Легальный нелегал 3. КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ

Синопсис полностью: Главный герой романа — Славянов Николай. 1993 год. После распада Союза ССР майор Славянов увольняется из Вооружённых Сил Украины в запас. Получая мизерную пенсию, пробавляется случайными, зачастую криминального толка заработками. Не найдя себя на «гражданке», решает вернуться в строй, но не украинской, а российской армии. Получив ответное письмо из Главного Управления Кадров оборонного ведомства, Славянов едет в Москву. Вместо ожидаемой вакантной лётной должности ему предлагают работу в российской разведке. Проходит курсы подготовки. Владение им узбекского языка и диалектом новоперсидского языка — дари — определяет направление его будущей работы: Афганистан, в котором к власти пришли талибы. Для приобретения Славяновым практических навыков легально направляется в Ташкент, родину его супруги. В Узбекистане Славянов выявляет новые каналы поставок наркотиков в Россию и Европу; в Таджикистане, в котором не закончилась гражданская война, готовит почву для дальнейшей работы в Исламской Республике Афганистан. В Кабуле Славянов появляется в 2000 году. Его успешная работа прерывается вторжением американских войск в эту страну. Попадает в руки цээрушников. Опасаясь не выдержать пыток и попасть в одну из секретных тюрем на территории Афганистана или Узбекистана, совершает побег, переходит пограничный Пяндж. До особого распоряжения снова оседает в Узбекистане. В 2014 году случайно сталкивается с «сотрудником» американского посольства в Ташкенте, пытавшим его в афганском городе Мазари-Шариф. Свою прощальную песню российский разведчик «спел» на полях Донбасса в 2014 году.

ЧАСТЬ 3

КОНЕЦ ЛЕГЕНДЫ

Feci, guod potui, faciant meliora potentes – я сделал, что мог, кто может, пусть сделает лучше.

Глава 1

На улицах Кабула, ничем не отличаясь от местных жителей, я появился в конце месяца мухаррам [1] 1421 года по лунной хиджре [2]. Влившись в общую массу горожан, гордо нёс нестриженную смоляную бороду, блистал камисой, партугами, садрыем; гладко выбритая голова украшалась тюбетейкой, обмотанная чалмой, а ноги были обуты в самые обычные сандалии.

Мне крупно повезло: через два дня уже работал на базаре в старом городе, помогал владельцу небольшого дровяного склада продавать топливо. Хозяин, пуштун по национальности, носящий имя Нурэддин, меня не обижал, платил исправно. Такое поведение объяснялось просто: он боялся моей жалобы в торговое товарищество, но пуще всего боялся доноса в «Ихтисаб», орган, чем-то напоминающий царскую охранку, или в ещё более грозное ведомство «Амр бе мааруф ва Нахи», неусыпно и повсеместно надзирающее за поведением граждан.

Нурэддин, приютивший меня в своём жилище, долго присматривался и, наконец решившись довериться, достал из потайного места вырезанные из журнала фотографии луноликих, многообещающе улыбающихся красоток. Прикрепив их скотчем к стене, поглаживая бороду, восторженно воскликнул:

– Если такие есть в райских садах, я готов туда хоть сейчас.

Испытующе заглянув в мои глаза, спросил:

– Маруф, ты понимаешь, что шариатский суд меня за это строго накажет?

Мой ответ: «Я воин, а не доносчик», пришёлся тому по душе.

На следующий вечер, совершив вместе намаз, Нурэддин поведал свою жизненную историю.

Родился в Гардезе, столице провинции Пактия, если верить местному мулле, пятьдесят четыре года назад. Там же вырос, там же женился. Когда Советы вступили на территорию Афганистана, ему исполнилось тридцать три года. Как всякий пуштун, впитавший в себя вместе с молоком матери любовь к родине, свободолюбие и собственное достоинство, сражался с «шурави». Воевал честно, о чём может засвидетельствовать шрамами на груди. Когда «шурави» ушли, началась гражданская война. В девяносто четвертом году всей душой принял идеологию «Талибана» и вступил в ряды её воинов. Первый бой, который особенно запомнился, произошёл осенью этого же, девяносто четвертого года под Спинбулдаком, граничащим с пакистанским Белуджистаном. Пользуясь поддержкой жителей этого города, талибы прогнали «грязных собак» распутника Гульбеддина Хекматияра. В девяносто шестом году армия талибов заняла город Джалалабад, через две недели вошла в Кабул и погнала прочь объединённые силы врага. На перевале Саланг был ранен. Осел в Кабуле. Через торговое товарищество, имея в кармане некоторую сумму афгани, открыл торговлю. Часть денег отправляет жене в Гардез. Сыновья, а их было трое, погибли в войне с Шахом Масудом. Построение теократического государства поддерживает, однако некоторые запреты, такие как украшение стен журнальными красотками и запрет телевидения, считает лишними.

В свободное от намазов и работы время Нурэддин, свободно владеющий языками пушту и дари, читал вслух любимые им газеты «Анис» и «Шариат», доказывающие преимущества образа жизни по законам ислама перед светской — полной греха, шайтаньих искусов, обмана и прочих пороков; растолковывали божьи законы и хулили земные; газеты разъясняли принципы построения нового исламского государства Афганистан; стращали население проведёнными показательными шариатскими судами; извещали жителей о новых фирманах[3] и новых запретах; призывали правоверных не совершать правонарушений, неугодных Всевышнему.

