Леди Анна. Вспомнить себя

Следующие сутки я почти не выходила из своей комнаты. Сказала Астер, что нездоровится, велела никого не пускать, приносить только чай и не беспокоить.

Они поняли. Жанна принесла кашу, молоко, хлеб, поставила на столик у двери и ушла. Астер заглянула раз — поправить свечи. Я сидела у окна, закутавшись в одеяло, и смотрела в снежную мглу, а внутри меня разворачивалась чужая жизнь. Моя жизнь. Та, что осталась за гранью.

Я родилась в конце восьмидесятых, в городе, который назывался тогда Свердловск, а стал Екатеринбургом, когда мне было три года. Эту смену названия я запомнила смутно — помню, как бабушка ворчала: «Опять всё переименовывают, как будто от этого жизнь лучше станет».

Бабушка по маминой линии была учительницей русского и литературы. Она привила мне любовь к чтению. Я была благодарна ей за это — именно книги стали моим главным убежищем в детстве.

Родители развелись, когда мне было семь. Я помнила этот год слишком хорошо — крики по ночам, мамины слёзы, папин уход с одним чемоданом. Он забрал только свои вещи и фотографию, на которой мы были втроём — на море, в Сочи, за год до развода. Больше я его почти не видела. Он звонил раз в месяц, потом раз в полгода, потом перестал. Говорят, уехал куда-то на север, женился, завёл новую семью. Я не знаю. Я перестала ждать звонков где-то в четвёртом классе.

Мама работала экономистом на заводе. Её вечно не хватало — на родительские собрания, на праздники, на простые разговоры по душам. Она уставала и злилась, срывалась на мне, потом извинялась, плакала. Я быстро научилась не мешать. Тихая, незаметная девочка с хорошими оценками и никаких проблем — такой меня видели учителя. На самом деле я просто пряталась. В книгах, в выдуманных мирах, в тишине собственной комнаты.

Школа. Первая — неподалёку от дома. Я училась средне: четвёрки, иногда пятёрки по литературе и истории, тройки по математике и физике. Учителя говорили: «Способная, но ленивая». Я была согласна. Мне было лень — или страшно? — высовываться.

Друзей почти не было. Одна подруга в началке, потом её перевели в другую школу. В старших классах я держалась особняком — не из гордости, просто не умела вписываться в компанию, где обсуждали мальчиков, косметику и дискотеки. Я читала фэнтези, слушала рок, рисовала в тетрадках странных существ. Меня считали странной. Может, так оно и было.

Окончила школу без особых успехов. Поступила в университет на экономический факультет — мама настояла: «С экономическим не пропадёшь». Мне было всё равно. Я хотела на филологию, но спорить не стала.

Университетские годы прошли серой лентой. Лекции, семинары, сессии. Подработки — сначала промоутером на улице, потом оператором в колл-центре, потом помощником бухгалтера в маленькой фирме. На третьем курсе начала жить одна — сняла комнату в общаге, потом крошечную студию на окраине. Мама помогала, сколько могла, но я старалась не просить.

Никаких бурных романов. Один парень на первом курсе — Сергей, старше на два года. Встречались полгода, он хотел «ближе познакомиться», я не была готова. Разбежались. Потом был одногруппник Денис — милый, добрый, но скучный. Расстались мирно, он нашёл другую. Я осталась одна.

После университета устроилась в компанию, которая занималась оптовой торговлей стройматериалами. Начинала с помощника, доросла до специалиста. Работа была нудная: таблицы, отчёты, сверки, переговоры с поставщиками. Каждый день — одно и то же. Утром в офис, вечером домой. Выходные — уборка, продукты, иногда кино с подругами (теми самыми, которых я почти не видела).

Подруг было немного. Ира с универа — вышла замуж, родила, отдалилась. Лена с работы — весёлая, громкая, но какая-то чужая. Мы ходили в кафе, болтали о пустяках, но настоящей близости не было. Я никому не рассказывала, как мне одиноко. Никому не жаловалась, что вечерами смотрю в потолок и думаю: «Неужели это всё?»

Когда мне было двадцать пять, умерла бабушка. Мама позвонила, сказала коротко: «Приезжай». Я приехала. Бабушка лежала в гробу, и она совсем не была похожа на ту женщину, что учила меня читать и ворчала на переименования. Мама плакала, а я стояла и не могла выдавить ни слезинки. Потом, уже дома, в своей студии, я плакала три часа подряд. О бабушке. О маме. О себе.

В двадцать семь я взяла ипотеку. Маленькая однушка в спальном районе, с видом на такую же панельную девятиэтажку. Сделала ремонт сама — клеила обои, клала ламинат, выбирала мебель в интернете. Впервые в жизни у меня был свой угол. Я завела кота — рыжего беспородного, подобрала на улице, назвала Кузей. Он спал у меня на подушке, мурлыкал, и я почти чувствовала себя счастливой.

Работа не менялась. Я стала старшим специалистом, потом ведущим. Зарплата выросла, но и ответственность тоже. Начальник, Сергей Викторович, мужик лет пятидесяти, вечно недовольный. Он не кричал — он методично, со скучающим видом, разбирал твою работу по косточкам, показывал ошибки, требовал переделывать. Меня это угнетало, но я терпела. Куда денешься? Ипотека не ждёт.

