Леди Эвелин Честити Баронесса Уилмот

Глава 1.

Мир Эвелин.

В тихом уголке Лондона, где переплетение старых улиц шептало истории минувших дней, жила девочка по имени Эвелин.

Эвелин была сиротой, худенькой и небольшого росточка, росшая в тени большого, безразличного мира. Её глаза, цвета осеннего неба после дождя, хранили в себе печаль, но в их глубине, мерцал неугасимый огонёк надежды.

Эвелин жила в приюте, при монастыре Пресвятой Девы Марии. Иногда в её памяти всплывали воспоминания о женщине, которая привезла Эвелин сюда в экипаже, и которая вскоре спешно, покинула приют. Но как она не пыталась вспомнить, кто была ей эта женщина, и как она выглядела, её мозг, словно заперев эту информацию в глубинах её памяти, никак не хотел ей этого раскрывать.

Дни в приюте проходили медленно и однообразно, как капли дождя по оконному стеклу. Строгие, почти суровые условия, не позволяли воспитанницам, ни длительных прогулок, ни игр, ни весёлого времяпрепровождения.

Их, сирот, готовили к тому, что либо они станут прислугами, либо горничными, очень редко гувернантками, а некоторые примут постриг в монахини.

Всегда серьёзные, а порой строгие монахини, обучали их всех не только грамоте, математике, рисованию и игре на пианино, но и вязанию, и шитью.

Их рано стали приучать к труду, заставляя их перебирать овощи, фрукты, крупы и делать заготовки на зиму.

И лишь в редкие минуты отдыха, Эвелин находила утешение в книгах, погружаясь в миры, полные приключений и волшебства.

У неё почти не было подруг. Девочки-воспитанницы здесь, не дружили друг с другом. Каждая из них мечтала вырваться отсюда, и не вспоминать этот приют и то, что с ним было связано.

Поэтому для Эвелин друзьями стали - слова из книг. А истории - заменяли ей семью. Она снова и снова, тайком пробираясь в библиотеку, и взяв очередную книгу, и прижимая к себе, как сокровище, тоже мечтала о том дне, когда её жизнь будет похожа на сказку, полную добра и любви.

Эвелин не знала, как в этом приюте оказалась такая огромная библиотека. Другие девочки посмеивались над ней, когда она, забившись в уголок, тайком читала книги одну за другой, но не выдавали её монахиням.

Она стала находить красоту, в самых простых вещах. В пении птиц - она слышала мелодию надежды. А в утренней росе -иногда представляла бриллианты, рассыпанные добрыми феями.

Эвелин научилась жить и радоваться мелочам, даже закатам и рассветам.

Шли годы, Эвелин немного подросла, менялась, но любовь к книгам, у неё так и не угасла.

Эвелин едва исполнилось двенадцать лет, когда однажды вечером, её вызвала к себе мать-настоятельница. А Эвелин как раз собралась почитать, и была застигнута врасплох. Строгий взгляд монахини скользнул по книге, но она ничего не сказала.

Опустив голову, Эвелин последовала за монахиней, и с замиранием сердца молилась, чтобы ей не запретили брать книги из библиотеки. Ведь они стали для неё, единственной радостью в жизни.

Поравнявшись с кельей настоятельницы, монахиня открыла дверь, и пропустив Эвелин вперёд, поклонилась и спешно скрылась за дверью.

- Подойди ближе, Эвелин!– зазвучал, непривычно ласковый, голос настоятельницы.

От этого, Эвелин стало ещё страшнее. Огромная келья была достаточно хорошо освещена. Через два больших окна струился мягкий, вечерний свет, окрашивая побеленные стены, в оранжевый цвет. При виде богато украшенного ковра на полу, Эвелин побоялась на него даже ступить.

- Эвелин!– снова позвала её мать-настоятельница.

Эвелин, вздрогнув, подняла ногу и ступила на мягкий ковёр. Нигде в приюте не было ковров, даже в спальнях. Один лишь серый цемент, и немного досок, остающихся холодными, даже в летнее время. Она шла опустив голову, и поэтому не сразу заметила, сидящую возле окна, женщину.

Женщина, одетая во всё чёрное, молча сидела в кресле, и пристально её разглядывала.

Глава 2

Эвелин и леди Маргарет – знакомство.

Серая, и выцветшая от стирок, мешковатая, и не по размеру одежда, с передником и чепчиком, такого же цвета на голове, выдавали в ней не двенадцатилетнюю девочку, а маленькую, худенькую старушку.

- Я хочу тебя кое с кем познакомить, Эвелин. Твоя любовь к книгам помогла тебе, леди… - мать-настоятельницу прервал голос таинственной женщины.

- Не нужно. Дальше я сама, – женщина в чёрном поднялась, и подошла к Эвелин.

Высокая и худощавая, она опустилась перед Эвелин на корточки. На фоне всего чёрного, даже шляпки на голове, выделялось довольно бледное лицо, и проседь на аккуратно и красиво уложенных волосах.

- Меня зовут леди Маргарет, и я ищу себе компаньонку, которая будет читать мне книги, музицировать, и сопровождать меня во время прогулок. – Протянув руку Эвелин, сказала женщина.

Её бархатный голос был приятен и манил, но Эвелин, не веря своим ушам, бросила взгляд на мать-настоятельницу, которая видимо воспользовавшись тем, что женщина её не видит, посмотрела на неё с безразличием, как и всегда.

Леди Маргарет наблюдала за тем, как по лицу девочки, сменяя один другого, пронеслись недоверие, беспокойство, и даже страх, когда Эвелин сделана шаг назад. Но женщина взяла её ручку в свою, и мягко сжав, притянула её к себе, и обняла.

Это было мягкое и такое знакомое объятие, что из глубин памяти Эвелин, перед глазами выплыл фрагмент, и быстро исчез, как женщина в голубом платье, также её обняла и спешно ушла. И снова память скрыла от неё, лицо этой женщины.

- Так ты согласна? – отрывая Эвелин от себя, и заглядывая ей в глаза, спросила женщина, дрогнувшим голосом.

Её глаза были полны слёз и она, взяв обе ладошки Эвелин в свои, слегка поглаживала их.

Эвелин лишь кивнула, и снова оказалась в объятиях женщины.

- Я забираю девочку сегодня. Потрудитесь приготовить мне на завтра, все документы на ребёнка. Мой управляющий заедет за ними завтра, в это же время. – Женщина достала из сумочки увесистый мешочек, и опустила на стол матери-настоятельницы.

Эвелин заметила, как забегали её глаза, при виде мешочка. Мать-настоятельница быстро схватила его со стола, и тут же скрыла в выдвижном ящике стола.

- Конечно, я всё подготовлю. А сейчас я дам распоряжение, чтобы собрали её вещи и… - но вновь женщина прервала её, не дав той договорить.

- Мы ничего не будем брать отсюда! – Эвелин услышала ледяные нотки, в голосе женщины.

А затем, повернув голову в сторону Эвелин, она всё тем же мягким, бархатным голосом, спросила:

- Что ты сейчас читаешь? Я уверена, в моей библиотеке ты найдёшь такую же. А если нет, мы попросим нам её привезти.

Не выпуская руки Эвелин, женщина направилась к выходу. По коридору она шла медленно и не спеша, словно подстраивалась под шаги Эвелин.

Эвелин шла сейчас в новую жизнь - не знакомую и не привычную, но ей не было страшно. В карете её укрыли мягким пледом, почти с ног до головы, и глядя на женщину, сидящую напротив неё, Эвелин впервые улыбнулась.

Под покачивания кареты, она почти уснула и проснулась, когда карета остановилась перед массивными воротами, с какими-то ажурными вставками и вензелями.

Солнце уже скрылось за горизонтом, но в глубине двора она увидела огромное здание, которое напоминало ей картинки из книг.

Услужливые слуги улыбались ей, и провели Эвелин в комнату, которую ей отвели. Не успела она оглядеться, как дверь распахнулась, и в комнату внесли большую лохань. Служанки помогли ей избавиться от одежды, и стали тщательно проверять её кожу, волосы, ногти.

