Легенда о Белом Таурене. Том первый.

«Если я тебя придумал — стань таким, как я хочу!»

«Два брата»

Зимняя охота это всегда приключение и испытание на выдержку. Бывает – везет, а бывает и нет. Вот и мне сегодня не сильно повезло — жалкие два кролика и то, пойманные в низине Мулгор. Жаловаться не стану, но я рассчитывал на большее, затратив на все это едва ли ни целый день. Погодка стоит дивная, как на зиму. Снега у нас почти не бывает, а оттого укромно и тепло в долине. Все погрузилось в сон до весны, отчего пейзаж стоит разоренным. На душе кое-какая тоска… Интересно, что на мой улов скажет мама? А ничего не скажет. Погладит по голове, потеребит волосы, улыбнется, да и утешит, мол, не расстраивайся сынок, ты итак для меня великий охотник. Да вот только я уже не малыш, и понимаю, где правда, а где сладкая утешительная ложь. Еще какие-то две зимы, и я, наконец, смогу заявить о своем праве начать самостоятельную жизнь, и уйти из родительского типи.

Взбираюсь в гору по крутому подъему на плато Красного Облака, где стоит моя маленькая тихая деревенька Нараче. За плечом лук и колчан стрел, в торбе лишь два худосочных кролика, и иду налегке, словно и из дому не выходил. Вскоре начнет темнеть. Одет я хорошо, в шкуры с мехом, отчего не мерзнут, ни руки мои, ни копыта, ни даже хвост. Все мама шила, да и меня поучала. Тревожусь за нее. Надеюсь, что не ходила сегодня на свои ритуальные собрания к тому большому камню с рунами. Ей-то нельзя особо — последний срок беременности. Вот-вот, и на свет появится, то ли братишка мне, то ли сестренка. Я радоваться не нарадуюсь этому! А то все один, да один. Друзья? А что друзья? Сверстников не так-то много в маленькой деревне. Все старшие на войну ушли, и будут из них великие воины.

Внезапно, как поднимался, застало меня странное явление, едва не сбившее с ног. Толчки в тверди земной, словно ребенок у матери в животе толкается, да такие сильные, что скалы вокруг затанцевали! Я аж к земле припал руками, и все ее волнение и дрожь ощутил на себе. Никогда такого не было! Что оно такое? Загрохотало, задрожало, но так же вмиг и стихло. Длилось всего мгновенье, а у меня и сердце в хвост спряталось. Прогневил кто Мать Землю нашу? Да упасите Предки! Не став терять времени, я спохватился на ноги, и мигом помчал в деревню. Надеюсь, никто не пострадал, но за мать переживаю больше. Не к добру это все, ох не к добру, чует моя душенька…

Пока ущельем бежал, то и дозорных встретил. Живы, здоровы, но, говорят, трусило их тут здорово. Всюду обвалы на пути на плато, отчего и мне велели быть осторожным. И таки не зря! Добежал я до более высоких скал в ущелье, уже практически наверху, как и на небольшой завал набрел. Он-то меня и затормозил хорошенько, ибо пришлось как следует по камням полазать. Я уже начал волноваться за деревню не на шутку. Мне стало казаться, что моя задержка будет кому-то стоить едва ли ни жизни, ибо пока я тут пробираюсь, кому-то моя помощь нужна.

Преодолев, наконец, завал, я помчал далее, уже поднявшись на плато, и уже видел очертания деревни вдалеке, что вынырнули из-за скал. Наконец-то, подумал я, добрался! Аж отсюда вижу ажиотаж, а как ближе подбежал — и голоса услыхал, но что-то не так. Несмотря на толчки Земли Матушки, никто и ничего не пострадало, даже наши огромные тотемы. Весь народ собрался около шатра лекаря почему-то… И тут я занервничал. По всему телу волна дрожи пробежала, взбудоражив мех, а в голову стали лезть самые плохие мысли.

— Фух… — перевел я дух слегка, как к толпе добежал. — Что произошло? Как все?

— Ум-м, Кафорд? — оборачивались ко мне сельчане с многозначительным видом на лицах, и смотрели глазами, преисполненными тревогой. — Мы не пострадали, но…

— Что за собрание? Кто-то ранен? — не давал я и слова сказать.

— Кафорд, ты только не волнуйся… — стали меня утешать, и я насторожился.

— Что с мамой? — насупил я брови. — Она в порядке?

Последовавшее молчание сказало мне больше, чем любые другие слова, и я уже конкретно понимал, кто сейчас находится в типи лекаря. Я отказывался в это верить, разволновался так, что и стрелы выронил, и лук, и даже добычу, став пробираться через онемевшую толпу.

— С дороги! Пропустите! — толкался я, что было сил.

На пути в шатер меня остановил наш староста деревни, в которого я едва не врезался:

— Кафорд, ты вернулся… — положил он мне свою руку на плечо.

— Староста, что там случилось? Это моя мама? Начались роды? Она опять к тому камню ходила? — дрожал мой голос, сознание и поджилки.

— Да, Кафорд, начались роды, и очень тяжелые… — покивал он головою, и тут раздался крик моей матери. Ей невероятно больно.

— Поднатужься! Толкай! — Раздавался голос жены старосты, что у нас в деревне акушеркой была, и роды принимала. А затем и голос лекаря.

— Несите еще воды, шкур и бинтов! — велел лекарь.

Из шатра выскочило несколько местных женщин, унося ведра и тазы, вперемешку наполненные бинтами, водой и кровью. Мне стало не по себе, как я взглядом их проводил. Нет, я не боюсь вида крови, но я настолько боюсь за маму, что ни о чем думать не могу в данный момент.

— Пустите меня к ней! — вырвался я от старосты, и попытался залететь в шатер.

— Постой! — схватил он меня за руку. — Нельзя туда, Кафорд! Ты будешь мешать, — и вытащил обратно.

— Но… там моя мама! Ей помощь нужна! — нервничал я, жестикулируя руками.

— О ней позаботятся, — заверил меня староста.

— Ох, я не могу слушать ее отчаянные крики… — стал расхаживать я вокруг да около, время от времени закрывая уши руками, чтоб не слышать тех воплей мамы, от которых слезы на глаза наворачивались.

Время замерло. Мне казалось, ее там мучают, отчего я не раз пытался снова и снова прорваться к ней в шатер. Уже начинает темнеть, внутри шатра горит костер, то и дело женщины бегают, приносят и выносят воду, шкуры, ткани. Не могу… колотит всего, и не могу взять себя в руки никак. Сельчане что-то шепчутся стоят подле типи лекаря, но я не слышу, о чем. Зато слышу, как моя мама внутри кричит не своим голосом. Что там происходит? Почему ей так больно? Я и раньше становился свидетелем рождения детей, и слышал, как кричат при родах, но… чтоб так? Что-то не так там, я чувствую!

— Схватки прекратились! Малыш не вышел еще! — послышалось от жены старосты.

— Клянусь Предками, сегодня не мой день! — негодовал лекарь, топнув копытом.

Я не выдержал, и, приподняв шкуру шатра, пролез внутрь. Тотчас все, кто был внутри, глаза выпучили, словно абаса увидели. Я же, не замечая их, бросился к лежащей на стогу сена матери:

— Мама!

Услыхав меня, она запрокинула в мою сторону голову, и посмотрела в глаза, как я присел и крепко сжал ее руку.

— Мама, я здесь! Все будет хорошо!

Изнеможенная, она кое-как сжала мою ладонь. Казалось, вот-вот и она потеряет сознание от боли и этих усилий. Вся взмокла, словно под проливной дождь попала. Почувствовав мою внутреннюю дрожь сквозь ладонь, она натянула едва заметную улыбку, и, сглотнув, произнесла прерывающимся голосом:

— Сынок… все будет… хорошо…

— Мама, побереги силы! — обнимал я ее, целовал в щеки, не желая расставаться, а меня уже просили на выход, так как я мешаю им.

Нас расцепляли так, словно наши руки сплелись воедино. Я не хотел уходить, я кричал вслед, вырывался, и слезы проступили на мои глаза, но меня силой вытащили наружу, где я впал в безумие. Я бросался на них, кричал на всех, срывал злобу и обвинял в грехах, которые они не совершали, пока староста не схватил меня, и… крепко обнял. Лишь тогда, почувствовав себя слегка защищенным, почувствовав поддержку, я ощутил и свою беспомощность, и слабость перед тем, на что не могу повлиять, и чему не могу помочь.

— Мы потеряем ребенка! Нужно что-то делать! — кричала жена старосты.

— Будем сечь! Нет иного выхода! Принесите острый нож! — скомандовал лекарь, и еще большая дрожь ужаса пробежала по моему телу.

— Староста, что происходит? — поднял я взор к нему, и спросил сквозь слезы.

— Я не знаю, Кафорд… Но тяжелее родов на своем веку я еще не видал, — помотал он головою, обняв меня покрепче.

Я дрожал в его объятьях, но продолжал усердно ждать, когда все закончится. Вид кинжала, который пронесли внутрь шатра, заставил меня неистово хватать воздух, словно я задыхаюсь. У меня началась паника, которую я более не мог контролировать. Мне было страшно… Поистине страшно! Я боялся за жизнь мамы, за жизнь ребенка… За них обоих. Я готов был разделить ее боль, ее кровь, только лишь, чтобы ей стало легче. Я молил Предков и Мать Землю помочь нам всем в этот вечер, молил помочь моей маме, и чтобы ее боль поскорее закончилась, и малыш родился. Столько крови, сколько она потеряла… я не знаю, смог бы я еще держаться, попади в подобную ситуацию. Хотя, что я несу? Ни одно ранение в бою не сравнится с болью при родах!