Были попытки уйти. Подавала резюме, ходила на собеседования. То зарплата меньше, то коллектив странный, то добираться три часа. Я привыкла к своему месту — к своему столу, к своей кофейной кружке с надписью «Самый лучший начальник» (подарок Лены на первое апреля), к своему пути от дома до офиса: двадцать минут на маршрутке, потом десять пешком мимо продуктового, где я всегда покупала свежий хлеб.

Мне было тридцать. Тридцать два. Тридцать четыре. Возраст, который в соцсетях называют «критическим», но я не чувствовала никакого кризиса. Я просто плыла по течению, как щепка. День за днём, неделя за неделей.

Чем я занималась? Читала — много, всё подряд. От любовных романов до научпопа. Смотрела сериалы — по вечерам, под плед, с Кузей на коленях. Иногда выбиралась в театр — одна, потому что подруги то заняты, то не хотят. Раз в год ездила к маме в другой город. Мы пили чай, смотрели телевизор, говорили о погоде и ценах на продукты. О важном мы не говорили никогда.

Мама старела. Я видела это каждый приезд — новые морщины, новая усталость в глазах. Она всё ещё работала, хотя могла бы уже на пенсию. «Надо, дочка, надо», — говорила она. Я предлагала ей переехать ко мне, она отказывалась: «У тебя однушка, тесно».

Может, я была плохой дочерью. Может, я была плохой вообще — для всех. Для себя — точно.

Я никогда не думала о смерти. Не в том смысле, что не боялась, — просто не думала. Дни тянулись, и казалось, что так будет всегда. До бесконечности. Серое небо, серые дома, серая жизнь.

В последний год что-то изменилось. Я стала чаще смотреть в окно. Думать. О чём? Ни о чём. Просто смотреть на вечерний город, на огни, на людей, которые куда-то спешат. Они были такими же, как я. Или нет?

Я завела дневник. Купила толстую тетрадь в кожаном переплёте — красивую, дорогую, такую, какую никогда не покупала. Писала от руки, шариковой ручкой, корявым почерком. О том, что на работе опять сделали выговор. О том, что Кузя нагадил в тапки. О том, что сегодня в маршрутке кто-то наступил на ногу и не извинился. О пустоте, которая росла внутри, заполняя всё пространство.

В последнюю неделю мне снились странные сны — карета, снег, усадьба. Я просыпалась с мыслью, что где-то есть другая жизнь. Другая я.

И вот я здесь.

Я сидела у окна, глядя на снег, и перебирала воспоминания, как старые фотографии. Вот я — маленькая, в платье с бантом, на бабушкиной кухне. Вот — с мамой, мы идём по весеннему парку, я держу её за руку. Вот — первый рабочий день, я в новом костюме, волнуюсь, поправляю воротник. Вот — одна, в своей однушке, смотрю на ипотечный график и думаю: «Двадцать лет. Двадцать лет я буду должна. А потом?»

А потом меня не стало. Или я стала другой.

Я вспомнила момент перехода. Не сон — явь. Я шла по улице, обычный вечер, обычный путь от маршрутки до дома. Вдруг голова закружилась, в глазах потемнело, ноги подкосились. Последнее, что я запомнила — чьи-то руки подхватили меня, не дали упасть. И голос — низкий, вибрирующий: «Пора».

Я очнулась в карете. В другом мире. В чужом теле. С чужой памятью, заблокированной заслоном.

Всё это время я была собой. И ею. Двумя Аннами в одном теле.

Теперь я знала правду. И правда была тяжелее, чем я могла представить.

Вечером я спустилась вниз. В гостиной собрались все — Жанна, Мирк, Астер, Жерар, Бенедикт с Агнессой, Эрик, Ольнара, Жак. Смотрели на меня с тревогой.

— Госпожа, вы как? — спросила Жанна. — Бледная совсем.

— Всё хорошо, — сказала я. — Я вспомнила. Всё.

Они замерли.

— Всё? — переспросил Жерар.

— Всё. Я знаю, кто я. Откуда пришла. И почему я здесь.

Я села во главе стола, взяла кружку с чаем, которую пододвинула Астер, и посмотрела на своих людей. На тех, кто стал моей семьёй в этом мире.

— Это долгая история, — сказала я. — Садитесь, я расскажу.

И я рассказала. О другом мире, о стеклянных башнях, о своей прошлой жизни. О том, что я была обычным человеком, который жил серой, незаметной жизнью. О том, что меня призвали сюда — зачем, пока не знаю.

Они слушали молча. Жанна крестилась обережным кругом. Жерар хмурился. Астер плакала. Мирк сидел, опустив голову.

— Значит, вы не Анна? — спросила Ольнара, когда я закончила.

— Я Анна, — ответила я. — И та, и другая. Две жизни в одной.

— А что будет теперь? — спросил Эрик.

Я посмотрела в окно, на снег, на тёмный лес, на звёзды, которые только начали проступать на небе.

— Теперь будем жить, — сказала я. — Жить и ждать. Меня призвали сюда не просто так. Рано или поздно станет ясно, зачем.

Ночью, лёжа в кровати, я сжимала амулет на груди и думала о том, что моя жизнь в другом мире была пустой. А здесь — полной. Людей, забот, надежд. И, может быть, в этом и был смысл.

Вильгельм не пришёл в ту ночь. И я была этому рада. Мне нужно было побыть одной.