Эвелин впервые в жизни приняла ванну. В приюте они только обливались - в летнее время, и обтирались - в зимнее. Её намыливали мылом, с каким-то приятным цветочным ароматом. Впервые её волосы, не выдирая с корнем, и не царапая кожу головы, расчёсывали мягкой расчёской. Эвелин уснула, как только её голова коснулась подушки. И сквозь сон услышала, а может ей это приснилось:

- «Сладких снов, моя родная кровиночка!»

Глава 3

Воспоминания Леди Маргарет

Леди Маргарет тихо попятилась назад от кровати внучки, и поспешила в коридор. Прикрывая рот рукой, чтобы заглушить рыдания, она направилась в комнату покойной дочери Эбигейл.

Леди Маргарет, баронесса Уилмот, рано овдовела и воспитывала свою единственную дочку одна. Эбигейл росла удивительной красавицей, умницей, послушной, скромной, воспитанной, образованной и начитанной.

Так было до тех пор, пока леди Маргарет вместе с дочерью не навестили кузину, жившую в своём поместье, недалеко от Лондона, и избегавшую городской суеты.

Кузина обожала деревенские балы с танцами до утра, и уговорила леди Маргарет посетить один из них вместе с Эбигейл.

На этом балу, и произошла та роковая встреча семнадцатилетней мисс Эбигейл Уилмот и обедневшего аристократа, ныне матроса Уоррена Честити, перевернувшая жизнь матери и дочери.

Это была всепоглощающая влюблённость, сметающая все преграды на своём пути.

Леди Маргарет жила в неведении до тех пор, пока дочь не сообщила ей, что любит Уоррена, и собирается за него замуж.

Леди Маргарет без труда навела справки о молодом человеке, и увидела в нём альфонса, стремящегося поправить своё финансовое положение, за счёт её дочери.

Она запирала Эбигейл, уговаривала, убеждала и снова запирала под замок, но дочь каждый раз сбегала к возлюбленному.

Пока леди Маргарет обдумывала, куда бы увезти дочь, молодые, опередив её, зарегистрировали брак.

- Ох, если бы можно было всё вернуть! – прижимаясь губами к портрету дочери, леди Маргарет зарыдала.

Тогда, удивлённая и раздосадованная поступком дочери, леди Маргарет в сердцах выкрикнула:

- Тогда, у меня больше нет дочери!

Леди Маргарет отвернулась, не заметив, как Эбигейл пошатнулась и схватилась за дверь, чтобы не упасть.

До последнего она надеялась, что мать обернётся и Эбигейл сможет попросить прощения, и рассказать о беременности. Но леди Маргарет, так и не обернулась.

Скрывшись за шторой, леди Маргарет наблюдала, как дочь ушла из дома, с одной лишь сумкой.

Слёзы душили её, но она верила, что дочь скоро вернётся. Однако, когда та не вернулась и через год, леди Маргарет сама поехала к ней, но нашла лишь пустой дом, с заколоченными окнами.

Версии соседей были разными: кто-то говорил, что они уехали в Ливерпуль, а кто-то упоминал Индию.

Даже нанятый ею частный детектив, через год установил, что они уехали из Ливерпуля, но выяснить куда именно, не удалось.

Леди Маргарет тогда даже и подумать не могла, что они снова вернулись домой.

Дочь вернулась сама, через три года и восемь месяцев. Она появилась у ворот голодная, грязная, в разорванной одежде, с высокой температурой. Охрана, не узнав в этой оборванке Эбигейл, не пропускали и отгоняли её, пока дочь из последних сил не крикнула:

- «Ма-ма-а!» - и потеряла сознание.

Леди Маргарет, прогуливавшаяся в это время по саду, услышав крик, подумала, что это галлюцинации. В последнее время она часто слышала зов дочери, чаще всего во сне, от которых всегда вздрагивала и просыпалась, осознавая, что это был сон, связанный с переживаниями за дочь.

Но сейчас это был не сон, и она, испуганно озираясь по сторонам, стала прислушиваться, но дочь больше не звала её.

Через минуту к ней подбежала охрана, и сообщили о девушке, потерявшей сознание возле ворот.

Спотыкаясь и чуть не упав, леди Маргарет побежала к воротам. На земле лежала женщина, в которой сложно было узнать Эбигейл, но мать узнала свою дочь.

Лучшие врачи Лондона, месяцы лечения, и врачам удалось совершить чудо, вылечив её тело, но не душу.

Глава 4

Череда событий.

Леди Маргарет, словно тень, поселилась в комнате Эбигейл, не отходя от дочери ни на шаг. Её грызло чувство вины. Предрассудки о неравном браке, едва не стоили ей дочери. Ведь с её богатством, она могла без труда помочь мужу Эбигейл.

Ночами, когда дочь засыпала, леди Маргарет беззвучно плакала, терзаемая раскаяньем и страхом. Она не задавала дочери вопросов, чувствуя, что дочь пережила нечто ужасное, и что слова лишь ранят её ещё больше.

Леди Маргарет взяла на себя заботу о дочери. Ежедневные осмотры врачей, тщательно подобранный рацион, прогулки на свежем воздухе – всё было подчинено одной цели: вернуть Эбигейл к жизни. Двое слуг, сменяя друг друга, носили её на руках, словно хрупкую драгоценность.

Леди Маргарет замечала каждое, даже самое незначительное улучшение в состоянии дочери, и радовалась этому, как ребёнок. Постепенно Эбигейл начала возвращаться к жизни. Её синие, некогда лучистые глаза, оставались тусклыми, но иногда на её лице проскальзывала слабая, робкая улыбка, адресованная матери.

Однажды утром Эбигейл проснулась от приглушённого плача. На мгновение ей показалось, что это плачет её дочка. Но открыв глаза, она поняла, что это был всего лишь сон, жестокое напоминание о том, что её малышки больше нет.

Эбигейл удивилась, не увидев матери в комнате. С разрешения врачей, она уже несколько дней, могла самостоятельно передвигаться. В голове она уже давно лелеяла мысль: она должна пойти на могилу дочери. Но для этого, нужно рассказать всё матери.

Она свесила ноги с кровати, прислушиваясь к себе, как советовали врачи. Затем, собравшись с духом, встала и вышла из комнаты.

Горничная, занимавшаяся уборкой, удивлённо вскрикнула:

- Леди Эбигейл! - И тут же бросилась к ней.

- Я дойду, не беспокойся. Мама в своей комнате? – спросила Эбигейл.

Горничная, не зная, как поступить, взглянула на свою госпожу.

- Нет, она в кабинете Вашего отца, – ответила она с опаской, зная, что баронесса не простит ей, если с Эбигейл что-то случится.

Горничная шла рядом, готовая в любую минуту поддержать Эбигейл. Та не возражала.

Чем ближе они подходили к кабинету покойного отца, тем отчётливее слышны были рыдания матери.

Эбигейл с замиранием сердца приоткрыла дверь, и увидела леди Маргарет, стоящую на коленях перед портретом мужа. Она рыдала, безутешно и отчаянно.

Леди Маргарет была без чепчика, и Эбигейл увидела, что её виски почти полностью поседели. Ей стало невыносимо больно. В этом была, и её вина. А ведь матери было всего сорок два года.

То ли леди Маргарет почувствовала, то ли услышала едва уловимый скрип двери, но она спешно поднялась с колен, и быстро подошла к дочери.

- Что случилось? Почему ты встала так рано? Тебе плохо? – Леди Маргарет словно ощупывала дочь взглядом, пытаясь понять, что произошло.

- Всё хорошо, мамочка! Голова совсем не кружится. Я просто хотела увидеть тебя. – Эбигейл не решилась сказать правду.

Они вместе вернулись в комнату к Эбигейл. И тут Эбигейл вдруг поняла, что не может рассказать матери, о смерти внучки.

- «Это убьёт её! И я буду повинна в смерти троих самых близких и родных мне людей!» - Эбигейл обняла маму и прижалась к ней, как в детстве, ища утешения и защиты.

- Мамочка, мне надо съездить на могилу мужа. Можно я поеду? – Эбигейл обманула мать, и взглянула на неё, полными слёз глазами.