Через мгновенье воцарилась подозрительная пугающая тишина. Я забегал глазами по округе, навострил уши, и спохватился. Не слышу, ни голоса мамы, ни плача ребенка… Что случилось? Меня вновь бросило в дрожь. В этот миг я был наиболее испуган, и рвался в типи лекаря, увидеть маму. Староста поднялся со мной вместе, понимая, что что-то не так. Все сельчане, что упорно стояли под шатром, тоже ахнули, и начали судорожно перешептываться друг с другом, кивая головами. Собираясь зайти в шатер, нас опередили — вышел наружу лекарь. Его руки были в крови едва ли не по локоть. Я готов был вцепиться в его горло и выпытывать до последнего вдоха, что там произошло, и как моя мама и малыш:

— Мы сделали все, что было в наших силах, — тяжело вздохнул лекарь, после того как сказал. Его слова вонзились мне острым кинжалом в сердце.

— Что с моей мамой?! Говорите! — истерическим голосом пытал я его, схватив за руки.

— Кафорд! — сдержал меня староста.

Затем вышла и жена старосты, став подле лекаря. Ее руки так же были в крови, но она вытирала их тканью.

— Пропустите меня! — толкался я вновь, силой стараясь пробраться в шатер, но меня яростно остановили.

— Кафорд, твоя мать потеряла много сил. Она слаба, и ей нужно отдохнуть. Прошу, — убедительно попросила меня жена старосты, присев на колено.

— Она… в порядке? — слегка успокоился я. — А как малыш? Почему так тихо?

— К сожалению, ребенок родился… — сделал лекарь паузу, чтобы тяжело вздохнуть, — мертвым, — а затем пронзил мой разум суровой истиной.

— Не может этого быть! Как это возможно? — возмутился староста, а за ним и весь народ, подступивший сзади.

— Роды были тяжелыми… возможно, малыш…

И в эту секунду нас всех заставила отскочить от шатра вспышка яркого света изнутри. Свечение было настолько ярким, что мне пришлось закрыться ладонью, но я рванул вперед, внутрь, опасаясь за маму.

— Кафорд, стой! — а за мною и староста, а за ним и остальные.

Внутри мои глаза слепил яркий свет, заливший весь шатер. Но постепенно он стал тускнеть, а когда и вовсе погас, раздался детский плач — крик новорожденного. Это крик моего… братишки? Это мальчик! Он лежал в объятьях мамы, в ее руках… а сама она лежала на боку, поджав ноги в коленках.

— Мама! — тотчас бросился я к ней.

— Но… мальчик был… мертв? Как это возможно? — остолбенел лекарь вовсе, как это увидел. Староста и его жена тоже не находили, что сказать.

— Мама! Ты справилась! Гляди, какой милашка, а? — подался я к братику. — У-тю-тю, малы-ы-ыш, — протянул я с теплой улыбкой на устах. — Мам… мама? — и тут улыбка моя канула в пучину ужаса. — Мама! — стал я толкать ее, стараться разбудить, думая, что она спит. — Сделайте что-нибудь! — рявкнул я через плечо застывшим на входе.

Жена старосты и лекарь бросились к моей маме, стали осматривать ее, а я продолжал пытаться ее разбудить, но она не открывала глаза. Я потерял чувство ощущения какого-либо окружения, потерял ощущение времени, и всего на свете. Меня оттаскивали от нее, но я не мог… я не мог ее оставить. Я звал ее и звал — кричал, как резаный, но она не просыпалась. Я даже не заметил, что родовая связь не была отсечена… почему? Не соображаю… что с ней? Что с мамой? Лекари повозились около нее, пощупали, осмотрели, но так и стали, опустив руки.

— Да что с вами такое?! Помогите ей! — кричал я на них. Глаза все в слезах, а руки дрожат от ужаса. — Не-е-ет! Мама! — пришло осознание того, что произошло. — Не смей покидать меня! Не смей оставлять своих сыновей! — продолжал кричать я, пав головою на ее бездыханное тело, рыдая на груди.

Я звал ее… продолжал звать, не желая верить… нет, это не правда! Она не умерла, нет! И всякий раз, как я поднимал взор на ее бледное лицо, я начинал неистово рыдать навзрыд, понимая, что она более мне не ответит, не улыбнется, не скажет ласкового, теплого и доброго слова.

— Нам очень жаль, Кафорд… — видать, мне этого говорили в утешение, но я не слышал. Чья-то рука пала мне на плечо, но мне было все равно.

Я потерял ее. Это я во всем виноват! Не стоило сегодня идти на охоту, и не стоило оставлять маму одну! Я был безутешен, и все остальное за меня сделали лекарь и жена старосты, однако не позволил я им перерезать родовую связь.

— Нет! Это сделаю я, — так надлежало сделать. Ежели отца нет, то старшему сыну.

Порабощенный горем утраты, подавленный и растоптанный суровой реальностью жизни и ситуации, я все же нашел в себе силы, взял в руки нож, и перерезал родовую связь. После этого, моего маленького братишку завернули в теплые шкуры, как омыли, и старосты покамест забрали его к себе… Я так думаю. Я же остался с мамой, и все, что я мог сделать в этой ситуации, просто плакал, не желая отпускать ее руки. Ни о чем не могу думать… Разве что, кроме как об утрате и невероятной боли, что душит меня изнутри. Я отрицаю эту реальность, что режет мне глаза, отрицаю, но она наседает еще сильнее. Как бы я ни старался, а я слаб перед нею, ибо не могу ее изменить.

Внезапно в шатер кто-то вошел — я почувствовал это. Несмотря на то, что я просил меня оставить наедине с мамой…

— Я просил оставить нас с мамой одних… — рыкнул я, не поднимая головы.

Но мои слова были проигнорированы, отчего, я резко спохватился на ноги, но нарвался на нечто, что не было жителем деревни. Это фигура в длинном меховом плаще с меховым воротом, и капюшоном, укрывающим голову. Ростом чуть ниже меня, но… глаза… у него светятся синим светом глаза. Это какой-то… дух? Я насторожился, и попятился назад к телу матери, думая, что он пришел за ней. Из-под тьмы, что окутывала лицо, помимо сияющих глаз выступали к свету и длинные тонкие усы и борода, но это вовсе не старец. Когда он приподнял голову, отчасти в свечении от факелов проступили черты лица. Это не таурен вовсе. На его руках по пять пальцев, а из-под мехового плаща виднеется сияющий пояс с самоцветами и роскошным набедренником из тканей, неизвестного мне происхождения. Не знаю почему, но в его присутствии я чувствовал себя еще более мелочным и жалким.

— Кто ты? — осторожно спросил я, закрыв собою тело матери.

— …Кафорд, — раздался его странный низкий, но умиротворенный голос.

— Откуда ты меня знаешь? — насторожился я, и рука медленно поползла к кинжалу, лежащему рядом.

— Береги дитя, Кафорд… Пусть он ни в чем не нуждается – ни в любви, ни в обучении, ни в защите…

— Почему ты мне это говоришь? Кто ты такой? — уж совсем я впал в недоумение.

— Я тоже буду присматривать за ним… по-своему…

И я прислушался к его словам, кто бы он ни был, не обратив даже особого внимания на то, что он знает наш язык, и свободно говорит со мной. Он знает, кто я, и, видимо, знает, о чем говорит. Не важно, как он попал сюда, ясно, что между тем, что он говорит, и тем, что здесь произошло, есть загадочная связь, природу которой я не понимаю.

— Будь ему семьей, Кафорд… будь тем, кого в его жизни не было… будь тем, кто расскажет правду, — подался затем он прочь из шатра, а я за ним.

— Постой! — рванул я наружу.

Но выскочив за ним следом, я нырнул в пустоту наступившей ночи. Никого. Куда он делся? Он просто… исчез? Оглянувшись по сторонам, я не увидел ничего, и изрядно испугался, что мог видеть какое-то существо не из нашего мира. Но его покрывала плоть, хм-м… кто же он? Я чувствовал себя частью чего-то, во что попал против своей воли, но по повелению судьбы. Однако в тот самый момент моя голова отказывалась думать и воспринимать нечто сверхъестественное. Не сейчас, прошу… Все мысли спутались. О какой «правде» он говорил?

Присев около матери, я более не ронял слезы… Предо мною стоял образ того существа, что говорило со мной. Его слова пронзали мой разум, словно острые стрелы, каждый раз попадая точно в цель. Может, это дух какого-то предка нашего рода? Одна жизнь закончилась, началась другая… Но в ней уже не будет мамы. Что мне дальше делать? Как быть? На руках маленький ребенок, с которым я понятия не имею, как нужно обращаться. Я был разорен. Разорен физически и морально. Уничтожен, растоптан и разбит потерей матери. Но я должен был взять себя в руки ради своего младшего братишки, должен стать сильнее. Я должен стать ему семьей, даже если я и понятия не имею, как это делается…

«Другая жизнь»

Я был с ней до самого конца. Я был с ней, когда ее тело подготавливали в тот же вечер для мумификации, я был с ней, и омывал ее водою, и слезами. Чаш на свете не хватит, чтобы горе мое разлить так, чтоб внутри стало пусто, и нет такой бездны, из которой не был бы слышен крик моей души. Я не готов тебя терять, мама… Как вообще можно быть к такому готовым? Предки наши, ежели вы слышите меня, позаботьтесь о ней — примите ее и проведите в страну вечной жизни. Уже завтра будет проведен ритуал с восходом Ан’ше (солнце), и завтра на смену прежней жизни придет жизнь другая. Какая она будет? Я не знаю… Я даже не знаю, что мне теперь делать.

