Ледяной гость

1719 год. Москва, Сухарева башня

В тот год зима выдалась снежной и лютой. Москва утопала в снегу по самые крыши изб, на расчищенной Красной площади ветер вздымал белые смерчи, а любая крыса, выскочив из теплого сарая, замерзала, не пробежав и двух аршин. Старики крестились и пророчили, что такая стужа — не к добру, но их давно никто не слушал.

В кабинете на третьем этаже Сухаревой башни было тепло. Топилась печь, обильно украшенная дельфтскими изразцами с кораблями и мельницами, на столе горели свечи в высоких бронзовых подсвечниках, и пахло сухими травами, старыми книгами и еще чем-то — острым и металлическим, словно после грозы.

Яков Вилимович Брюс стоял у окна и смотрел, как за стеклом кружит метель. На нем был простой домашний темно-зеленый халат, без кружев и вышивки, пышные длинные волосы убраны в тугой хвост на затылке. Брюс не носил парика дома. И не носил эмоциональной человеческой маски. Лицо его — совершенно гладкое, правильное, с тонкими губами и высокими скулами — не выражало ничего. Только глаза, серые и ледяные, жили своей странной жизнью.

За его спиной, в углу комнаты, стоял ледяной куншт.

Брюс создавал его три седмицы кряду, почти не зная отдыха.

В полночь, когда огромная белая луна зависла прямо над башней, он спустился в подвал. Там в массивной дубовой кадке хранилась замерзшая вода из потаенного источника на Валааме. Монахи рассказывали: замерзает она лишь в самые лютые морозы, но если уж схватится льдом — тот стоит до весны и не тает даже в жарко натопленной бане.

Брюс легко, словно бокал токайского, подхватил кадку одной рукой и перенес в кабинет.

На столе, в сумраке кабинета, тускло мерцала Черная книга; она была открыта на странице с символами, которых не видел ни один смертный. Знаки эти вяло переливались призрачным светом.

Поставив кадку перед письменным столом, колдун опустился в кресло и принялся читать заклинания вслух.

Брюс читал трое суток, почти не умолкая. На исходе третьей ночи лед в кадке озарился изнутри слабым зеленоватым свечением, подобным северному сиянию. Тогда колдун захлопнул книгу, поднялся, полоснул ладонь серебряным ножом и уронил в кадку каплю своей крови — темной, густой и мерцающей, совсем не похожей на человеческую.

Лед пошел рябью, и из кадки стала подниматься фигура — сначала проступили широкие плечи, затем мощная грудь, и только потом появилась голова. Брюс не лепил изваяние. Оно росло само, как кристалл или сосулька, рожденное из первородного холода и первобытной тьмы. Уже через час посреди кабинета замер обнаженный атлет. Высокий, под два метра ростом, с грубым, едва намеченным лицом, словно скульптор, высекавший эту фигуру, не озаботился подробными чертами. Лед слегка переливался синим и зеленым, а внутри куншта, в центре широченной груди, теплилась едва различимая искорка. Заметить ее можно было не каждый раз.

Изваяние не таяло. Совсем.

Оно стояло в тепле кабинета уже дней десять, оставаясь твердым и холодным, как и в день его создания. Брюс специально подолгу прижимал к груди куншта ладони: лед не отпотевал, не покрывался влагой. Он был мертв и вечен.

Но самым впечатляющим было иное. Статуя двигалась.

Почти незаметно, по доле дюйма в день, но она поворачивала голову. Теперь взор ледяной фигуры был обращен не к столу, а на окно. Пальцы же правой руки, прежде сжатые в кулак, едва ощутимо разжались. Брюс заметил это на третий день и с тех пор наблюдал — с жадным интересом исследователя и гордостью созидателя.

Он отодвинул статую в угол, к стене, и задернул тяжелый бархатный занавес.

— Отдыхай пока, — сказал он вслух. — Твой час еще не пришел.

Он дал куншту имя. Не произнес вслух, а лишь подумал на гэльском: Oige. Звучало это как «ой-гэ» и означало «гость».

Брюс сразу понял — Ой-гэ не останется здесь. Он уйдет, когда пробьет его час.

---

Внизу, со Сретенки, послышался тяжелый дробный топот— одинокий всадник, который несся быстро, нахлестывая коня. Копыта били по вытоптанному снегу часто и гулко, сбруя позвякивала, и вскоре чей-то властный голос рявкнул на часового у ворот:

— Открывай!

Брюс встрепенулся: царь.

Петр Алексеевич приехал в Москву инспектировать работы по строительству цейхгауза в Кремле — стройка шла ни шатко, ни валко, — а заодно навестить старого друга. Брюс знал, что визит будет. Он ждал его.