Леди Маргарет и не подозревала, что для её зятя могилой стало Средиземное море.

- Конечно можно, милая. Я буду сопровождать тебя. Только, пообещай мне не нервничать. Помни наказы врачей. – Леди Маргарет обхватила ладонями лицо дочери, и поцеловала в лоб.

Эбигейл кивнула в знак согласия.

Леди Маргарет распорядилась, чтобы на всякий случай двое слуг поехали с ними.

Надгробная плита больше походила на грубый камень. Леди Маргарет опустила на могилу букет цветов, и отошла, давая дочери возможность, побыть наедине с мужем.

Вначале Эбигейл опустилась на корточки, а затем почти легла на камень, обнимая его двумя руками.

- «Моя маленькая девочка, прости, что долго не приходила. Теперь я буду приходить, каждый день. Я тоже скучаю по тебе, моё сокровище! Я так тебя люблю, моя маленькая Эвелин!» - поглаживая холодный камень, Эбигейл молча говорила с дочкой, изливая свою боль и тоску.

Эбигейл и не заметила, как леди Маргарет, спешно утирая слёзы, и отчаянно пытаясь их отогнать, вскинула голову к небу.

- «Как же так? Что я натворила? Моя маленькая девочка, что же я наделала! Мне нет прощенья!» - беззвучно кричала она.

Увидев, что дочь неподвижно лежит на камне, словно распятая, она бросилась к ней.

- Камень холодный, милая. Тебе нельзя, – зазвучал голос мамы за спиной.

Эбигейл вздрогнула и поднялась. Она даже не услышала, как мать подошла к ней.

Дочь и мать постояли немного рядом, поглядывая на могильную плиту без надписи, совершенно не подозревая, что под этим могильным холмиком нет захоронения.

Чувствуя себя совершенно опустошённой, на обратном пути Эбигейл позволила, чтобы слуги понесли её на руках. Она потеряла дочь, мужа и теперь вынуждена лгать матери, чтобы защитить её, от невыносимой правды. Но как долго она сможет, это скрывать? И какой ценой, ей достаётся эта ложь?

Глава 5

Эбигейл. Сколько же человек в состоянии вынести?

Тяжёлые воспоминания нахлынули на неё, лишая сил. В памяти отчётливо всплыл тот день, когда пришло известие: фрегат, на котором Уоррен ушёл в плавание, затонул в Средиземном море, у берегов Италии. Выживших, дрейфовавших на обломках, случайно обнаружило французское судно и доставило в порт Ливерпуля.

Эту весть принёс один из матросов, с другого фрегата, как раз вернувшийся с похода.

Эбигейл не помнила, как добралась в Ливерпуль. В голове пульсировала, одна мысль:

- «Только бы, он был жив…»

Она вспомнила ночь перед отъездом, когда Уоррен всю ночь держал её в объятиях, словно предчувствуя, что расстаются навсегда. Под утро Эбигейл уснула, а когда проснулась, Уоррена уже не было. На столе лежала, лишь короткая записка:

- "Я люблю вас обеих, больше жизни."

Они жили в доме отца Уоррена. По соседству жила его мачеха с дочерью и четырнадцатилетним внуком. В то роковое плавание Уоррен взял юнгой своего четырнадцатилетнего неродного племянника. Именно сводная сестра мужа сообщила Эбигейл страшную новость.

Тогда, в смятении, Эбигейл даже не обратила внимания на её спокойный тон, словно речь шла не о её родном сыне.

С трудом Эбигейл упросила мачеху Уоррена, присмотреть за Эвелин, отдав ей все деньги, оставленные мужем. В Лондоне она заложила золотые серьги с бриллиантами, фамильные драгоценности и подарок отца.

В памяти запечатлелась лишь сцена расставания с дочкой. Она долго держала её в объятиях, не решаясь отпустить, а затем, расцеловав своё сокровище, передала мачехе Уоррена. В дверях она обернулась, готовая вернуться, но сквозь надрывный плач малышки, услышала голос сводной сестры мужа:

- Да иди уже! Она не успокоится, пока видит тебя!

Эбигейл шла, и слёзы безудержно текли по её щекам. Плач дочки эхом отдавался в ушах. Но она должна была ехать. Тогда не было времени на раздумья. Эбигейл смогла попасть лишь на почтовый дилижанс, который из-за почты ехал гораздо дольше.

Она не помнила, как проделала этот путь. Мысли метались от мужа к дочке и обратно.

Под вечер следующего дня, она прибыла в Ливерпуль. Она не раз бывала здесь, встречая и провожая Уоррена. Но в этот раз ей несколько раз пришлось спрашивать дорогу до административного здания.

Огромная толпа людей, и никто толком ничего не знал. Списков не было. Известно было лишь количество спасшихся – двенадцать человек, размещённых в госпиталях Ливерпуля. Половина из них были обезвожены и истощены, проведя более трёх суток на обломках судна.

Женщины, старики, дети с надеждой смотрели на здание, ожидая новостей.

Эбигейл не понимала почему, но списки появились лишь на пятый день. Люди целыми семьями приходили сюда каждый день, как и она, чтобы узнать хоть что-то.

Эбигейл почти ничего не ела все эти дни, только пила воду. И когда зачитали весь список, и имени Уоррена в нём не оказалось, она упала в обморок.

Обессиленную, её словно выбросили: кто-то плеснул в лицо водой и оставил, прислонив к холодной стене здания. Горе парализовало всех вокруг, и до Эбигейл никому не было дела.

Одни, словно потерянные души, метались по госпиталям, куда развезли выживших. Другие, как и она, в оцепенении стояли у этого здания, не зная, что делать, куда бежать.

Владелец затонувшего судна, видя, что люди не расходятся, пытался вселить хоть искру надежды:

– Это ещё не конец! Их могло унести течением, их могли подобрать другие суда. Не отчаивайтесь! Они опытные моряки. Нужно верить и ждать.

Он обвёл взглядом измученные лица и, опустив голову, скрылся в здании порта.

Приближался вечер. Эбигейл попыталась встать, мир поплыл перед глазами, но она понимала – нужно идти. Мысли о муже и дочери терзали её. Целая неделя прошла с тех пор, как она покинула дом.

Она отказывалась верить в смерть мужа.

– Он не мог умереть! Я знаю, он жив! – выкрикнула Эбигейл, и направилась к выходу из порта.

Поняв, что снова заблудилась, она спросила дорогу у матроса. Тот, взглянув на её измождённое лицо, сначала протянул ей кусок хлеба, а потом сам проводил до выхода.

Желающих ехать было столько много что лишь через день Эбигейл смогла сесть в дилижанс и снова почтовый. Всю дорогу она повторяла, как мантру:

– Не верю! Я знаю, ты жив! Мы с дочкой будем ждать тебя!

Поздно ночью она вернулась домой. Превозмогая усталость, она вбежала на крыльцо дома мачехи мужа.

Пришлось долго стучать, прежде чем дверь открылась. Свекровь встретила её в черном платке. Что-то сказала, но Эбигейл, не слушая, оттолкнула её и позвала дочь по имени.

Эбигейл бросилась к кровати, но она была пуста. В комнате горели две свечи, отбрасывая тревожные тени. Растерянно обернувшись к свекрови, она спросила:

– Где моя до… – Эбигейл не договорила, её затрясло.

– Она умерла. Умерла во сне. Два дня назад мы её похоронили, – раздался из угла комнаты голос сводной сестры мужа.

Комната поплыла. Эбигейл, качая головой, попятилась и потеряла сознание.

Глава 6

Агония

Очнулась Эбигейл от холодной воды, плеснувшей ей в лицо. Она попыталась подняться, но её, измученную, удерживали свекровь и сводная сестра мужа.

Она надрывно плакала, звала дочь до хрипоты, вырывалась, но, обессиленная, снова провалилась в темноту.

Утром её разбудила сухость во рту. В комнате была еще одна женщина - знахарка. Она протянула Эбигейл какое-то снадобье, и та послушно выпила, снова погружаясь в забытье.

Когда она проснулась в следующий раз, в комнате сидела только свекровь.

- Где её похоронили? - спросила Эбигейл, не узнавая собственного голоса.