Проведя несколько часов в одиночестве под звездами на краю плато, я все же вернулся в типи. Все совсем не так, как раньше, когда закрываешь занавесь: огонь не горит, никто не встречает тебя улыбкой, и не предложит тебе горячей похлебки. Я прошелся глазами по холодным, абсолютно бездушным теперь предметам быта, которые потеряли краски жизни без мамы. Теперь, они стали просто предметами, и все. Мир опустел.

Тяжело вздохнув, я бросил свой лук в одну сторону, колчан стрел — в другую, а кролей, что сегодня поймал, и вовсе решил оставить в торбе снаружи до лучших времен. Присел у холодного истлевшего костра, и рассредоточился взором вокруг… Я погрузился в раздумья и тишину. Слезы на глаза наворачиваются, и образ матери является мне сквозь закрытые веки. Это я во всем виноват… Только я один! Все оттого, что мне не сиделось дома, все оттого, что я пытался что-то доказать. Доказать своей маме и себе, что я уже взрослый. А на самом деле, я и сам еще ребенок — я ничего не умею, не знаю, что мне делать, и как мне жить. Я даже не знаю, нужен ли мне сейчас костер, или нет… Не чувствую, ни холода, ни тепла.

Я даже не заметил, что ко мне пришли, пока они не оказались внутри. Это староста с супругой, и моим маленьким братиком на руках.

— Ох, Кафорд… я разведу огонь, — подсуетился он, выйдя за заготовленными дровами наружу.

— Прими наши соболезнования, Кафорд, — молвила его супруга, Демеда.

— …овачи (спасибо), — тяжело вздохнув, ответил я.

Я смотрел на малыша, на беззащитную кроху, которая, словно говорила мне: «Брат, ты мне нужен. Будь сильным, прошу».

— Сейчас, сейчас… разведем огонь, и будет тепло и уютно, — вскоре вошел внутрь староста Крух с дровишками в руках.

Уложив их шалашиком, он использовал кресало, что всегда каждый таурен носит с собой, и из маленькой искорки разгорелся костер, ожививший и согревший мой небольшой типи. Приняли четкие очертания тени сидящих подле огня, и я поднес руки к нему. Не знаю, хотел ли я согреться, или просто почувствовать тепло, но глядя на малыша, я начинаю вновь ощущать тягу к жизни. Начинаю понимать свою новую цель — вырастить его, и быть ему семьей, ведь я последний из нашего рода остался в деревне, не считая нашего отца, который где-то в далеких землях воюет за наш покой.

— Во-о-от, так, — протянул староста, греясь у костра. — Кафорд, я… понимаю, это не подходящее время, и… так много свалилось тебе на плечи сегодня, но… — не знал он, как тактичнее выразиться.

— Малышу нужно имя, — молвила за него Демеда. — И лишь ты, как представитель рода Ярости Земли, имеешь на это право.

— Хм-м… — впал я в раздумья.

— Как насчет «Бовейна»? — предложил староста. — Звучит хорошо и мужественно. Или «Коумн», да? — здесь он еще и с женой решил посоветоваться.

— Зхи (да), Кафорд, — кивнула она головой. — Или как тебе «Адеан»?

— Звучит как полуэльфийское имя, но… — началась дискуссия.

— «Кросс», — лаконично и четко произнес я.

— Хм-м-м? — удивились они.

— Его будут звать Кросс… Кросс из рода Ярости Земли, — утвердил я, и жестом попросил передать мне малыша на руки. Малыш вел себя тихо, словно внимал каждому произнесенному слову. — Твое имя Кросс, — шепнул я ему на ушко. — Слышишь? Ты из рода Ярости Земли. Мой братишка… — стал я его слегка покачивать на руках.

— «Кросс», да? — почесал затылок староста. — Что ж, очень твердое и уверенное имя, достойное твоего рода.

— Овачи (спасибо), — поблагодарил я. — Прошу, не оставляйте меня вот так… с ребенком. Я понятия не имею, как, и что…

— Успокойся, Кафорд, — взяла меня за руку Демеда. — Мы присмотрим, и за малышом, и за тобой.

— Конечно! — уверенно молвил староста Крух. — Мы здесь, в Нараче, как одна большая семья, и каждый будет помогать тем, чем может. Будь уверен, Кафорд, что один ты с малышом на руках не останешься.

— Не знаю, как и благодарить… — покивал я головой.

— Не нужно слов авака’нахе (благодарность), — заверил меня староста.

— Вы пошлете все нужные извещения в столицу, и… отцу? — спросил я.

— Завтра же и пошлем. Ваш отец обязательно должен узнать о рождении второго сына. Уверен, это придаст ему еще больше сил в бою. А что касается погребения, не волнуйся, я уже обо всем позаботился. Ведун Садар проведет ритуал с рассветом, а так же благословит малыша.

— Овачи еще раз… я никак не могу перестать вас за все благодарить, — ответил я.

— Уну аваро (не за что), — ответил староста Крух. — И, к слову сказать, вы с малышом можете пожить у нас какое-то время, если хотите. Мы с Демедой, — обнял он свою жену, — с радостью о вас будем заботиться.

— Верно. За детьми легче присматривать, когда они оба рядом, — улыбнулась она.

— Но… я не… мне бы не хотелось… А как же ваш сын? — замешкался я, ибо мне было неудобно от такого предложения.

— Вы ж с ним хорошо ладите, не так ли? Я уверен, он будет только рад. Вместе будете ходить на охоту. Может, чего научится у тебя, а то совсем его не тянет, ни к луку, ни к копью, ни к сапе огородной. Уж даже не знаю, чего он сам хочет-то.

— Эх… Что ж, но только до того времени, когда Кросс подрастет достаточно, чтоб мы с ним обеспечивали себя сами. Тогда мы вернемся в свой типи, — согласился я, хоть и скрепя сердце.

И как бы я не противился этому, а это, безусловно, было наилучшим решением. Я не справлюсь в одиночку, а помощь старост отбрасывать это глупо. Они вырастили своего сына, и знают, как помочь мне в воспитании Кросса. Несомненно, я был рад знать, что мы с братишкой не остались одинокими сиротами в этом мире, и за нами есть кому присмотреть. Я буду благодарен им до самого моего погребения.

У нас все еще много дел… дел, за которые браться я не хотел всей своей душой. Я хотел предаться горю в этот момент, не думать даже о братике, а лишь о собственной утрате. Это слишком жестоко! Кто-нибудь, помогите мне… «Кто-нибудь»? Нет, я не могу рассчитывать на кого-то еще, кроме себя самого. Мама…

«Особенный»

Как староста Крух и обещал, церемония погребения началась на рассвете, еще до того, как Ан’ше поднялось из-за горизонта. Стояло прохладное ветреное утро, и мы с Кроссом были в первом ряду, закутанные в теплые меховые шкуры. Вся деревня, без исключения, собралась провести мою маму в ее последний путь в страну Предков. Из столицы так же прибыл главный друид Руномул лично, чтобы почтить ее память. Ведун Садар подготавливал все вокруг ее арангаса, расставляя тотемы, готовя травы, амулеты и ритуальный огонь. Осознание того, что я провожаю маму в последний путь, сжало мое сердце ледяной и костлявой рукой скорби. Глаза вновь наполнились слезами, коих я не сдерживал, как и все остальные, кому моя мать была, так или иначе, дорога. Я не хочу ее отпускать, но вместе с тем и обязан это сделать. И разрываясь между этими равносильно невозможными поступками, я рыдал еще сильнее. Чувство вины пожирало меня изнутри, и мне в какой-то момент даже стало стыдно стоять здесь со всеми. Вины за то, что не уберег ее, за то, что не был рядом, когда случилась беда…

Кроме подвывающего в голых ветвях старого дуба ветра и заговоров шамана, не слыхать ничего. Это ее любимый пригорок со старым дубом, который так щедро отбрасывает щадящую тень жарким летом. Она проводила здесь много времени, как друид, и здесь ее арангас и будет находиться. Не верю — я все еще не верю, что она умерла… Кажется, что она просто спит, и все, обратив взор к небесам, и вот-вот проснется, и обнимет меня снова. Но нет… Всего этого уже не будет. И осознание этой несоизмеримой ни с чем утраты рвет мое сознание на части.

Вскоре начался ритуал. Шаман зажег травы шалфея, дымом которых окуривал арангас, произнося священные молитвы на древнем таурахе. Мою маму провожали с почестями, как подобает друиду. Держа малыша в одной руке, второй я отбивал медленный ритм на ритуальном барабане.

Каждый удар — как пульс уходящей жизни, как стук сердца, которое теперь будет биться в земле, в дожде, в листве. Барабан — старинный, покрыт тотемными узорами нашего рода. Одинокие слезы скатываются с каждой моей щеки…

Перед тем как тело будет помещено в саркофаг, родственникам и старейшинам племени надлежит устроить специальный ритуал с благословением земли. Я – единственный родственник здесь, не считая малыша Кросса, который должен выполнить церемонию в честь матери, проходя по земле, усеянной золотым пеплом, чтобы «открыть путь» духу в мир предков. Моими шагами, моими следами будет открыт путь для ее души, дабы она отправилась в путешествие, в конце которого ее встретят Предки.