В такого рода ежевечерних чтениях была польза для нас обоих: Нурэддин коротал время, я же шлифовал дари и оттачивал заимствованную у персов и несколько разбавленную своими письменными знаками пушту. Подозрений это не вызывало и вызвать не могло: по легенде я родился в Узбекистане, где в советское время использовалась кириллица, а после обретения независимости узбекское государство «задумалось» и стало постепенно переводить письменность на рельсы латинской графики, но не арабской или персидской.

Тогда мне казалось, что с официальными языками афганские власти несколько переборщили. Государственными считались пушту и дари, но наравне с ними официально узаконились ещё несколько. На севере страны им считался узбекский, на северо-западе – туркменский; нуристанским языком пользовались гордые племена ашкули, паруни, кати, обитавшие в недоступных горах севернее Кабула; в долинах рек Кунар и Кабул предпочитали общаться на пашаи, а на юго-западе слышалась речь балучи.

Исповедуя единую религию, афганцы тем не менее делились на суннитов, шиитов и исмаилитов. Основная часть верующих отдавала предпочтение суннизму; хазарейцы, населяющие центр страны, тяготели к шиизму, а таджики делились на суннитов и исмаилитов. Однако, и это самое главное, их всех объединяла одна священная книга – Коран, их объединял Джума-день. Для мусульманина это не просто выходной день, это день пятничной молитвы, день праздничный. Праздничный потому, что в этот день, сказанных в откровениях Пророка Мухаммада, Всевышний создал первого человека – Адама, в пятницу ему было разрешено поселиться в раю, в пятницу он был изгнан из рая за грех и, наконец, в пятницу Всевышний призовёт всех к ответу на страшном суде.

Всё это я усвоил ещё во время подготовки, читая соответствующую литературу и посещая каждую неделю московскую соборную мечеть на проспекте Мира, где слушал аяты[4] и хадисы[5].

Нурэддин к этому дню относился очень серьёзно, от него не отставал и я. Совершив полное омовение, облачившись в чистую, специально отведённую для этого дня одежду, придирчиво осмотрев внешний вид друг друга, торжественно и неспешно шествовали в мечеть Абу-Рахман, расположенную в центре города. Молча и внимательно прослушав проповедь имама, отличающуюся от московской, отправлялись в обратный путь. Женщин в нашем скромном жилище не было, и готовить праздничную, положенную в этот день еду приходилось самим. У Нурэддина недурно получался плов по-афгански; в следующую пятницу еду готовил я, обычно шурпу или лагман.

В начале месяца Раби-уль-ахир[6] и в самом начале летнего наступления талибов заявил Нурэддину о своём решении уехать в Мазари-Шариф. Удерживать меня тот не стал, он с пониманием отнёсся к принятому решению постояльца, в котором видел своих сыновей. Воспитанный на традициях пуштунвали[7], Нурэддин из племени дуррани благословил мою поездку словами:

– Ты воин и сам выбираешь дорогу.

Он же помог договориться с соседом, тоже пуштуном, владельцем транспортного средства, о цене поездки. В начале переговоров молодой и нахальный знакомец Нурэддина Абдурахман, ссылаясь на долгую дорогу, загнул цену, втрое превышающую обычную. Парень был хитёр, знал, что северный маршрут через перевал Шир-Бар для меня закрыт: фронт без чётко очерченной линии проходил в районе городов Чарикар, Джабаль-Уссарадж, Панджшерское ущелье. По западному, фантастически трудному маршруту добраться до Герата рискнул бы только путешественник вроде Марко Поло или Николая Рериха. Оттого оставался единственный путь попасть в нужный мне город – кружной. Маршрут от Герата до Кабула был мне знаком, по нему я впервые попал в столицу три месяца назад.

По истечении получаса переговоры увенчались успехом. В знак договорённости ударили по рукам.

Закончив дневные хлопоты и возблагодарив вечерней молитвой Творца за ещё один прожитый день, легли спать. Сон, столь необходимый для пополнения жизненных сил за короткую летнюю ночь, долго не туманил разум, и не потому, что тревожно билось сердце, нет, с этим всё было в порядке, заснуть мешала живность, выползающая изо всех щелей глинобитной хижины на охоту. Особенно досаждали своей дерзостью тараканы, стремящиеся забраться в бороду или, вскарабкавшись на зеркальную вершину лысины, скатиться по ней, будто на санках, вниз.

Будильник в этих местах ставить бессмысленно. Едва солнце, всплыв из-за Гималаев, осветило своими пока ещё робкими розовыми лучами город, завёл свою песню муэдзин, призывая жителей скинуть грешное тело со спального ложа и совершить утренний намаз; к его протяжному голосу присоединились бойкое чириканье вездесущих воробьёв и пронзительные, режущие слух, крики афганских скворцов.

Сотворив краткую молитву, выпив на дорожку по пиале чая и заглушив чувство голода куском лепёшки, вышли с Нурэддином на улочку. Там и состоялось прощание с человеком, давшим мне кров.

[1] Первый месяц года по мусульманскому календарю. Начало 2000 года пришлось на 6 апреля. Талибы, придя к власти заменили солнечный календарь на лунный.

[2] Лунный календарь.

[3] Указ.

[4] Знак, знамение, чудо, стих Корана. Согласно исламу, в аятах запечатлены слова самого Аллаха.

[5] Предание о словах и действиях Пророка.

[6] Четвёртый месяц по лунному календарю. По христианскому календарю этот месяц выпал на июль.

[7] Кодекс чести пуштунов.