Свекровь, не отрываясь от вязания и не глядя на неё, сидела возле камина.

- Сегодня уже поздно, я завтра тебя отведу. Да и не дойдёшь ты сейчас. Вон там, на столе, снадобье, знахарка оставила. Оно поможет тебе. И хлеб есть, можешь поесть. - По прежнему не глядя на Эбигейл свекровь спицей указала на стол.

Эбигейл, покачиваясь, словно пьяная, подошла к столу и выпила снадобье. Свекровь, заметив, что она не притронулась к хлебу, равнодушно сказала:

- Как хочешь. Ничего другого у меня нет.

Свекровь была права. Эбигейл нужно было набраться сил, чтобы добраться до дочки, а там…

Эбигейл опустила голову на подушку и прикрыла глаза. Сразу же перед ней возник облик дочурки. Она даже приподняла руку, словно хотела погладить её.

- «Скоро, очень скоро мы снова будем вместе, моя маленькая!»

Видимо, в снадобье было примешано снотворное, потому что Эбигейл очень быстро вновь погрузилась в сон.

Утром она проснулась рано. В комнате были свекровь и сводная сестра мужа. Сегодня ей было значительно лучше. Она поднялась на ноги, и голова почти не кружилась.

- Вы обещали показать мне могилу дочки, - обратилась Эбигейл к свекрови.

- Я отведу её туда, мама, - сводная сестра мужа, почти прервала Эбигейл.

Эбигейл даже не заметила, как испуганно на неё посмотрела мать.

- Хорошо, я только пойду переоденусь дома, - и она направилась к двери.

Кроватка дочери, которую смастерил сам муж, тут же бросилась в глаза, и она упала на колени перед ней, гладя кроватку и одеяльце дочери.

Видимо, из-за её долгого отсутствия в комнату вошла свекровь.

- Знаешь, что я тебе скажу? Шла бы ты лучше к матери. Здесь, как в селе, работа тяжёлая, да и ты ничего делать не умеешь. Ты здесь пропадёшь. К тому же, если Уоррен не вернётся, половина этого дома моя. Я прожила с его отцом двадцать лет, и имею право на эту половину. Так что иди-ка ты домой к маме. - Свекровь огляделась вокруг и вышла из комнаты.

Первой мыслью Эбигейл, было собрать вещи. Но потом она опустила руки и сказала вслух:

- Там, куда я иду, вещи не будут нужны.

Она аккуратно сложила одеяльце дочери, переоделась и вышла из дома.

Сводная сестра мужа уже ждала её во дворе. Они шли молча, не разговаривая.

Увидев огромный камень на могиле дочки, Эбигейл упала на колени и зарыдала. А затем просто легла на плиту, обнимая её руками.

Она не слышала и даже не заметила, когда ушла сводная сестра мужа.

Обессиленную от плача, её привёл в чувство дождь, но она не стала уходить. Она хотела остаться здесь навсегда. Поднялся ветер, но она всё лежала на этом камне, впадая в забытье и вновь возвращаясь в реальность, в которую ей совсем не хотелось возвращаться.

- "Скоро мы будем вместе, моя родная! И уже навсегда." - Эбигейл приподняла голову, и машинально погладила камень, почти полностью промокший по краям от дождя.

Вскоре небо потемнело, и разразилась настоящая буря. Ветер с воем сорвал с её головы шляпку и унёс прочь. Но Эбигейл не шевелилась. Свернувшись калачиком, она лежала на холодном камне.

Шквалистый ветер, срывая сухие ветки с деревьев, больно хлестал её тело. И вдруг, сквозь завывание стихии, до неё отчётливо донёсся крик:

- Мама!

Этот крик, такой громкий и пронзительный, словно обжёг её. И это был не детский голос. Это был её голос.

Словно её подсознание противилось тому, что она собиралась сделать:

- «Что будет с мамой? Она не переживёт!» – эта мысль пронзила сознание Эбигейл.

Она снова зарыдала, и с трудом поднялась с камня.

В последний раз погладив его, она направилась к выходу с кладбища. Одежда цеплялась за кусты, оставляя клочки ткани от подола. Несколько раз она падала, и, подставляя лицо ветру и дождю, пыталась кричать, но из горла вырывался лишь шёпот:

- Всё, больше не могу! Прости меня, мама!

Она потеряла счёт времени. Эбигейл снова поднималась и, стараясь держаться за деревья, шла от ствола к стволу, иногда прислоняясь, чтобы передохнуть.

Грязь липла к обуви, усложняя каждый шаг. Казалось, ноги стали неподъёмными, и после каждого движения требовался отдых. Наконец, она выбралась с кладбища, но на улицах не было, ни людей, ни экипажей. Дождь стих, и вскоре вдали показались ворота её дома. Её трясло. Она снова прислонилась к дереву и, немного передохнув, направилась к воротам.

Её лихорадило, в голове гудело, а расцарапанные от веток лицо, руки и ноги горели огнём,

Охрана у ворот, не узнав её, преградила ей путь.

Эбигейл почувствовала, что теряет сознание, видимо, это конец. Собрав последние силы, она крикнула:

- Ма-ма-а-а! – и погрузилась в темноту.

Глава 7

Уоррен

За окном забрезжил рассвет, и Эбигейл, наконец, уснула. Уоррен еще раз взглянул на её прекрасное лицо, и с неохотой высвободил жену из объятий.

Как же ему не хотелось уходить! Каждый раз, отрываясь от неё, он чувствовал, будто что-то рвется внутри, и эта боль не отпускала до следующей встречи.

Сегодня расставание было особенно мучительным, хотя это плавание должно было стать самым коротким и последним.

По настоянию отца, Уоррен, окончивший духовную семинарию в Кембридже, подал прошение о рукоположении в священники. Деньги будут небольшие, зато стабильный доход. И главное – он всегда будет рядом с женой и дочерью. Пока ему подыскивали приход, Уоррен решил отправиться в это последнее, короткое плавание.

Он больше не мог жить вдали от них. Эбигейл, ради любви к нему, отказалась от богатства, окружавшего её с рождения, покинула мать, к которой была очень привязана. Она безропотно переносила все тяготы и всегда улыбалась ему. А еще подарила ему дочь – самое большое сокровище в его жизни. Уоррен жил и дышал, только женой и дочкой.

На цыпочках он подошел к кроватке своего ангелочка, и несколько минут любовался ею. Затем, опустив на стол короткую записку, написанную еще вчера, взял в руки дорожную сумку, приготовленную заранее, и, с глазами, полными слез, вышел из дома.

Во дворе его уже ждал Тимоти, неродной племянник, с небольшим узелком в руках. На ногах у четырнадцатилетнего парня была прохудившаяся обувь, но Уоррен знал, что другой у него нет.

- Пойдем быстрее, мы должны успеть на дилижанс, - сказал Уоррен, бросая полный слез взгляд на дом, где остались два самых родных и любимых человека на свете.

Широким шагом они покинули двор.

Уоррен смотрел на Тимоти, и сердце его сжималось от жалости. Мальчик был обделен материнской и бабушкиной любовью, тем душевным теплом, которое могут дать только родители. Уоррен не раз становился свидетелем того, как мать и бабушка, не стесняясь в выражениях, отчитывали Тимоти за малейшие провинности, а порой и пускали в ход розги.

Однажды Уоррен, случайно оказавшись рядом, буквально спас мальчишку от разъяренной матери, готовой бросить в сына огромную палку. Если бы Уоррен не успел выхватить палку из ее рук, исход мог быть трагическим.

Вероятно, Тимоти так и остался бы неграмотным, как и его мать, если бы в свое время отец не взялся за его образование.

Уоррен никак не мог понять, что отец нашел в этой женщине. Высокообразованный человек, выпускник Кембриджа, он три года хранил верность памяти первой жены, а потом вдруг сделал такой странный выбор.

Уоррену было шесть лет, когда умерла его мать. Три года они жили вдвоем с отцом. Девятилетний мальчик долго противился новому браку, убегал из дома, но всегда возвращался, потому что любил отца и был к нему привязан.

Лишь много позже, во время своего первого плавания, Уоррен понял поступок отца. Тот просто хотел убежать от одиночества.