После этого забальзамированное священными травами и эфирными маслами тело помещают в саркофаг. Сделанный из древесины священных деревьев и украшенный символами духов, этот саркофаг не просто укрывает тело, но и служит как проводник для духа в загробный мир. На его крышке высечены тотемы — символы жизни, защиты и перехода. Садар так же расставил шаманские тотемы вокруг саркофага, после чего крышку закрыли. Здесь я вновь не смог сдержать слез… Это последнее прощание.

— Как деревья растут из земли, так и дух её возвращается в природу. Пусть её след будет оставаться в каждом шаге, в каждой молнии, в каждом ветре. Да живёт её память в нашем роде… - молвил Садар.

Силой каждого тотема, символизирующего одну из четырех стихий творения, шаман очищал ее бренное тело. Земля, вода, огонь и воздух. Каждый из тотемов зажигался волшебством по очереди, и шаман переходил на его место, так как стоят они вокруг арангаса¹. Один за другим, стихии проявляли себя, и шаман направлял их энергию, закручивая ее вокруг арангаса. И как только первый луч Ан’ше озарил спящий Мулгор, шаман произнес завершающую фразу ритуала:

— …рива’ту нихойа-ка, а мэ’ру дивакка а’тэчи намка (лодка, что несет тебя, пусть не знает преград на пути), — отпустил дух моей матери шаман.

Протянув руки в небо, он закончил ритуал, и вся его магия вмиг рассеялась огоньками, падающими на землю. Благословением пали на всех собравшихся и мою маму теплые лучи Ан’ше из-за гор. Я отбил на барабане последние три удара… Вот так звучит «прощание в ритме барабана…» Но мне от этого отнюдь не стало легче. Пройдет еще немало времени, прежде чем я смогу смириться с тем, что мамы больше нет. И в то же время, мой маленький братишка Кросс ожидает от меня некой братской решительности, твердости и уверенности в себе. Пока он мал, и пока я еще не достиг возраста, необходимого для прохождения обрядов Матери Земли, то у нас еще есть время.

Все, кто пришел, принес с собою подношения – дары природы — хлеб, свежие ягоды, мёд, коренья, сушёное мясо, молоко и даже особые травы, которые любила моя мама. Эти дары складываются на особый камень или ткань рядом с местом захоронения. В нашем случае была сотканная вручную, и расписанная племенными узорами льняная ткань. Считается, что часть этих плодов уходит духу — чтобы он не был голоден в пути, а часть остаётся для живых — чтобы они не забывали вкус жизни. Это не просто еда — это воспоминания в форме дара, своеобразный способ сказать: «Вот, я помню». Один за другим, жители деревни и гости, начали складывать свои дары природы на ткань. Когда последний предмет был положен, мы сели в круг, и начался тихий и уважительный пир. Никто не шумит, звучат тихие разговоры, воспоминания о покойной, пьют лёгкие отвары, едят принесённые дары. Староста Крух даже заиграл легкую мелодию на флейте. Она напомнила мне о ветре и равнинах… Однако мне и крошка в горло не лезет. Я смотрю на все это, и понимаю, что «так надо», но…

— Она не хотела бы, чтоб ты оставался голодным, - положила мне на плечо свою заботливую руку Демеда, и шепнула на ухо.

Я буквально отрывал от себя это действие – дотянуться до чего-нибудь в этом пире, и хотя бы надкусить. Руки дрожат, все тело словно на иглах, а глаза горят от пролитых слез. Надломив кусочек хлеба, я с большим усилием отправил его в рот. Кажется, он вовсе растаял на языке, ибо я не смог даже жевать.

Когда трапеза окончилась, и все понемногу стали расходиться, то всегда остается одна мисочка с едой, которую не трогают. Её мне необходимо оставить на камне, подле арангаса — это символический «последний приём пищи» для духа покойного. Я пожелал сделать это вместе со своим братишкой на руках.

— Пусть ты будешь сыта в пути, как была сытой среди нас, - промолвил я, оставив мисочку на камне.

Что же делать? С чего бы начать? Вот смотрю на мамин арангас, возвышающийся на деревянном помосте, и жду, что она мне даст совет. И даже, когда все уже разошлись, мы с братишкой продолжали стоять там, пока сам шаман Садар не подошел:

— …я не скажу тебе не печалиться, я не скажу тебе не плакать, или не горевать. Это было бы не правильно по отношению к твоим чувствам, — положил он мне руку на плечо. — Я искренне тебе сочувствую, мальчик… прими мои соболезнования.

— Овачи, — шепотом ответил я.

— Ступай-ка ты в типи, а то еще сам простудишься, и малыша застудишь, — велел мне шаман.

— Зхи (да)… — согласился я, но, даже уходя, все равно оборачивался, и тихо ронял слезы.

Кросс начал плакать. Вероятно, он проголодался, так что пора отнести его к старостам, дабы они мне помогли. В некотором роде, обязанности перед братиком, ответственность за него, попросту не давали мне падать духом. Они четко приказывали мне: «Ты не можешь бросить малыша самого». И я не сдавался. Я сквозь горе, печаль, и боль находил в себе силы заботиться о нем, быть с ним постоянно, учился кормить его, менять пеленки, пеленать и даже укладывать ко сну. Старосты и вся деревня помогали мне, как могли, и мы ни в чем не нуждались. Когда нужно было, я оставлял Кросса у них, а сам шел с остальными охотниками на охоту. Иной раз везло, иной раз нет. Научился торговаться, и проводить бартер, дабы покупать то, что нужно малышу, не себе. О себе я давно забыл, и о своих потребностях, так что все делал для него. Дабы Кросс не пугался спать в нашем родном типи, я периодически забирал его от старост, и мы вдвоем с ним ночевали дома. С ним мой график кардинально изменился. Я стал недосыпать, и чтобы быть в форме, старосты забирали его от меня, дабы я мог отдыхать. Но я не сдавался. Как я мог сдаться?

Староста Крух, как и обещал, разослал почтой известия в столицу, и одно из них должно было оттуда отправиться на фронт, к моему отцу. Я лишь надеялся на то, что он вскоре его получит, прочтет, и, когда сможет, вернется домой. А пока, все, что нам оставалось, это ждать. Расти, крепнуть, учиться, и ждать. Я ведь тоже воином хочу стать, отчего пропадаю на стрельбищах, где мастерству лучника учат, у следопытов — дабы уметь следы читать и выслеживать добычу, и у воинов в соседней деревне Кровавого Копыта. Она лежит в сердце долины Мулгор, располагаясь около озера Каменного Быка. И там вот как раз есть стадион и муштруют там воинов, от наступления, до защиты. И хоть я еще не стал воином, так как был молод, я подглядывал за учениками и тренером, и отрабатывал все их приемы уже тайком дома, в Нараче. По просьбе старосты Круха, я старался везде таскать с собой его сына, который был старше меня на пару сезонов, и вот-вот должен был проходить обряды посвящения во взрослую самостоятельную жизнь. Но ему было это не интересно. Его руки явно не лежали, ни к луку, ни к мечу. Я пытался научить его на зверей охотиться, но и это ему было чуждо. Уж стал я подумывать, что ему место среди друидов или шаманов, но он и этого не хотел. А на вопрос, чего же он тогда хочет, он мне четко ответил: «Я не хочу быть, как вы все. Это скучно». Традиции он уважал и чтил, но лишь оттого, что обязан был, а не потому, что ему это нравилось. О нем в деревне многие отзывались, мягко говоря, не лестно. Да и сам староста Крух был не в восторге от того, что его сын не хочет делать ничего, что делают остальные таурены. А поделать с этим ничего не мог. Не выгонит же он его за это.

Когда Кроссу стукнуло два годика, а мне уже десяток и пять, тогда и наступило то долгожданное время прохождения обрядов Матери Земли. К слову сказать, сын старосты их так и не прошел. Он даже не захотел явиться на эту церемонию испытаний, и вовсе с дому убежал. Староста Крух послал следопытов на его поиски. А мне удача в этом плане улыбнулась, и я был готов, как никогда:

— Пожелай мне удачи, братишка, — разминался я перед типи, а Кросс сидел на зеленой травке подле меня. — Твой старший брат сегодня станет взрослым и самостоятельным. А то мы с тобой два ребенка, только я постарше, — улыбнулся я ему, и подмигнул.

Конечно, Кросс еще не умел говорить, но он знал отдельные слова, которыми пользовался. Старост он называл «Кух» вместо Крух, и «Медя» вместо Демеды. А меня называл «батик», вместо братика. Такой потешный и забавный малыш. Одна беда была, которую мы еще с детства увидали. Дело в том, что окрас шерсти нашего рода, рода Ярости Земли, состоит из двух цветов — черного и белого. Вот я такой удался черный с белым, а у Кросса почему-то проступили еще и какие-то странные бурые пятна. Откуда это, и что это такое, никто сказать не мог. Все думали, что это какая-то странная болезнь, отчего пригласили лекаря:

— Ну, что? — спросил я вердикт, как тот закончил осмотр.

— Хм-м, это никакая ни болезнь, скажу я вам, но… — как-то сжался лекарь в словах, и взгляд его упал под себя.

— Но, что? Договаривайте, — настоятельно велел я.

— Сказать по правде, различие цвета окраса может говорить и о том, что… эм-м, как бы так помягче выразиться, — почесал он затылок.

— Что-что?! — уловил я намек. — И думать о таком не смейте! — спохватился затем, забрав Кросса к себе.

— Нет-нет, я не… — отмахивался лекарь.