Через пять минут дверь в кабинет распахнулась, и на пороге вырос государь. Он был в дорожном меховом плаще, засыпанном снегом, и, как всегда, без парика — треуголка сидела набекрень на коротких, уже седеющих волосах. Несмотря на свои сорок семь лет, Петр выглядел крепким и вполне здоровым, но Брюс видел то, что скрыто от людей: синие мешки под глазами, хриплую частую одышку, мелкую дрожь в пальцах, когда царь непроизвольно сжимал их в кулаки. Не сейчас. Но скоро. Очень скоро.

— Яков Вилимович! — Петр шагнул в комнату, скидывая плащ на руки появившемуся как по волшебству денщику. — Сколько лет, сколько зим!

Брюс поклонился — не подобострастно низко, но и не слишком неуважительно, а скорее как кланяются равному.

— Здравствуйте, ваше величество. Не ожидал вас в Москве так скоро. Из Петергофа прямо?

— Оттуда. Устал как собака. — Петр прошел к креслу у камина, рухнул в него, вытянув ноги. — Днем стройки, ночью балы эти, ассамблеи… Матка пилит, чтоб больше времени дома бывал. А дома — опять балы. Тьфу. Надоело!

— Отдых — тоже дело, государь.

— Отдых? — Петр усмехнулся. — Я, когда канал копаю, отдыхаю. А на балах лишь толстею. — Он хлопнул себя по животу. — Как там твои опыты? Мне докладывали, ты в прошлом году ракету запускал, аж в Коломенском видели. Бабы шепчутся, что аж до неба достал.

— Было дело, — спокойно ответил Брюс. — Пороховая смесь вышла удачно, но дальность не та, что хотелось бы.

— Вечно ты недоволен. — Петр потянулся к каминной полке, взял тяжелую астролябию, покрутил в руках. — А что еще нового? Кроме ракет.

Брюс с минуту молчал. Потом медленно проговорил:

— Есть кое-что. Я ждал вас, сир. Хотел как раз показать.

Петр Алексеевич аккуратно положил астролябию на место, поднялся, слегка охнув.

— Ну показывай, коли хотел.

Брюс прошел к дальней стене, где между двумя дубовыми книжными шкафами висел тяжелый занавес из черного бархата. Петр раньше даже не обратил на него внимания — мало ли что у Брюса в кабинете висит. Колдун взялся за край, дернул. Бархат упал на пол.

Петр замер. Он увидел куншт.

Здоровенная нагая фигура стояла в углу, и в свете свечей лед переливался синим, голубым, серебряным. Мощная фигура древнегреческого воина — широченная грудь, могучие плечи, мускулистые руки, способные разорвать человека пополам. Петр заинтересованно приблизился, протянул руку, коснулся. Отдернул.

— Холодный.

— Он ледяной, ваше величество.

— Вот как? И не тает?

— Не тает.

Петр обошел статую кругом. Полез в карман, достал трубку и закурил. Постучал костяшками по груди куншта — лед звенел, как металл. Попыхивая трубкой, царь, нагнув голову, разглядывал прозрачные мускулы атлета, когда вдруг замер и ткнул трубкой прямо в пах изваянию.

— А что это за морковина, Яков? — Петр обернулся к Брюсу, прищурив глаз. — Пошто у сего ледяного болвана уд в локоть вымахал? Я в Европах в садах у мраморных кавалеров видел — там всё чинно, с воробьиный нос, едва заметная срамота. А тут — форменная оглобля!

Царь довольно хмыкнул и легонько хлопнул ладонью по ледяному бедру:

— У антиков, сказывают, малый срамной уд — признак мудрости и воздержания. А твой резчик, видать, из гвардейцев был? Решил, раз мороз, так надо вдвойне прибавить, чтоб не съежилось? У мраморных-то пипицы сиротские, для политеса, а сей ледяной атлет, чую, не философией заниматься собрался!

— Сие не по моей воле, государь, — Брюс едва заметно поклонился, не сводя глаз с мерцающего льда. — В том и хитрость натуральной магии: изо льда сего не просто воин возник, а первочеловек, в коем жизнь кипеть должна, аки в котле. У древних греков в мраморе — разум и покой, потому и срам их мал, дабы мысли о высоком не отвлекали. Но здесь — иная субстанция. Думаю, лед сей живет лишь до тех пор, пока внутри него жар заперт. И согласно жару этому и возникает фигура. Не высекал ее никто — поднялась сама из льда, как древо из земли.

Я так разумею: коли сотворить ему «пипицу» сиротскую, как у антиков в Версалии, так жар этот вмиг остынет и куншт в лужу превратится. Пропорция здесь — не для блуда, а для витальности, чтоб холод крепость свою держал. Чем крепче естество, тем тверже камень ледяной.

— Ишь ты, — крякнул царь. — Значит, чем больше уд, тем дольше не растает? Лед, значит, особенный?

— Вода с Валаама. И кровь.

— Чья?

— Моя.

Петр усмехнулся. Он не боялся Брюса. И не верил в колдовство — точнее, верил по-своему, по-петровски, как в науку, еще не познанную, но уже давно существующую.