Сводная сестра Уоррена была всего на два года старше его, и вскоре начала оказывать ему знаки внимания, заманивая то на сеновал, то на речку. Она была довольно привлекательной, но отталкивала Уоррена своей грубой речью. Как и ее мать, она ругалась как заправский сапожник.

Однако ни она, ни ее мать никогда не позволяли себе подобного в присутствии отца. А Уоррен не хотел расстраивать его этими неприятными подробностями.

В шестнадцать лет Уоррен поступил в Кембриджскую духовную семинарию. Он провел там четыре года, приехав домой лишь однажды, через год после начала обучения. В основном к нему приезжал отец.

Уоррен вернулся домой повзрослевшим мужчиной и, получив согласие отца, отправился в своё первое плавание. За время его отсутствия в семье появился двухлетний Тимоти, которого отец Уоррена называл внуком. Несмотря на осуждение поступка приёмной дочери, старик был привязан к мальчику, как к родному.

Отец Уоррена скончался за восемь месяцев до его встречи с Эбигейл, и за полтора года до рождения родной внучки.

Теперь Уоррен собирался продолжить отцовское дело, не подозревая, какие тёмные силы плетут интриги вокруг него и его молодой семьи.

Он не знал, что, полюбив Эбигейл, нанёс обиду не только мачехе, но и сводной сестре. Появление Эбигейл в доме Уоррена вынудило мачеху вернуться в свой дом, а сводная сестра лишилась последней надежды заполучить Уоррена, в свою постель и жизнь.

Уоррен шёл, погружённый в мысли о том, как будет скучать по своим близким, и о том, что вскоре они уже никогда не расстанутся.

Он с жалостью смотрел на Тимоти, желая, чтобы тот поскорее освободился от тирании матери. В глубине души Уоррен хотел бы, чтобы Тимоти остался дома, рядом с семьёй. Так ему было бы спокойнее. Он давно заметил, как мальчик по-братски оберегает и заботится о его дочке, помогая Эбигейл.

Но Тимоти больше не мог оставаться в невыносимых условиях, да и у Уоррена это была последняя возможность устроить мальчика юнгой.

Предполагалось, что фрегат сделает две большие остановки по пути в Венецию: в Лиссабоне (Португалия) и Мадриде (Франция), а также небольшую остановку в Бресте (Франция). При хорошей видимости и отсутствии штормов, путешествие должно было занять три с небольшим месяца, максимум – четыре.

Глава 8

Знаки и суеверие.

Прикрыв глаза и прислонившись к стенке дилижанса, Уоррен думал о жене и дочке. Никогда прежде ему не было так тяжело на душе. Ему отчаянно хотелось вернуться домой. Открыв глаза, он встречал неизменно встревоженный и полный надежды взгляд Тимоти, племянника, смотревшего на него, как на единственное спасение. Уоррен обнял его за плечи, пытаясь успокоить племянника и взять себя в руки.

В Ливерпуль они прибыли поздно ночью, а на следующее утро, едва забрезжил рассвет, уже были в порту. Возле их фрегата вовсю трудились грузчики и матросы, загружая провизию, питьевую воду, все необходимое для плавания, и товар, который им предстояло доставить в четыре разных порта.

Когда Уоррен и Тимоти поднялись на борт, капитан и боцман о чем-то громко спорили с владельцем судна. Не успели они поприветствовать друг друга, как таль, сорвавшись вместе с грузом, с грохотом рухнула на пирс, а товар отбросило в воду между фрегатом и причалом.

Уоррен с Тимоти, бросив свои вещи на палубу, кинулись вслед за моряками вниз, спасать груз. Нырять в воду между пирсом и кораблем было опасно: раскачивающийся фрегат то и дело смещался, несмотря на якоря. Вспомнив о баграх, Уоррен тут же попросил их спустить.

Зевак с других кораблей собралось немало. Многие моряки, достаточно суеверные, качали головами и отходили, шепча себе под нос, что это плохая примета.

Матросам наконец удалось зацепить груз баграми и вытащить на пирс. К счастью, товар, завернутый в парусину, не успел намокнуть.

Но Уоррен не верил в приметы, и случившееся его нисколько не насторожило. Они с племянником вернулись на фрегат, где их уже поджидал владелец судна.

- Так это ты про этого юношу говорил? Вижу, из него получится отличный матрос, - улыбаясь и пожимая руки Уоррену и Тимоти, проговорил владелец.

Уоррен взглянул на капитана и боцмана. Те молча стояли и смотрели, как матросы снова пытаются закрепить таль.

К полудню матросы завершили погрузку, надежно крепя грузы в трюмах. Суровая Атлантика не прощала небрежности. Уоррена нисколько не смутило даже то, что несколько бочонков с питьевой водой оказались с протечкой и их пришлось заменить.

Ему бы присмотреться, прислушаться к знакам, которые посылала судьба. Но он усердно трудился, а мысли его были заняты женой и дочкой. Утирая пот со лба, он то и дело видел перед собой образ дочурки, тянущей к нему свои маленькие ручки, или полные слез глаза жены, не желавшей его отъезда.

В полдень, когда вся команда обедала на пирсе, появились несколько незнакомых мужчин.

- А вот и они. Вот теперь будет весело! - раздался за спиной басистый голос боцмана.

Уоррен и другие матросы обернулись к пирсу.

- Это новобранцы, что ли? - спросил Уоррен.

- Если бы. Это часть нашего груза. Прошу любить и жаловать, - боцман плюнул за борт и куда-то ушел.

- Интересно, где они их размещать собрались? - спросил кто-то из матросов.

- А ты спустись вон в тот трюм и узнаешь, - ответил другой, доедая кашу и указывая взглядом на открытый люк.

- Ну и пусть болтаются в проруби, как… Не будем уточнять что. Люди еще не поели, - засмеялся третий матрос.

Его смех подхватили другие, и через секунду вся команда гоготала от души.

Погода стояла отличная. На море был штиль, и капитан принял решение выйти в море этим же вечером. Фрегат на всех парусах вышел в Ирландское море.

Шла вторая неделя похода. Они уже вышли в Атлантический океан, а погода оставалась на редкость благоприятной. Уоррен, не упуская возможности, обучал молодого Тимоти на своем примере, показывая, как спускать, убирать и крепить паруса, и всем прочим премудростям матросского дела.

Боцман посмеивался, глядя на них, и приговаривал:

- Надо было нам еще парочку молодых матросов с собой взять. Из тебя выйдет отличный учитель, Уоррен.

Но никто не знал, что творилось в душе Уоррена. Он и сам не понимал, что происходит, но все его мысли были заняты женой и дочкой. Порой эта тоска ощущалась физической болью в груди. Поэтому он до изнеможения занимал себя обучением Тимоти, чтобы не оставаться наедине с самим собой.

Чем дальше они отплывали, тем сильнее становилась боль. Сложнее всего было ночью, когда он оставался один на один со своими мыслями.

Шла третья неделя плавания, и при такой погоде команда рассчитывала вернуться гораздо раньше. Фрегат вышел из французского порта Брест, взяв курс на Лиссабон. В Бресте, военном порту, команда обычно не сходила на берег: принимали заказы, давали новые, и суда отчаливали.

Погода начала портиться, когда до Лиссабона оставалось совсем немного. Капитан, учитывая опережение графика, решил переждать разбушевавшуюся стихию в порту. Однако, прежде чем пришвартоваться, им пришлось пару дней бороться со штормом в океане.

В такие моменты тяжело даже опытным морякам, что уж говорить о пассажирах, которых нужно было доставить в Марсель. Один за другим они покидали трюмы, чтобы облегчить желудок за бортом. Уоррен наблюдал за Тимоти, который хоть и держался, но иногда тоже не выдерживал.

После двух дней изматывающей болтанки, фрегат наконец пришвартовался в Лиссабоне. Капитан решил дать команде и пассажирам неделю отдыха, тем более что в океане все еще бушевало.

Сдав груз и получив новый заказ, команда и пассажиры сошли на берег, чтобы насладиться твердой землей под ногами. На судне оставались лишь дежурные, остальные развлекались в кабаках, а некоторые искали утешение в объятиях женщин.