— У нас в роду ни у кого не было таких пятен, так что… то, о чем вы подумали, пусть в мыслях и остается, ясно? — пригрозил я пальцем.

— В общем так, — собрал нас всех староста Крух. — Пусть это будет наша маленькая тайна, хорошо? Моя, Демеды, твоя, Кафорд, и твоя, лекарь. Не нужно языком болтать вообще.

И все согласились, кивнув, как один. Они-то и посоветовали мне, дабы не давать пищу для длинных языков в деревне, закрашивать их регулярно, и даже краску черную заказали из столицы. Вот с того времени я и закрашивал их, и тогда Кросс мог выходить наружу без лишней одежды, особенно летом. Происхождение этих пятен так и осталось загадкой, которую приходилось скрывать. То, как родился Кросс, могло и вызывать такую вот особенность, если это так можно назвать. Иные могут подумать, что Кросс мне в таком случае не кровный брат, а это оскорбляет честь и имя моей матери, так как отсылается к ней, и ставит под сомнение принадлежность к роду. Так что я тщательно следил за тем, чтобы Кросс всегда ходил «закрашенным», а если где вдруг недоглядел — сводил все на грязь. Я попросил и самих старост ничего об этом Кроссу не говорить, как он подрастет, дабы не вносить смуту в его голову. Пусть думает, что это просто игра, пока маленький, а как подрастет — подумаем, что делать.

Я прошел обряды Матери Земли, выполнил все предпосылки и стал взрослым, что давало мне право покинуть деревню, семью, и идти дальше в жизнь. Но я не мог… Как я мог бросить Кросса? Все мои одногодки ушли в воины, в соседнюю деревню на муштру, а я остался в Нараче. И так, две зимы пролетели, а от отца по-прежнему ни слуху, ни духу. Я все время спрашивал старосту Круха, что могло произойти. Вдруг письмо не дошло, или потерялось дорогой — всякое бывает. Так что мы слали их регулярно, едва ли не каждый день, но ответа не было. Я стал отчаиваться все сильнее. В тот момент я чувствовал себя таким одиноким, словно все покинули меня. Но я не собирался просто так мириться с этим…

Одолжил я как-то у старосты кодо, взял братишку в рюкзак специальный для детей, да и отправился в столицу — выпытывать, где же мой отец. День потратили на это, да так ничего и не добились. Сказали, что ни чем помочь не могут, и не знают, жив ли он там вообще. Запрос отправили от моего имени, дабы прислать сведенья об отце. Оставалось лишь ждать. Мы ночью уже прибыли в Нараче, да и спать легли с тяжелым осадком на душе.

Так еще сезон прошел, и Кроссу уже было три. Я с ним интенсивно занимался, и он в свои три уже чесал языком умелее любого взрослого. Да и такие мне истории рассказывал, что я диву давался! Сперва сам заслушивался, а затем и всю деревню у костра к ним подключил! Не знаю, откуда он это берет, но не похоже, чтоб выдумывал. А рассказывал он нам о древнем мире, еще до Великого Разлома, о том, где бродили таурены в тех местах, откуда и куда кочевали, кого видели и на кого охотились. Никто не мог ответить мне, откуда у него эдакая глубокая наследственная память, но говорил Кросс обо всем этом так, словно сам там был. Рассказал о каких-то Лордах Стихий, о том, как они здесь все в хаос повергали, пока их не пришли и не усмирили Титаны… Много чего рассказывал. Он даже их всех по именам знал, что настораживало еще больше, и даже пугало. Все сочли его каким-то странным, едва ли не пророком каким, отчего я стал думать, что его выход на публику был не самой лучшей из моих идей. Много кто после этого стал за спиной шептаться. А Кросс даже порой задавал мне такие вопросы, на которые я попросту не мог дать ответа. Вот, как сейчас помню, один из них:

— …вот Нелтарион же — Аспект Земли, да? — это он меня спрашивает.

— …наверно. Я не знаю, о ком ты, — ибо я, действительно, понятия не имею, кто это.

— Ну, так вот… Он же живет в недрах земли, да?

— Наверно, живет… — кивал я головой.

— Как думаешь, он видел Мать Землю?

— Хм-м… Ну, если он живет в земле, то, может быть, и видел, — тут я уже выкручивался, как мог.

— Но, если он сам управляет землей, может, он и ее сын тоже, помимо Галакронда?

Я не просто не знаю, а даже такие имена впервые слышу. Откуда это у него? Не похоже на бурную фантазию ребенка, ибо он четко знает, о чем говорит.

— А, может, он и есть — Мать Земля? Хотя, нет… — и тут же сам себя поправил, — он не может… Тогда… а-а, я, кажется, понял, кого мы, таурены называем Землей Матушкой!

— Да ну? И кого? — аж мне стало интересно.

— Теразанну! — четко ответил он.

— Кого-кого? — переспросил я, скривив морду.

— Ну, Теразанну! — удивленно повторил он, словно, я ее просто обязан был воочию видеть и лично знать.

И это лишь один из таких вот диалогов. Он много о ком спрашивал, и о чем рассказывал, особенно по вечерам у костра. Заслушаешься, я ж говорю. То, как, с какими эмоциями и пылом он рассказывает о сражениях былых времен, заставляет всерьез задуматься о том, насколько он особенный. Мы боялись показать его Провидцам в столице, чтоб не забрали его от меня, отчего я стал его отучать говорить эти странные вещи. Он стал обижаться, и называть меня «глупым». Кто знает, может быть, он и прав…

А сезоны все шли, да шли. Я растил Кросса, работал на нашем небольшом огороде, выращивал то, да се, как мать делала, продавал, охотился, да и мы жили себе не дурно. Когда братишка начал понимать, что такое семья, и что такое жизнь и смерть, я рассказал ему о нашей с ним маме, и привел к арангасу. Мы почтили ее память, и, я уж было ушел себе, как он захотел еще остаться там ненадолго. Я велел ему не засиживаться, и отправился по делам. Как вот спустя какое-то время, прибегает он весь мокрый от прыти, ибо летом дело было, и рассказывает мне, что он маму видел! Я сперва ему не поверил, но это стало случаться все чаще, и любопытства ради, я решил однажды отправиться с ним. Тоже ведь соскучился по ней, да и давний шрам отозвался в душе болью. Но не приходила она к нам. Ни в первый раз, ни во второй, а лишь на третий… Когда Ан’ше в небе засияло, мы приуныли, сидя под кроной старого дуба, рядом с арангасом, и тут — словно кто нежной рукой по щеке прошелся. Я аж спохватился, и, кажется, видел ее светлый образ, явившийся на мгновенье! То ли мне показалось, то ли я попросту хотел в это верить, что это была она, но это было так странно.

— Видишь? Наша мама приходит к нам, и заботится о нас, — говорил мне Кросс.

— Зхи… это… она, — судорожно хватал я воздух, прислонив ладонь к той щеке, которой почувствовал прикосновенье.

— Братишка… а почему она умерла? — я боялся этого вопроса.

— …я не знаю… — не мог же я сказать ему, что она умерла, рожая его. Это звучит неправильно и обвинительно. — Предки позвали ее к себе…

— А почему сейчас? Почему она не сказала им, что не хочет идти? — все труднее мне было находить ответы.

— Наверно, так нужно было… — задумался я.

— Но… но… это не честно! — расплакался Кросс, и я присел к нему, да крепко обнял. — Она ушла потому, что злилась на меня? — спросил он сквозь слезы.

— Ну, что ты такое говоришь? Она ушла не потому, что не любила нас, тебя и меня, а потому, что должна была. Чтобы теперь приглядывать за нами обоими по-другому, со страны Предков.

— (Хнык). Но… она могла… и так за нами… смотреть, (хнык).

— Нет, Кросс, теперь она всюду за нами смотрит, понимаешь? — поглядел я на него с улыбкой. — Вот когда я велел тебе не бегать около упавшего дерева, а ты бегал, полез на него, упал, но не на острые ветки, а на мягкую травку, думаешь, повезло? Нет, это наша мама тебя уберегла. Или помнишь как ты мой колчан стрел на себя потянул? Ни одна, хвала Матери Земле, не уколола тебя, а все они мимо просыпались. Это все наша с тобой мама, — и потеребил ему волосы.

— Правда? — перестал он плакать, и я вытер уголком рубахи его слезы.

— Чистая правда.

— Тогда… — отпустил он мою руку и подбежал к арангасу матери, — овачи тебе, мама! — и поблагодарил ее.

Я был так горд в ту минуту. Я гордился им, был доволен собой, что сумел втолковать ему, почему все именно так, а не иначе. Мне не известны причины смерти мамы, но я хотел бы думать, что это необходимостью было — ради нас обоих, или хотя бы Кросса. Обняв маленького сорванца, я посадил его на плечи, и мы отправились довольные в деревню. Более нет осадка на душе, и боли больше нет, лишь светлые воспоминания. Я на миг даже остановился, ибо мне показалось, что я почувствовал взгляд на спине. Обернулся, но никого. Мама, ты смотришь за нами, я это чувствую теперь. Будь с нами, не покидай нас, и ежели папа с тобой, там, в стране Предков, то скажи ему, пусть тоже приходит. Эх, надеюсь, что он еще жив, а то я не знаю, что и брату говорить о нем. Он пока не спрашивает об отце, но это до поры, до времени. И я понимаю, что молчать — это не выход, так как сам хочу правду знать. Сколько зим уже прошло, а ответа от него нет. Мысли в голову лезут не самые лучшие… Но верить в них не хочется, пока подтверждения не будет. Со столицы тоже пока молчат что-то… ох, не к добру все это, ох не к добру.

