глаза. — Пробраться туда ночью, когда все спят, и посмотреть своими глазами, как они живут. Говорят, там внутри целые города — комнаты, лестницы, большие окна, мягкие кровати…

Вивиан не выдержала. Что-то внутри неё оборвалось, и она поплыла вниз, к ним, рассекая воду с такой скоростью, что за ней оставался пенистый след.

— Вы с ума все посходили? — её голос прозвучал зло, и все разом обернулись на неё, застыв на месте. — Взобраться на лайнер? Подплыть к людям? Вы совсем забыли, что случилось несколько лет назад? Вы забыли, чем это кончается?

Она стремительно подплыла ближе, врезаясь в их тесный кружок, и русалки невольно расступились перед ней — слишком яростно горели бирюзовые узоры на её бледной коже, слишком чёрными, бездонными стали её глаза, в которых плескалась настоящая боль.

— Вы помните тот год? — спросила она, обводя всех тяжёлым, пристальным взглядом, останавливаясь на каждой. — Помните, когда пришли люди… с их железными штуками, которые били по воде звуком, от которого закладывало уши? Когда вода дрожала дни напролёт, без остановки, когда рыба уходила на самую глубину, зарывалась в ил, пряталась в камнях, лишь бы не слышать этот проклятый грохот, от которого раскалывалась голова?

Она перевела дыхание, и в голосе её зазвенела такая боль, такая горечь, что молоденькие русалки опустили глаза.

— А киты? — спросила она тихо, но это тихое слово прозвучало громче любого крика. — Вы помните китов? Они шли на этот звук, глупые, доверчивые, думали, что это зов, думали, что там свои, а это была смерть. Мощные звуковые волны оглушили их, разорвали что-то внутри, внутри их огромных тел, внутри их голов, и они потеряли рассудок, перестали понимать, где верх, где низ, где океан, где берег. Целая стая, десятки огромных, прекрасных, мудрых созданий, выбросилась на берег. Мы видели это своими глазами — как они бились на камнях, как звали на помощь, как умирали медленно, мучительно, долго, потому что люди решили, что им нужно что-то там найти под водой. Им нужны были деньги, и ради этих денег они убили китов, просто убили, не задумываясь.

Наступила тишина. Молоденькие русалки опустили глаза вниз, в ил, зелёноволосая отвела взгляд в сторону, прикусив губу. Даже старшие, те, кто помнил ещё более тёмные времена, молчали, потому что Вивиан была права — это случилось на их памяти, это случилось с ними, с океаном, с китами, которых они знали.

— Люди убивают океан, — добавила она, и голос её разнёсся под водой, достигая самых дальних уголков, проникая в каждую расщелину, в каждое укрытие. — Убивают ради денег, ради своей жадности, а вы хотите взобраться к ним на лайнер? Хотите посмотреть на их дурацкие огни и послушать их музыку? Чтобы они вас поймали, изучали и показывали друг другу, как диковинных рыб в банках?

Русалки одна за другой стали отворачиваться и расходиться в разные стороны, растворяясь в темноте между камнями. Кто-то уплывал виновато, опустив голову, кто-то обиженно, поджав губы, но спорить с неё не решился никто — слишком свежа была память о том страшном годе, о тех жутких днях, когда вода дрожала от чужого, враждебного звука, проникающего в самое нутро, а потом водой вынесло на берег мёртвых китов.

Вивиан осталась одна, если не считать Лу, который прижимался к её хвосту, обхватив его своими маленькими крыльями, и чувствовал, как девушка всё ещё дрожит от гнева, как мелкая дрожь пробегает по её телу, передаваясь ему. Она смотрела вслед уплывающим и думала о том, как быстро всё забывается, как легко многие готовы променять боль своего народа, его слёзы и кровь на глупое, пустое любопытство.

— Вивиан.

Она обернулась. К ней подплыл один из старейшин, звали его Торвальд, и хвост у него был тёмно-серый, почти чёрный, с редкими серебристыми вкраплениями, будто звёзды на ночном небе, а лицо изрезано мелкими шрамами.