Уоррен и до женитьбы не часто пользовался услугами проституток - был слишком брезглив. А женившись на Эбигейл, он словно перестал замечать других женщин. Только она стояла у него перед глазами вдали от дома, и только ее он хотел видеть рядом.

Вечерами Уоррен и Тимоти спускались с корабля, чтобы посидеть с командой, послушать матросские байки, пошутить и просто расслабиться. Но на ночь они всегда возвращались на судно.

На пятый день пребывания в Лиссабоне океан словно смягчился, улыбнувшись солнечными лучами и штилем. Капитан, воспользовавшись передышкой, сократил срок стоянки и решил продолжить путь рано утром следующего дня. Никто из команды особо не возражал.

Однако, штиль продержался лишь пару дней, и его резко сменил шторм. Судя по плотным и тяжелым облакам, он только набирал силу.

Фрегат, подгоняемый шквалистым ветром, приближался к Гибралтарскому проливу. Ледяные потоки воды обрушивались с небес стеной, смешиваясь с солёными волнами и омывая дубовую палубу. Капитан, его помощник и боцман уже около часа спорили о том, какое решение принять.

Первый вариант - попытаться выйти из зоны урагана, подняв часть парусов и оставшись в океане, чтобы переждать шторм. Но никто не был уверен, что фрегат выдержит. Ураганный ветер мог с лёгкостью сломать мачты, давя на паруса, а размеры стихии оставались неизвестными.

Второй вариант был не менее опасным. Гибралтарский пролив славился своими сильными и разнонаправленными течениями. Капитан и его команда не знали, что творится в Средиземном море, и могли лишь надеяться добраться до ближайшей бухты в проливе, чтобы там переждать ураган.

Изрядно вымотанная команда бурно приветствовала решение капитана, не подозревая, что их ждёт впереди. Чтобы не потерять управление, судно кружило перед проливом с минимальным количеством парусов.

- Ты только держись за меня, сынок! - успел сказать Уоррен, взяв за руку не на шутку напуганного Тимоти и показывая, как нужно держаться. Похлопав Тимоти по руке, он отошёл с несколькими опытными моряками, чтобы поднять ещё несколько парусов.

Один из моряков сорвался. Это было уже третьим предупреждающим знаком, но, выловив моряка и подняв его на палубу, фрегат двинулся в сторону Гибралтарского пролива.

Глава 9

Борьба за жизнь

В хорошую погоду их фрегат преодолевал Гибралтарский пролив за шесть-семь часов, несмотря на сильные течения. Этот, совсем новый, фрегат был целиком построен из дуба, и сам получился таким же надёжным и крепким.

Уоррен поднял взгляд к небу. Плотная завеса туч скрывала время.

- Даже если нам понадобится вдвое больше времени, чтобы пересечь Гибралтар, считайте, что мы добрались до спасительной бухты! - прокричал капитан, пытаясь пересилить рёв урагана, и встал к штурвалу.

По обе стороны от него стояли помощник и боцман. Вся команда выстроилась поблизости, крепко цепляясь за канаты, чтобы не упасть.

Уоррен не раз слышал от матросов об этих бухтах, но сам там ещё не бывал, хотя штормов повидал немало. Однако он не хотел даже мысленно признаваться, что с таким, как сегодня, ему ещё не приходилось сталкиваться.

Он ещё раз окинул взглядом испуганного мальчишку, почти утопающего в широком макинтоше. Поправив ему капюшон, Уоррен обнял Тимоти за плечи и, слегка погладив, добавил:

- Держись крепко, Тим. Что бы ни случилось. А я буду всегда рядом.

Солёные брызги хлестали в лицо, словно плети, а рёв шторма заглушал даже собственные мысли. Капитан, в макинтоше, с посеревшим от напряжения лицом, вцепился в штурвал. Фрегат начал свою отчаянную борьбу с бушующим океаном, его дубовые мачты скрипели и стонали под натиском ветра.

- Держись, друг, держись! - прорычал капитан, глядя вдаль и обращаясь к фрегату, как к живому.

За кормой бушевал бескрайний Атлантический океан, разгневанный и неумолимый.

- Полный вперёд! - скомандовал капитан, перекрикивая вой ветра. - В пролив! Помолимся, чтобы он нас пропустил!

Впереди ждал Гибралтарский пролив. Капитан понимал, что это рискованный шаг, так как течения там были коварны. Но оставаться в океане было равносильно самоубийству.

Моряки, измотанные многодневным штормом, с надеждой, смешанной со страхом, принялись выполнять приказ. В такие моменты выжить можно было только сплотившись, и каждый это понимал. Никто не хотел покидать палубу, ставшую единственным оплотом в бушующей стихии.

Невидимая граница пролива обрушилась на фрегат и его команду всей своей мощью. Корабль бросало из стороны в сторону, ревущее течение скрежетало о дубовый корпус. Фрегат вошел в пролив, словно раненый зверь, ищущий спасения. Команда, борясь с яростью стихии, упорно продвигалась вперед, сопротивляясь течениям, швырявшим их, словно щепки.

Казалось, прошла целая вечность. Возникало ощущение, что они топчутся на месте, но это было обманчиво. Пролив, длиной всего в шестьдесят пять километров, они преодолевали более восьми часов. Они шли в неизвестность. И это стало их роковой ошибкой.

Но Средиземное море будто взбунтовалось, решив не уступать океану в ярости. Волны стали выше, течение – сильнее, а фрегат бросало из стороны в сторону.

- Держите курс! Держите курс! - кричал капитан, тщетно пытаясь удержать штурвал.

Если бы не глубокая ночь, команда, возможно, заметила бы темную завесу туч на горизонте и успела бы повернуть обратно, пока еще находилась в проливе.

Они осознали, что попали в ад, лишь когда молнии, одна за другой, пронзили черное небо, а раскаты грома сотрясли палубу и оглушили матросов.

Мгновенно их накрыла плотная стена из дождя и града, градины достигали размера голубиного яйца.

Приказ капитана развернуть судно прозвучал, но в ту же секунду шквалистый ветер сорвал грот-мачту вместе с парусами и с воем выбросил ее в Средиземное море. Фрегат отбросило в другое течение с такой силой, что дубовый корпус затрещал.

Развернуть судно не удалось. А следующая волна, словно воспользовавшись моментом, безжалостно обрушила фрегат на подводную скалу.

Фрегат, кренясь с душераздирающим стоном, словно живое существо, стремительно погружался в бушующее море.

- Храни вас Бог, братцы! Покинуть судно! - отдал капитан свой последний приказ.

Команда бросилась к уцелевшим шлюпкам, которых осталось немного - часть уже смыло за борт. Матросы, скользя по палубе, обледенелой от града, срывались в ледяную воду.

- Стой здесь! - крикнул Уоррен Тимоти.

Но испуганный мальчик вцепился в его руку. Уоррен понял, что не сможет оставить его одного. Фрегат же погружался все глубже и глубже, времени на раздумья не оставалось. На борту еще оставались две шлюпки, но, видя, как люди срываются в воду в той части, что стремительно уходила под воду, матросы предпочитали прыгать с другой стороны, чтобы отплыть на безопасное расстояние от тонущего судна.

Уоррен понимал, что рискует. Но это был хоть и небольшой, но шанс спасти мальчика.

Им удалось добраться до шлюпки. Уоррен развязал канаты, крепившую лодку, и одно весло. Когда он стал освобождать второе, Тимоти сорвался.

Уоррену в самый последний момент удалось схватить его, но его огромный, не по размеру, макинтош сорвало ветром и унесло в море.

Едва они успели забраться в шлюпку, как корма фрегата взметнулась над водой, а затем резко пошла ко дну.

Уоррен изо всех сил греб одним веслом, стараясь отплыть как можно дальше от тонущего корабля. На помощь пришло течение, но волны то и дело грозили перевернуть шлюпку или захлестнуть ее водой.

В эти минуты Уоррен отчаянно работал веслом, а Тимоти своим сапогом вычерпывал воду.