«Последний из рода»

Я помню… Да, я помню отчетливо этот день. Никогда бы не подумал, что после всего, что пережили мы с братом, наша семья пережила, судьба сможет нанести еще больший удар. Мой брат уже давно был взрослым, давно был хорошим воином, которого заждалась слава, но я, как ребенок, не мог этого понимать. Да он и не упоминал ни о чем таком при мне, отчего я был спокоен… пока не настал этот день.

Мне уже исполнилось шесть, а брату десяток и девять. Однажды, как он работал на ферме, к нему пришел едва успевающий глотать воздух, посланец из столицы. Я тогда играл во дворе, и, увидав гонца, бросил все, подбежав поближе, чтобы полюбопытствовать. Мой брат был обеспокоен письмом, которое прочел. Его волнение и растерянность читались с лица. Это было послание от нашего с ним отца к нашей покойной маме. Долгожданная весточка, говорящая о том, что наш с ним отец жив. Где же он? Все ли с ним в порядке? Кафорд понимал, чем будет чревато попытаться отыскать его, и ему предстояло принять нелегкое решение. Конечно же, он колебался, так как теперь ему нужно было меня просто оставить и уйти на войну. А оставить на кого? Я еще тогда не понимал, что происходит, но в глубине души догадывался. Взгляд его терялся между мной и развернутым посланием в руке. Тяжело вздохнув, он бросил мотыгу, яростно сжав письмо в кулаке, и подхватил меня на плечо по дороге. Суровый выбор пал на его плечи тогда, и неизвестны до конца последствия обоих вариантов: уйти на войну, чтобы найти нашего с ним отца, или оставаться здесь, в Нараче. Моя судьба от этого решения точно поменялась бы. А понес он меня на своем плече к старостам деревни. Лицо его не выказывало никаких эмоций, хотя видно было по нему, что он озадачен. Оставив меня в прихожей, брат велел подождать его там, а сам отправился к старосте Круху. Через минуту ко мне вышла тетя Демеда, стараясь отвлечь, хотя мне все же удалось подслушать немного. Я помню лишь долгий разговор между ним и моим братом. Он спрашивал у старосты совета как поступить в этой ситуации, и что ему делать, все время указывая на послание, присланное из столицы. Одинокая слеза брата, его тревога и печаль заставляли и меня грустить. После разговора со старейшинами, Кафорд вышел ко мне, вывел к порогу шатра, присел на колено, и положил свою уверенную руку на мое несмелое неокрепшее плечо:

— Братишка… — слова, что он выговаривал, давались с большим трудом, словно весили они тяжелее любой скалы. — Мне нужно уехать ненадолго, — и все же находил он в себе силы улыбаться, глядя мне в глаза. — Есть шанс, что наш с тобой отец жив. Я найду его, и привезу домой. Ты ведь помнишь то, что я тебе рассказывал о нем?

— Зхи (да), — внимательно слушал я его, не сводя глаз.

— А пока меня не будет, ты побудешь с дядюшкой Крухом и тетушкой Демедой, хорошо? — преподносил он свой поход, как обычную поездку туда и обратно.

— Х-хорошо, — робко ответил я, не зная даже, правильно ли, или нет.

— Они позаботятся о тебе. Веди себя хорошо, ясно? — потеребил он мне волосы на голове. — А ни то я приеду, как все узнаю, — тут он начал играться со мной в «забодайку», — и забодаю тебя! — прорычал он в шутку, защекотав меня.

— Хи-хи, хорошо, хорошо! — уже был готов я на все, даже не подозревая, что на самом деле он имел тогда в виду, и почему, глядя на меня, у него вновь скатилась по щеке одинокая слеза.

Собрав пожитки и свои доспехи с оружием, мой брат сел на кодо старосты, которого тот одолжил ему вновь, и подался в неизвестность, что таилась за холмами далекого Мулгора. Уже практически исчезнув из виду, он вдруг остановился. Мы все припали взором в его сторону, надеясь, а не передумал ли он. Но он лишь обернулся, чтобы помахать нам рукою издали, и отправиться дальше. Мы помахали ему, и отправились в деревню. Тогда я и помыслить не мог о том, что вижу его в последний раз, и не осознавал еще того, что остался совсем один из своего рода здесь. А как же наш отец? По иронии судьбы мы с братом его не знаем вовсе. Я допускаю тот факт, что Кафорд, хотя бы, видел его, а вот что касается меня — я лишь на словах знаю, что у меня есть отец. Он мог знать хотя бы его имя и описание со слов матери, но рассказывал мне о нем лишь то, что, как он сам считал, я должен был знать. Интересно, почему? Оттого, что я был мал? Или оттого, что я не спрашивал о нем, и считал Кафорда своим отцом? Или оттого, что не о чем было рассказывать? Нет, я уверен, на то была причина. Но был безутешен, наблюдая, как легко судьба может разъединить нас, разбросав по огромному необъятному миру. А ребенком казалось, что мой брат всего лишь уехал в другое селение, и вскоре вернется. Конечно, он солгал… А мог ли он поступить иначе? Сказать мне правду? Чтобы я разревелся? Я ждал его возвращения день ото дня, с восхода и до заката. Но он так и не вернулся…

Мы с дядей Крухом и тетей Демедой писали моему брату письма, и, пока он был, видимо, в столице, то регулярно на них отвечал. Говорил, что занимается, учится и тренируется быть воином. А еще говорил, что получил сведенья о том, в каком хотя бы месте искать нашего с ним отца. Будет ли он там, или же его уже давно нет, это предстояло выяснить. Ежели ему удастся найти нашего отца, и, ежели он жив, то брат сможет привести его с войны домой, дабы у нас была семья.

Первые годы после разлуки с братом были самыми тяжелыми, усеянными многочисленными слезами и страданиями моего нового тернистого пути. Он стал мне отцом, которого у меня «никогда не было», дал мне имя, и вырастил меня вместе с тетей и дядей. Бушует война с кентаврами в далеких Пустошах… Он и мой отец где-то там, защищают мой и сон всех в этой долине. Я обязан был им всем, в то же время желая услышать хоть весточку от них обоих, но судьба распоряжалась иначе. Будучи охваченным рутиной сельской жизни, в которой каждый день похож на вчерашний, я постепенно терял надежду на воссоединение семьи. Начал забывать эти слезы, но вот чувство одиночества не покидало меня никогда. Если бы не мой друг Бром, я не знаю, свихнулся бы вовсе. Но я не рос подкидышем лиходейки судьбы, не зная, что со мной будет завтра… Старосты деревни давали мне все, и я ни в чем не нуждался.

Бром из рода Небесного Рога — мой друг детства, и друг навеки, появился на свет, когда мне было зим этак пять. Несмотря на разницу в возрасте, он тянулся ко мне, и мне было с ним весело. Его родители разрешали нам играть вместе, вопреки всем странным слухам, которые я тянул на своих тогда еще совсем молодых рожках. Он не единственный, кто был мне на то время другом, но лучше друга, чем его, у меня не было. Подростки моего поколения обходили меня стороной, и им запрещали со мной даже говорить… Да что там говорить — даже смотреть в мою сторону! Это очень обижало меня. Кем они меня считали или обзывали, я не знал, ибо за этим следили старейшины. Но, вероятно, думали, что я какой-то оборванец, вроде прислуги поневоле у старейшин. Работаю за еду, так сказать. Хотя, кто его знает… Мне-то что? Ах, нет, вот тут солгу, ежели скажу, что мне все равно. Это не правда. Друзей мне как раз и не хватало, именно одногодок. Ожидания, когда же мой друг Бром выйдет на улицу со мной погулять, порою, были невыносимой пыткой. Радость, которую мы делили друг с другом, помогла мне сохранить здравый рассудок, и не броситься в отчаянье вниз с плоскогорья на голые скалы.

Кое-как с общиной нас всех склеивала Триама — дочь старейшин Круха и Демеды, которая с Бромом, считай, была одного возраста. Либо она, либо Бром вытаскивали меня из дому. Кроме них еще был парнишка по имени Мельвур, молчаливый парень по имени Раян, да близнецы Кору и Тиу. Все они моему сердцу близки и дороги, ибо других друзей у меня не было… Да и других грех мне было желать. Мельвур всегда строил из себя кого-то важного, называя Брома простаком, хотя сам по жизни едва ли далеко ушел. А Бром отнюдь и не простак, он добряк и весельчак, но когда надо защитить себя, свои, или интересы друзей, вы вряд ли захотите с ним спорить и соревноваться. Тот, кто тебя всегда выслушает, всегда поймет, не давая при этом бесполезных советов, да еще и воодушевит — вот это именно Бром. В нашей группе он служил бардом, подбивающим на всякого рода затеи, которые придумывал, либо я, либо Кору. Мельвур, напротив, в этом плане покладист, прост и незамысловат, иногда дотошен и занудлив, но мне казалось, это он от меня набрался. Вот с кем тяжело, так это с Раяном. У него странный замкнутый характер, и он слишком уж любит уединяться, оставаясь лишь наедине со своими мыслями. Глубокий и темный, как расселина. Никто так и не мог докопаться до него, ибо терялся в нем сам. Однако, несмотря на его спокойствие и хладнокровие, кажущиеся безразличием, у него довольно острый и расчетливый ум, и подкованное красноречие. Он всегда ждал, пока мы все выскажемся, дабы опосля подвести итоги. Иногда мне казалось, он всех нас ненавидит. А стоит задать ему вопрос, он всегда отвечал только на закрытого типа вопросы, четко и лаконично. Мы принимали его таким, каков он есть… Старались, по крайней мере. Близнецы Кору и Тиу тоже потешные ребята, и частенько отвечают на вопрос, как одно единое целое, в унисон, хотя и постоянно твердят, что они разные. А я их и не воспринимал, как две головы на одном туловище. Кору — смельчак, авантюрист и сорвиголова. Резок в своих суждениях, четок и непоколебим, готов отстаивать свою позицию до последней капли крови. Тиу, напротив же, спокоен и уравновешен. В их тандеме Кору — лидер, а Тиу — голос разума и сердца, когда вместо силы необходимо применить смекалку, дескать, сперва думай, а потом делай. Он мягок сердцем и чист душой, старается делать все лишь правильно, или никак вообще. Но, как и в своем брате, у него тоже нет ни капли страха, отчего он спокойно пускается с ним в наши мелкие авантюры, и подзатыльники получает так же, как и все. Вот кто нас всегда судил, так это Раян. Он знал, когда надо вовремя уйти, чтобы ни во что не влипнуть вместе с нами, оттого, мне казалось, его шея ни разу не битая.