— Вивиан, — повторил он мягко, подплывая ближе, — все это помнят, не нужно так на них кричать. Они не со зла, они просто молодые, глупые, им интересно.

Она огрызнулась, даже не подумав сдерживаться, потому что внутри всё ещё кипело и бурлило:

— А будто бы и нет! Слышали бы вы, о чём они говорят, когда думают, что старшие не слышат: «Взобраться на лайнер», «посмотреть на огни», «попробовать их еду» ... Они как маленькие рыбки, которые тянутся к яркому свету, не видя, что за этим ярким светом стоит сеть.

Торвальд покачал головой, и в его глазах мелькнула грустная, понимающая усмешка.

— Ты злишься, и это правильно, злость иногда нужна, она даёт силы, но послушай меня, Вивиан, просто послушай. В воде есть хищники — касатки, акулы, крупные тюлени, которые не прочь полакомиться молодой неопытной русалкой, если та зазевается или отобьётся от стаи. Это не значит, что все они плохие, что они враги до конца наших дней. Касатка убивает, потому что хочет есть, потому что так устроена природа. Акула нападает, если чувствует запах крови или слабости. Это не зло, это не ненависть, это просто жизнь, просто инстинкт. Всё зависит от обстоятельств, всё зависит от момента.

Вивиан перебила его, даже не дослушав, потому что не могла больше слушать про касаток и акул, когда речь шла о совсем другом:

— Это не одно и то же, Торвальд, вы же сами прекрасно знаете! Вы же мудрый, вы же видели больше моего! Касатки убивают, чтобы жить, чтобы кормить своих детёнышей, а люди убивают просто так, потому что хотят больше, потому что хотят всё. Им мало того, что у них есть, им всегда и всего мало, мало земли, мало воздуха, мало денег, мало нашего океана. Они убивают наш дом, нас, саму воду, в которой мы живём, делают её грязной. Касатка не будет травить океан, чтобы добраться до рыбы, а люди будут. Они уже травят, каждый день, каждый час, и ничего не боится.

Она говорила горячо, сбивчиво, захлёбываясь словами, и Торвальд слушал её молча, не перебивая, только кивал иногда, пропуская её гнев через себя. Он знал её с самого её рождения, с той минуты, когда она впервые раскрыла глаза под водой, и всегда она была другой, не такой, как все, особенной. Даже сейчас, когда она говорила, он замечал краем глаза, как другие русалки косятся на неё из-за камней, как стараются держаться подальше, будто она заразная. Вивиан всегда была одна. Нет, не в том смысле, что её никто не замечал — её замечали, даже слишком, из-за её необычной внешности, из-за этих чёрных глаз, в которых, казалось, тонет сама бездна, из-за этих белых волос, которые развевались в воде, как светящийся шлейф, но сторонились, обходили стороной, потому что она была странной, непонятной, чужой среди своих.

Она не играла в общие игры, не участвовала в девичьих посиделках, не шепталась о мальчиках и не обсуждала наряды, вместо этого часами, днями, ночами пропадала в открытых водах, в опасных течениях, гоняясь за самой смертью. Все знали, что она, несмотря на строжайший запрет старейшин, несмотря на угрозы и наказания, регулярно уплывает далеко в океан и устраивает там смертельные, безумные гонки с касатками. Она дразнила их, провоцировала, уходила от погони на самой грани жизни и смерти, и возвращалась домой вся в царапинах, в ссадинах, в следах от острых зубов, но со странным, диким, пугающим блеском в глазах. Другие считали её безумной, опасной, ненормальной, а она просто любила это чувство, когда сердце учащённо колотится в груди, когда вода кипит и пенится вокруг, когда ты на волосок от гибели и всё же умудряешься выскользнуть, обмануть, уйти. И касатки... они будто понимали её, будто чувствовали в ней родственную душу. Ни одна из них всерьёз не пыталась убить, ни одна не нападала по-настоящему. Они играли с ней, как с равной, как со своей, признавая в ней такую же хищницу, только в другом обличье.