Ураган стихал, оставив после себя лишь обломки фрегата, плавающие в море. Уоррен видел нескольких моряков, цепляющихся за двери, столы, люки. Ветер разносил их по разным течениям, а море все еще не на шутку штормило. Уоррен попытался догрести до ближайших моряков, но с одним веслом и таким сильным течением это было не под силу.

Кругом стояла непроглядная ночь. Уоррен обнял мальчика, прижал его к себе, понимая, что теперь их может спасти только чудо.

Глава 10

Агония

Солёные брызги хлестали по лицу, обжигая кожу, будто хлыстом. Каждая волна - как пощёчина. Уоррен сплюнул, пытаясь избавиться от горького привкуса морской воды, но язык всё равно прилипал к нёбу. В нескольких шагах от него, скорчившись, Тимоти вычерпывал воду со дна лодки, дрожащими руками, будто сражался не с океаном, а с собственной паникой.

Фрегат ушёл ко дну за считанные минуты - ураган разорвал дубовый фрегат на куски едва они успели спустить шлюпку на воду.

Теперь кругом стояла кромешная тьма. Видимость была минимальной. Ориентировались только на вспышки молнии и грома. И когда волны нависали прямо над ними, вырастали из мрака, словно чудовища. Обломки то и дело били в борт, раскачивая лодку, как игрушку.

Течение уносило их обратно - в Гибралтарский пролив. Чёрная пасть, которой могла проглотить и выплюнуть их в океан. Уоррен сжимал весло - единственное, что осталось. Оно казалось жалким - деревянной палкой против безумия стихии.

- Держись, Тим, - прохрипел он, едва не сорвав голос. Он даже не был уверен, услышал ли мальчишка. - Мы выберемся. Обещаю.

Тимоти был совсем юн. Не моряк. Просто мальчик, попавший в ад. Он бросал испуганные взгляды на Уоррена, как на последнюю опору в этом кошмаре. А Уоррен? Он не знал, выберутся ли они, и это било сильнее всех волн.

Вся ночь прошла без сна, в отчаянных попытках удержать лодку на плаву, и хоть как-то управлять ею. Уоррен, опытный моряк, понимал, что их единственная надежда – это течение. Оно могло их, как спасти, прибив чудом к берегу, так и погубить, унося их в Гибралтарский пролив, который вынесет их в океан. А там шансы, что их заметят - мизерно малы.

Утро встретило их пеленой увесистых облаков. Ни лучика, ни ориентира. Лишь одиноко плывущие обломки напоминали о былой трагедии. Море стало чуть спокойнее — или это просто усталость притупила страх. Тимоти, наконец, удалось вычерпать всю воду из шлюпки. Его руки безвольно опустились. Он смотрел на Уоррена, молча. Пусто. Будто всё, что мог чувствовать, уже выгорело.

Уоррен притянул его ближе. Положил руку на плечо.

- Это ещё не конец, - сказал он. - У нас есть шанс. Мы держимся - значит, не проиграли.

Он говорил это - и сам же чувствовал, как фальшивят его слова. Но Тимоти нуждался в них. И он - тоже.

Днём облака начали редеть. Временами появлялось солнце — но оно не грело. Оно обжигало. Уоррен не грёб - берег силы. Терять энергию было смертельно опасно. Ни еды, ни воды. Только солёный воздух и жар.

Он осмотрел шлюпку: кусок каната, брезент, и всё. Он понимал, к чему это ведёт. Без воды - человек держится трое суток. Максимум - пять.

Вечером, когда жара немного спала, он попытался сделать примитивную снасть: развязал канат, привязал к веслу, обмакнул в остатки их жизнедеятельности - безуспешно. Рыба не клевала.

Если голод еще не был столь мучительным, то жажда стала невыносимой. То и дело Уоррен облизывал мокрые от пота губы, растрескавшиеся, до крови. Показывал Тимоти, как собирать пот с лица, как глотать хотя бы это. Тим молчал. Его испуганные глаза были большими, как у раненого животного. Мальчишка словно боялся упустить Уоррена из виду.

На вторые сутки Уоррену удалось таки, поймать и вытащить из воды небольшую сёмгу. Всё, что попадалось до этого, есть было опасно. Он отдал рыбу Тимоти. Тот не ел - просто смотрел. Уоррен разделил мясо ножом это был подарок капитана с которым он никогда не расставался. Проглотил кусочек. Мальчишка - тоже. Но это не утолило голод. Только напомнило, как он реален. И Уоррен, виновато поглядывая на мальчика, у которого кожа приобрела землистый оттенок, беспомощно опускал голову.

На третьи сутки Уоррен потерял счёт времени. Всё смешалось: свет, небо, сон. Он видел миражи - зелёные оазисы, прохладные водопады, миски с водой. Тянулся к ним, пытался взять - хватал пустоту.

Тимоти лежал на дне шлюпки, будто спал. Уоррен проверял пульс, и нащупав, поднимал взгляд к небу, шепча благодарность, что мальчик еще живой.

Он греб веслом машинально, на инстинкте выживания. А затем, будто осознавая бесполезность - приходил в себя. Его губы болели. Голова кружилась. Единственный макинтош последний сухой кусок ткани, он отдал мальчику который сейчас укрывал его от палящих лучей. А сам Уоррен сидел под солнцем, словно в наказание. Вглядывался в горизонт и молился. Сначала вслух, потом про себя. Всем богам, которых знал и в которых верил.

Он просил сотворить чудо, хотя бы для одного. И глядя на мальчишку шептал:

- Пусть он выживет. Хотя бы он.

На четвёртые сутки Уоррен уже не мог говорить. Он просто смотрел в горизонт, ожидая смерти. Тимоти вдруг застонал и открыл глаза. Солнце палило нещадно.

- Вода... - прошептал он.

Уоррен попытался улыбнуться, радуясь тому, что мальчишка ещё жив, но у него не было сил.

Но Тимоти с трудом поднял руку, указывая на горизонт, где, словно в ответ на их молитвы, появилась тонкая полоска. Корабль.

Уоррен собрал последние силы и начал махать веслом, пытаясь привлечь внимание. Он кричал, но голос был слишком слаб. Тимоти, собрав остатки воли, тоже начал кричать.

К счастью, их заметили. Фрегат, оказавшийся французским военным судном, изменил курс и направился к ним.

Когда их подняли на борт, Уоррен потерял сознание. Очнулся он в каюте, видимо капитана, и увидел перед собой заботливо склонившееся лицо мужчины, с поседевшими висками. Тимоти лежал рядом — его как раз поили каким-то снадобьем.

Они выжили. Чудом, вопреки всему. Гибралтарский пролив выплюнул их в океан, но океан не забрал их жизни.

- Как вы себя чувствуете месье? - спросил мужчина на французском, поднося кружку с тем же снадобьем.

Не дожидаясь ответа, он приподнял голову Уоррена вместе с подушкой и стал поить.

- Вам повезло. Ещё бы чуть-чуть - и… - но, взглянув на Тимоти, он не договорил.

Он опустил подушку, и улыбнулся им усталой улыбкой.

- Скоро придёт капитан. А мне пора идти готовить новое снадобье. Отдыхайте, - повернувшись, он вышел.

Уоррен протянул руку Тимоти и, взяв в свою, просто молча смотрел на мальчишку.

Ночами, лёжа в лодке, он мысленно просил прощения, и прощался с женой и дочкой. Плакать уже не мог. Душа кричала, но слёз не было. Он понимал, что это конец, и из последних сил прижимал к себе ослабевшего мальчишку и тихо шептал:

- «Я не оставлю тебя одного, Тим!»

Вскоре действительно появился капитан.

- Судовой лекарь предупредил меня быть кратким. Вы на французском военном судне. Насколько я понял из бреда молодого человека - вы англичане, - он кивнул в сторону Тимоти и присел рядом.

Уоррен хотел ответить, но из горла вырвался только шёпот. Капитан поднял руку:

- Не напрягайтесь. Позже расскажете. Я просто хотел сообщить вам о маршруте. Мы идём в Австралию. Обычно пополняем запасы пресной воды в Момбасе, но в шторм разбилось несколько бочонков, поэтому теперь направляемся на остров Мозамбик. Там я мог бы высадить вас, но… - капитан замолчал.