За моим обучением и воспитанием следили мои опекуны. Я всего не помню уже, но когда пришло время мне знаний набираться, они отправили меня за многие версты от деревни в соседнюю, где я был отдан учителям. Каждый день аж до наступления луны я ходил туда, постоянно осознавая свою тяготу к знаниям, которые я постигал быстрее, чем остальные. Но манило меня не сие. В той же деревне Кровавого Копыта были опытные мастера, к которым я так жаждал попасть однажды. Рвение к оружию у нашего рода в крови. Но удача никак не улыбалась мне, так как мне приходилось следовать указаниям моих нынешних опекунов. Что касается образования, они были непоколебимы и непреклонны, и я был им очень благодарен за это. Я учился для себя, в первую очередь, игнорируя все, что слышал в школе от остальных. Рад, что родился все-таки тауреном, ибо в этой общине я чувствую себя уютно и в своей тарелке. Занятия в школе отвлекали меня от тревожных мыслей о моей матери, отце и брате, и средь учителей не было никого, кто бы относился ко мне как-то иначе, чем к остальным. Я был очень любознательным ребенком, и зачастую одного урока мне было мало, за что учителя иногда считали меня ненасытным и надменным.

Частенько я брал домой фолианты калдореев, чтобы почитать хоть что-нибудь об их культуре и традициях, ибо наш народ не пишет летописи. Школа у костра? Да, почему нет? Это не какие-то там россказни старика-выдумщика, которому не с кем поговорить более. Так передаем мы все своим поколениям — из уст в уста. Насчет заморских диалектов, я не знаю, но язык калдореев я учил с большим пристрастием и уважением, ибо они — наши соседи в первую очередь. Средь этого был еще и курс изучения языка Высокорожденных — эволюционного ответвления в генеалогическом древе эльфов, который я тоже изучал, понимая, что знания лишними не бывают. Этот диалект считается языком «высшего общества», но на территории Калимдора это не более чем отголосок давно прошедших времен.

Бывало и так, что я сам учил своих учителей, рассказывая то, что помнил с детства, но не помнил, откуда это знал. Да и, честно признаться, диалекты калдореев я, можно сказать, повторял, а не учил. Я откуда-то все это уже знаю, отчего я пытался найти то, чего не знаю, и о чем не слышал. Учителя были шокированы мною, но в распри не вступали. Они задавали мне вопросы сами, когда хотели, и я не прерывал уроки своими речами. Интересно, откуда я знаю то все, что я знаю? Тетя и дядя сказали мне, что у меня в детстве вообще был язык без костей, а сейчас я как-то приутих. Теперь я понял, почему брат меня всячески отвлекал и приземлял от таких мыслей, и понял, почему я все позабывал — ибо это слишком странно звучит в обществе тауренов.

Но, не смотря ни на что, меня манили тайны и загадки большого мира вокруг, отчего я знал, что однажды покину Плато Красного Облака и отправлюсь далее, возможно искать своего брата, о котором думал постоянно со слезами на глазах, часто вспоминая тот самый момент, когда он покидал меня. Что он чувствовал? Что творилось в его душе? Мне кажется, что он терзал себя, вот так оставляя меня, пусть даже в семье друзей. Покидая родной дом, какие воспоминания он здесь оставил? И, что самое главное, что же с ним случилось? Почему он так и не вернулся спустя столько зим?

Я рос и креп, с каждой сменой солнца луной и далекими звездами. Все, за что я не брался по части домашнего хозяйства, не радовало меня ни секунды. Я делал эту работу только из уважения к опекунам, и понимания того, что изо дня в день нам необходимо что-то есть. Такое вот отношение — делал, абы сделать, и абы оставили в покое. Старосты часто говорили, что из меня не выйдет никакого толку в плане оседлой жизни, что я такой же, как и мой брат и отец. Тогда зачем же я все это делаю? Я был прямым, и задавал прямые вопросы, но я не мог давить на них, или заявлять о своих правах, живя в чужой семье. Я никогда и не искал конфликтов, и не вредничал. Все, на что я надеялся, это поскорее пройти обряды Матери Земли и покинуть сие заточение, в котором меня держала лишь светлая память о моей матери. Ее арангас все еще стоит на холме – на том самом холме, где она часто встречала рассветы и закаты, как мне рассказывали, под большим старым дубом. Под кроной его листвы, я чувствовал себя мелочным и жалким, ни на что не способным тауреном, который так ничего и не достигнет, потеряв все на свете. Но именно здесь я чувствовал себя, словно на клочке Святой Земли. Сказать, что я был несчастен? Да, я был, но плакаться никогда об этом не стану. Эта рутина лишь закаляла мой дух и сердце, делая меня крепче с каждым днем.

Да, у меня ведь был собственный дом, помимо шатра старосты. Тот самый небольшой и уютный типи на западной окраине деревни, в котором мы с братом выросли. Обитель наших с ним родителей, и наша обитель тоже. Я часто сбегал туда, чтобы побыть наедине, когда весь остальной внешний мир меня раздражал. Там, среди всех своих привычных мне вещей, от игрушек до любимого одеяльца, я чувствовал себя защищенным и спокойным — умиротворенным в душе, ибо знал, что я — дома. Это было единственное место в деревне, которое гармонировало со мной, и принималось окружающими, когда я был в нем. Живи я у старост, значит, что я какой-то нахлебник, а как в своем родном типи — другое дело. Иной раз даже лестные отзывы слыхал от сельчан. Они все говорили, что я уже достаточно взрослый, чтобы продолжать сидеть на шее у старост. А я и не сидел, это они меня старались приютить у себя, чтобы я не чувствовал себя оторванным от племени. Дилемма, не так ли? Лишний раз убеждался изо дня в день, что всем не угодишь. И в этот самый момент он посетил меня…:

— Нэчи, Кросс (Здравствуй, Кросс), - раздался умиротворенный низкий голос за моей спиной.

Я подскочил от неожиданности, ибо нельзя подкрадываться к таурену. Эта фигура одета в роскошные кожаные одежды, сшитые настолько аккуратно, насколько это было возможно в этом мире, с меховыми окантовками. Портупея украшена декоративными элементами и самоцветами, как и широкий пояс. Голову укрывает меховой капюшон, и я не могу полностью разглядеть лицо, но вижу сияние глаз – легкое голубое свечение, подобное цвету чистого неба. Он опирается на резкой декорированный посох и широким разветвленным набалдашником. Кто это? Может, какой-то друид или шаман из столицы?

— Могу я посидеть здесь с тобой? – спросил он меня далее.

— Ум-м, зхи, разумеется… - сглотнул я подступивший к горлу ком, и немного расслабился.

Опираясь на посох, старик присел в тени, и сбросил, наконец, капюшон. Но это и никакой не старик вовсе – это таурен средних лет. Его фигура и присутствие здесь казалось чем-то нереальным… мистическим, я бы сказал.

— Не пугайся меня, Кросс. Я наблюдаю за вами с Кафордом с самого твоего рождения, и оберегаю вас… - молвил он далее.

— Кто вы? – наконец-то решился я на вопрос.

— Вопрос прямо поставлен, но… трудно на него ответить. Я – то, что ты видишь, - развел он руками загадочно. – Для твоего удобства, можешь считать меня далеким родственником.

— Вы мой дедушка?

— Ха-ха-ха! – рассмеялся он. – Скорее, «дядюшка», Кросс. Я прихожу лишь к тебе, так, что меня видишь только ты.

— А, вы, значит, дух предка?

— Что-то вроде того… Ты можешь рассказывать мне все, что у тебя на душе. Я с радостью выслушаю.

Не знаю, почему я так спокоен был в тот момент, но, несмотря на факт таинственного появления из ниоткуда, я доверился этому незнакомцу. Потому, что в этот момент не было никого рядом, с кем бы я хотел поговорить, кроме него? Кто его знает… Я просто начал говорить, и все. Он слушал меня, кивал головой, и поддерживал. Здорово, наверное, иметь такого вот таинственного собеседника. Что я мог знать об этом в моем возрасте? Все это казалось мне какой-то незамысловатой игрой.