— Покажи, что он умеет.

Брюс кивнул. Он подошел к статуе, коснулся ее лба. Издал какой-то звук — и статуя сделала шаг. Один. Потом второй. Повернула безликую голову к Петру. Глаза — яркие, синие огни — смотрели на него без страха, без мысли, без души. Но с каким-то интересом. Хищным.

Петр не отшатнулся. Он максимально приблизился, заглянул в эти глаза.

— Красив, чертяка, — восхитился он. — Жаль, что рожи толком нет.

— Он может убивать, — внезапно сообщил Брюс. — Достаточно одного слова. И он убьет любого. На теле даже не останется следов. Только холод.

Петр прищурился, снова и снова обходя ледяного атлета, словно примеряясь к нему.

— Убить — дело нехитрое, Яков Вилимович. А ежели его самого в капусту изрубят? Что мне с ледышки, коли ее первый же караульный протазаном ткнет?

Брюс едва заметно улыбнулся, и в этой улыбке промелькнуло высокомерие творца:

— Попробуйте, государь. Ваша сталь для него — что соломинка. Его плоть крепче любого панциря, ибо скреплена она не кузнечным молотом, а самой стужей лютой.

— Испытаем! — азартно воскликнул Петр.

Он выхватил шпагу и с размаху ударил куншта по плечу. Лезвие звякнуло, отскочило, на льду не осталось даже царапины. Царь ударил еще раз — по руке, потом по торсу. Бесполезно. Тогда он отошел к камину, схватил тяжелую астролябию и швырнул в статую. Изуродованная астролябия отлетела к стене. Куншт даже не покачнулся.

— Яков Вилимович, ну а если из пушки?

— Думаю, и из пушки бесполезно, ваше величество.

— А из пистоля?

Петр выхватил новейший немецкий пистолет из-за пояса, прицелился и выстрелил фигуре в грудь. Пуля ударила в лед со звоном и отскочила в потолок, едва не задев люстру. Царь пригнулся, матюкнувшись. На льду же не осталось даже вмятины.

Петр расхохотался.

— Хороша фигура! А топором?

— Ваше величество, топором тоже бесполезно.

— А огнем?

Брюс презрительно улыбнулся.

— Огонь его не берет. Я трижды пробовал.

Петр остановился, тяжело дыша. Посмотрел на куншта, потом на Брюса.

— Служить будет?

— Будет.

— Мне?

— Кому прикажете, ваше величество. Но я бы не советовал.

— Почему?

Брюс подошел к статуе, провел рукой по блестящему плечу. Лед был совершенно сухим. Не потек. Был мертв.

— Потому что такие куншты, государь, имеют дурную привычку выбирать хозяина сами.

Петр не понял. Или не захотел понять. Он хлопнул Брюса по плечу и потребовал подать вина. Они снова сели у камина — царь и его личный колдун — пить венгерское и говорить о войне, о новой столице, о вожделенном флоте.

— Выбирать хозяина? — Петр вернулся к ледяной фигуре. — Ну, пущай выбирает. Я его не в опочивальню к девкам поставлю, а для дела государственного. Гляди, Яков, стоит, ровно столб, и глазами сверкает, а уд-то, кажись, еще длиннее стал. Или это тень так падает?

Брюс не обернулся. Он продолжал смотреть в огонь, и в его холодных глазах рептилии плясали искры.

— Наверное, тень, государь. Хотя, кто его знает.

---

Вино в кубках подошло к концу, а огонь в камине превратился в груду малиновых углей. Петр, тяжело поднявшись с кресел, бросил последний взгляд в темный угол, где замер ледяной воин.

— Ну, Яков, — пробасил царь, нахлобучивая свою треуголку. — Куншт твой отменный. Часовым стоит, холодом дышит, да еще и при «хозяйстве» таком, что любая баба в Петербурге в прорубь за ним бросится. Но ты его за занавесом-то держи. Неровен час, Данилыч увидит — от зависти издохнет или, еще хуже, украсть попытается, чтоб королю Людовику в Версаль продать на потеху.

Брюс поклонился, взглядом провожая государя до дверей, но промолчал. Он знал, что Меншиков к этой статуе и на сажень не подойдет — чутье у «светлейшего» на такие вещи было звериное.

Когда тяжелая дверь кабинета захлопнулась и шаги Петра стихли на лестнице, колдун взмахнул рукой — и все свечи в кабинете внезапно погасли. В полной темноте куншт продолжал мерцать, а воздух вокруг него едва заметно вибрировал. Брюс подошел вплотную и прошептал, глядя в ледяное лицо:

— Слышал? Тебе приказано служить. Только не прогадай с хозяином, ледяное сердце.

Статуя никак не отреагировала, но Брюсу на секунду показалось, что по прозрачному плечу пробежала едва заметная искра, будто лед внутри на мгновение превратился в раскаленную сталь.

---