— Ты права, — сказал наконец Торвальд, и голос его звучал устало. — Люди страшнее любого хищника, тут ты не ошиблась, но криком ты ничего не изменишь, не исправишь, не остановишь. Молодым нужно не запрещать и не кричать на них, а объяснять, говорить, рассказывать. Иначе они всё равно полезут туда, куда не надо, просто тайком и тогда будет поздно.

Вивиан хотела ответить, но вдруг почувствовала что-то странное, необычное, тревожное. Вода вокруг неё будто бы дрогнула, пошла мелкими, едва уловимыми вибрациями, которые невозможно было услышать ушами, но можно было почувствовать каждой клеточкой, каждой светящейся точкой на коже, которые вдруг вспыхнули ярче в ответ на эту дрожь. Где-то далеко, очень далеко, за горизонтом, за пределами слышимости, но всё же ощутимо, происходило что-то страшное, как в тот день. Как тогда, когда пришли люди с их железными штуками, бьющими по воде звуком, от которого раскалывалась голова.

— Спасибо, Торвальд, — сказала она быстро, уже не думая о разговоре, уже прислушиваясь к себе, к воде, к этим вибрациям. — Я запомню ваши слова.

И, не дожидаясь ответа, резко развернулась и поплыла прочь, мощно работая хвостом, увлекая за собой Лу, который только и успевал что отчаянно перебирать своими маленькими ластами, чтобы не отстать от неё. Она плыла к своей пещере — маленькому, укромному гроту в скалах, куда никто, кроме неё, никогда не заплывал, потому что вход был слишком узким и незаметным. Там было тихо, темно и спокойно, только редкие светящиеся рыбки заглядывали внутрь, отражаясь от стен, да Лу топтался у входа, охраняя покой. Вивиан вплыла внутрь, замерла в центре, прислушиваясь к себе, к воде, к этим странным вибрациям, которые никак не хотели униматься, становились всё сильнее, всё отчётливее.

И вдруг её накрыло.

Словно огромной волной памяти, нахлынуло то, что она так старательно закапывала глубоко внутри, в самые тёмные уголки души, — тот день, когда вода дрожала не переставая, когда рыба металась в панике, натыкаясь на скалы, а они, русалки, забились в самые глубокие расщелины, затыкая уши руками, лишь бы не слышать этот проклятый, разрывающий изнутри, сводящий с ума звук. Потом — оглушительная тишина, а после — страшная весть о китах. О том, как океан выплюнул на берег десятки тел. О том, как они лежали там, на камнях, огромные, беспомощные, красивые, и никто, совсем никто не мог им помочь.

Вивиан зажмурилась изо всех сил, прижалась спиной к холодному, скользкому камню и вдруг отчётливо, каждой клеточкой кожи почувствовала — это снова начинается. Точно то же самое, что и тогда. Едва уловимая вибрация пронизывала воду, забиралась под кожу, в самое нутро, будила древний страх, который невозможно контролировать. Она открыла глаза. В темноте пещеры они горели чёрным, пугающим огнём, и в этом огне не было страха, только решимость.

— Я узнаю, что они затевают, — прошептала она, и Лу, услышав этот шёпот, тревожно заклацал клювом, забил крыльями, пытаясь удержать её, загородить собой выход.

Но куда там, куда там маленькому пингвинёнку против разъярённой русалки. Вивиан одним мощным движением оттолкнулась от камня и выплыла из пещеры, даже не оглянувшись, даже не попрощавшись. Лу только и успел, что поплыть следом. Она стремительно набирала скорость, разрезая воду своим гибким телом, оставляя за собой кипящий, пенистый след, в котором кружились мелкие рыбёшки. Огни огромного лайнера уже виднелись где-то далеко наверху, и она плыла прямо к ним, не думая об опасности, не думая о том, что её могут заметить.