Казалось, он колебался: говорить или нет.

— Нас тоже потрепал шторм, но мы ушли из эпицентра глубже в океан, — он вздохнул. — То, что я хочу предложить, может показаться неприемлемым. Но вам лучше плыть с нами до Индии. Туда чаще плывут корабли из Англии, и оттуда Вам легче будет попасть домой. Советую подумать. А теперь — набирайтесь сил. У Вас ещё есть время подумать.

Капитан покинул каюту, а Уоррен взглянул на Тимоти.

- Я туда же, куда и ты, - прошептал тот.

Глава 11

Горечь спасения

Ни Уоррен, ни Тимоти не задавали лекарю вопросов о том отваре, которым он их регулярно поил. Вместо обычной еды им подавали нечто среднее между супом и кашей - сытное, тёплое, безвкусное, но при этом голод они почти не ощущали.

На второй день, всё ещё слабыми, они начали понемногу выходить из каюты - хотя бы для того, чтобы справить нужду. Особую жалость вызывал Тимоти: он с трудом держался на трясущихся ногах, и едва хватало сил дойти до туалета и обратно. Но мальчик ни разу не пожаловался. Он всегда улыбался.

Уоррену, как человеку деятельному, становилось невыносимо без дела. Он просил, чтобы ему дали хоть какое-то занятие - и вскоре ему начали приносить мешки с крупами: он сидел, перебирал зёрна для обеда или ужина, чувствуя, как руки постепенно вновь обретают силу.

Целыми днями он думал о команде фрегата. Удалось ли им спастись? Куда их унесло течение? Он помнил, как до их шлюпки на воду спустили ещё две. В каждой - по два весла, и чуть больше шансов. Уоррен молился, чтобы кто-то из них выжил - ведь только они могли подтвердить, что они с Тимоти были в третьей шлюпке, а значит есть шанс.

Мысли об Эбигейл и дочери не давали ему покоя. Как они воспримут весть о его гибели? Как Эбигейл перенесёт это? Он бы сейчас приполз к ним, если бы мог. Обращаясь к Богу, он клялся: если вернётся - больше никогда не покинет их. Он даже решил поговорить с капитаном: узнать, где им лучше высадиться, чтобы поскорее сесть на корабль до Англии.

На третью ночь Уоррену приснился кошмар.

Эбигейл сидела на земле, бледная, вся в слезах, и тянула руки к дочери, которую увлекала за собой незнакомая женщина. Эвелин упиралась, вырываясь, кричала:

- Па-па! - и слёзы текли по её щёчкам.

От этого крика Уоррен проснулся в холодном поту. Осознав, что это был всего лишь сон, он пытался себя успокоить, но сна больше не было.

Уже под утро, обессиленный тревогами, он вышел на палубу. Лёгкий ветер ласкал лицо. На горизонте только-только занималась заря. Из океана, как будто выплывая из самой воды, поднималось солнце. На поверхности - золотая дорожка. Это было завораживающее зрелище. Он видел его не раз, но всякий раз оно пробуждало в нём трепет и благодарность за возможность видеть этот мир.

На квартердеке стояли капитан и вахтенный офицер. Капитан внимательно вглядывался вдаль через бинокль. Офицер - у штурвала.

Уоррен не решился нарушить их молчание. Капитан каждый день заходил к ним, справлялся об их здоровье - хватит с него забот.

Ноги дрожали, но возвращаться в каюту не хотелось. На палубе было легче - простор, небо, ветер. Увидев аккуратно сложенные тюки парусины у борта, он подошёл и опустился на них.

- Чего не спится в такую рань? - послышался сбоку голос. Боцман, покуривая трубку, подошёл ближе. - Курить не предлагаю - без разрешения лекаря не велено.

Боцман был крепкого телосложения, с пышными усами и лёгкой проседью на висках. Он внимательно смотрел на Уоррена, словно пытаясь прочесть по его лицу мысли.

Уоррен попытался улыбнуться, но вышло натянуто.

- Сон дурной приснился. Теперь не уснуть, - признался он, опустив глаза.

- Понятно… Семья, - сказал боцман тихо. В голосе его прозвучала неожиданная мягкость. Уоррену даже показалось, что в глазах его блеснула влага. Но когда он взглянул снова, взгляд боцмана был твёрдым.

- Как вы догадались? - удивлённо спросил Уоррен.

Боцман присел рядом, протянул руку.

- По глазам видно, - ответил он, пожимая руку Уоррену. Затем стал неторопливо набивать трубку.

- И что вы в них прочли? - спросил Уоррен, пытаясь пошутить.

Боцман усмехнулся, не поднимая глаз:

- То же, что у многих из нас. Когда теряешь сон, а сердце - дома. Там, где ждут.

Боцман, сделав глубокую затяжку, не отрывая взгляда смотрел на Уоррена.

- Ты ведь тоже не баловень судьбы. Вижу, и тебя жизнь немало потрепала. Но ты крепкий, держишься молодцом. Мальчонку не бросил. Я видел, на кого был устремлён твой взгляд, прежде чем ты потерял сознание. Ты расслабился только тогда, когда увидел, что мальчонка на корабле и жив, - сказал боцман, перевёл взгляд в океан и замолчал.

Он молча курил, и только играющие желваки на лице выдавали его волнение. А Уоррен вновь погрузился в мысли о странном сне.

- Думаю, тебя беспокоит: дождётся ли она твоего возвращения? - внезапно прервал его мысли боцман.

- Да нет, меня не это волнует. Я знаю, что моя жена дождётся. Я боюсь другого. Весть о гибели фрегата прибудет гораздо раньше, чем я вернусь домой. Боюсь, что она поверит в мою смерть и тогда... - голос Уоррена дрогнул.

Перед его глазами всплыл до боли любимый образ Эбигейл. Он не смог удержать слёз.

- Женщины - это загадка. Они и сильные, и удивительно хрупкие одновременно. Меня это всегда удивляло. Моя жена умерла полтора года назад, а я так и не успел сказать ей, что люблю. Я и не думал, что такая крепкая, полная жизни женщина может так рано умереть. Она будто ждала моего возвращения. Я подхватил её на руки - не веря своим глазам. Измождённая, исхудавшая - в ней осталась лишь тень той, что раньше пышала здоровьем. Она смотрела на меня так, будто запоминала. И ушла с открытыми глазами. Умерла у меня на руках. А я ничего не успел ей сказать, - боцман заплакал и резко вскочил на ноги.

Растерянный Уоррен хотел было подняться, но боцман продолжил:

- Знаешь, я долго не женился. Мама всё уговаривала, а мне всё было некогда. А однажды вернулся с плаванья - и застал в доме свою невесту, которую сосватала мама. Я её раньше даже в глаза не видел. Совсем молоденькая, кровь с молоком. Не красавица, но взгляд - цеплял. Через неделю сыграли свадьбу. Молчаливая, стеснительная - а в постели оказалась огонь. Я был её первым мужчиной. Она смотрела на меня как на божество. А я… случалось, изменял ей по пьяни в плаваньях. Но когда возвращался - только её и видел. Крепкую, сильную - такую, что на второй день после родов встала и пошла кормить свиней. Родила мне двоих детей. А однажды я вернулся - и нашёл её умирающей. Только когда она ушла, я понял, что никого так не любил, как её, - он замолчал, а затем снова сел рядом с Уорреном.

Уоррен был потрясён рассказом до глубины души. Он вдруг осознал, насколько порой несправедлива судьба. Сколько непосильного горя может скрываться в человеке.

Боцмана вызвал капитан. Улыбнувшись, тот добавил:

- На нашем фрегате добрая половина команды изранена судьбой. И я, и капитан, и вахтенный офицер у штурвала - и ещё много таких, как мы, - он очистил трубку и добавил: - А ты не бойся. Твоя жена, если любит, дождётся. Женщины, брат, нас постоянно удивляют.

Он подошёл к штурвалу и сменил вахтенного офицера. Уоррен же вернулся в капитанскую каюту. Тимоти спокойно спал.

Он лёг рядом, думая, что больше не уснёт. Но незаметно для себя провалился в сон.