А время все бежало, а мы всё росли. Частенько ко мне заходили друзья. Бром, Триама… Иногда оставались ночевать. Особенно Триама. Она не являлась мне даже сводной сестрой, но заботилась обо мне, как моя девушка… да, я не побоюсь этого слова. И, несмотря на все мои холодные приемы, которые я оказывал ей, она все равно не сдавалась, показывая свою заботу и возвышенные чувства. Помню, когда она, наконец, прознала о том, что я ей не родной, по сути, даже не брат, то для нее это словно все ограничения сняло. С моего типи порою выгнать ее было труднее, чем заставить кодо танцевать. А так, как мы жили по соседству, то старосты не волновались за нее, когда она приходила поздно вечером ко мне, отчего у меня выбора не было, как принимать ее. Масса доводов в свою пользу удерживали ее у меня, но я не мог позволить себе ничего большего, чем просто сидеть и разговаривать с ней, пусть что бы она себе не делала и не думала.

Несколько раз я уже пытался упаковать пожитки и уйти из деревни навстречу остальному миру, но меня останавливали стражники на спуске из плоскогорья. Уж кто, а они меня знали лучше, чем даже мои собственные друзья и опекуны. Разбивая мои рвения пуститься в авантюры, они вели со мной беседы о мире за пределами плоскогорья и даже Мулгора. Я задерживался у них, иногда даже приходил сам, отвлекая от работы на посту, но они всегда уделяли мне минутку своего внимания. Стрим и Орвуд звать их. Дабы староста не волновался, они провожали меня домой, когда было уже поздно. А я не хотел возвращаться туда, где не чувствую себя как дома, несмотря на то, что у меня был и кров, и тепло, и горячая пища с прохладной водой. Это и из-за Триамы тоже. Я стал пытаться ее избегать, чтобы мы вдруг не наделали глупостей. Некоторые сельчане называли меня легкомысленным и неблагодарным, даже вздорным мальчишкой. Что они понимают…

А когда я достиг, наконец, возраста, чтобы вполне быть самостоятельным и покинуть свое гнездышко, мне не позволили. Кто имеет на это полное право? Высшая каста шаманов Мулгора из столицы, как оказалось. Ох, как я только тогда на них взъелся за это… Очень долго ни с кем не разговаривал и в глаза не смотрел. Как можно запретить проходить обряды посвящения во взрослую жизнь? Искал поддержку у своих опекунов, но даже они не смели перечить решению из столицы. И остался я совсем один одинешенек. Я не понимал, что происходит… Меня, словно, нарочно здесь заперли, не объяснив ничего. Единственный, кто меня как-то утешал, был мой загадочный дядюшка. Он велел мне потерпеть немного, но я был не в том возрасте, в котором можно похвастаться такой штукой, как терпение.

— Кто умеет ждать, тот дождется большего, - говорил он мне.

Потребовав объяснений в письменном виде прямиком из столицы, знаете, что я получил в виде ответа? А вот что: «В связи с распоряжением, подписанным Кафордом из рода Ярости Земли, Вам запрещено, до оговоренного момента, проходить обряды Матери Земли, и покидать плато Красного Облака, в частности деревню Нараче. Любая попытка покинуть вышеизложенную область, без исключительных на то причин, приведет к суду и изгнанию из племени без права апелляции. Исключением является лишь посещение школы в Деревне Кровавого Копыта». Подписано всеми высокими чинами, как провидцами и друидами.

Я был разбит и уничтожен, а мечты мои сгорели внутри в адском пламени ненависти. Закрывшись у себя в типи, в своем собственном мире, я медленно коптился на углях кипящей ненависти ко всем. Вскоре она стала переползать на всех без разбора, и под ее горячую резкую руку как-то попала Триама. Да, я накричал на нее, прогнал, когда она ко мне пришла… Хотел извиниться, но не смог. Я был слишком зол. А ссора с ней, кажется, лишь дров в топку подкинула. Не хотел видеть никого, в том числе и своих друзей, хотя они тут ни в чем не виноваты были. Разве что дядя пришел, и его я прогнать не мог, потому, что он – дух.

— Не руби с плеча, Кросс. Ярость, как солома – разгорается быстро, но так же быстро и сгорает, - молвил он, но я его не слушал.

Как мой брат мог так со мной поступить? Кто дал ему право решать за меня? Что все это значит? Я стал выяснять, что это еще за решение брата, и оказалось, что он подписал «кровный договор» — высшее соглашение между двумя сторонами, скрепленное кровью участников. Его невозможно разорвать или досрочно прекратить действие, так что все мои попытки были бы обречены на неудачу. Почему брат пошел на это? Почему он это сделал? Видимо, это не самый главный вопрос теперь, но я расценил это едва ли не как предательство. Даже возненавидел его за это в сердцах. Но это уже свершилось… Этого не изменить, и я не хочу, чтобы меня выгнали из племени. «Что делать?» — вот он — вопрос, который я тогда себе задавал… Что мне делать? Мне велено в ответе ждать и уповать. Ждать и уповать? Я-то и ждал, но вопрос в том, сколько так еще мне придется ждать? Всю жизнь? Не выдержала моя душа осознания ущербности ситуации. «Эти провидцы и друиды… Они не за того меня тут держат», — всем своим нутром протестовал я. Пришло время побега. Я для себя решил, раз племя без меня тут начало решать, кем мне быть, и что мне делать, то я уж как-то без него проживу. Да, я точно не помню, сколько раз я сбегал, но… и так ясно, что никуда я не убежал, ибо удачный побег — это всего один. Попыток я предпринимал много, иногда даже нарывался на кулаки стражников, ибо мне было все равно, как отчаянной голове. Несмотря на это, никуда мне с плато не удалось убежать. Вниз не прыгнешь — высоко, не слезешь — скалы отвесные… веревку сплести? Уже пробовал! Тут же обнаружили, ибо ее моток я плохо спрятал. Пробовал даже дважды, но за мной опосля стали следить. Что тут скажешь — мне просто не везло, будто кто проклял.

Как мои друзья об этом прознали, подняли шумиху на всю деревню, в буквальном смысле взяв дом старосты в осаду. Они требовали пояснений, но так их и не дождались. Велено было им расходиться, а мне — не грустить, ибо, что сделано, то сделано. Еще и наглости хватило сказать, чтобы это я еще радовался, что договор до определенного возраста действует, а не на всю жизнь. А написано было так же коварно, как и всегда — до того возраста, когда я буду готов. Что это должно значить? А если я уже чувствую себя готовым? Это несправедливо! Меня наталкивало на мысль, что брат, возможно, не хочет, чтобы я повторял его судьбу, и судьбу моего отца. Но это не делает, ни ему, ни провидцам чести держать меня взаперти! Меня так же предупредили, что отныне за мной будут следить, и ежели я попытаюсь покинуть Нараче, меня поймают, приволокут на суд, и изгонят в этот раз навсегда. Запугали меня, спросите вы? Нет, разозлили, только и всего. Не впервой мне эти угрозы и возвращения домой, однако со временем я стал воспринимать это заточение, как наказание за нечто, чего я не совершил. И это подогревало во мне злобу и ненависть еще больше из-за вопиющей несправедливости…

Вот так я пропустил свое становление, как взрослого, перешагнув через это, словно через камень на дороге. А друзья-то мои подрастают, и близится тот день, когда они достигнут этого возраста, как его достиг и я, и покинут меня. А я буду гнить тут в деревне, батрача на обоих полях. Несмотря на то, что у меня возле типи было некое подобие огорода, на котором брат работал, я все же гнул спину у своих опекунов. Но это ерунда — мне не жалко и не трудно. Кое-чего и я выращивал да ел, а иное и продавал. Поспевал в делах по хозяйству, как мог, разрываясь на две стороны. Порою — просто приползал под вечер в свое жилище, и падал на ложе, выбившись из сил, не разводя даже костра. Ненавидел все это… Ненавидел это еще больше за то, что все это с каждым днем только повторяется, и не меняется никак. Жизнь погрузилась в долгое ожидание, в котором ярость, наполняющая меня, все больше росла внутри, становясь чем-то неотъемлемым. Но всему же есть свой предел, и я боялся даже помыслить о том, что будет, когда я его достигну.

Я пропущу эти лишние годы своей жизни, ибо не о чем там особо рассказывать. Шесть долгих зим я томился, топтался на одном месте, как кодо, пытающийся увидеть собственный хвост. Мне стукнуло два десятка и один сезон уже, и стыд перед теми, кто покидает деревню, ставши воином, внутри задавливал, как и дикая черная зависть. Никаких вестей от провидцев — от моих «тюремщиков», как я их называл, и никаких вестей от брата. С ним давно уже связь прервалась, и я стал думать о худшем. В свою очередь, он ждал вестей от нашего отца, а теперь, по иронии судьбы, я жду вестей от них обоих. Все письма, что я посылал, уходили в никуда. И, так же как и он, я хочу теперь найти их обоих, где бы они ни были.

Я уже едва ли не отбросил в сторону свои мечты, уныло, день ото дня, прозябая в низших земных хлопотах. Я продолжил свое обучение в деревне Кровавого Копыта, а по вечерам задерживался на стадионе, глядя на то, как тренируются ребята, дабы хоть чему-то научиться. Никогда не знаешь, когда беда отдернет шторку твоего типи, отчего я хотел бы хоть примитивно знать, как размахивать тем или иным оружием в руках, и как закрываться от ударов щитом. Со мной некому было заниматься. Нет, не оттого, что не хотели, а оттого что не имели права — я ведь обрядов не прошел. Даже работа в кузнице, которая изрядно помогала мне куда-то выплеснуть свой гнев, не приносила особой радости, ибо кузнец не мог меня взять в подмастерье. Вот это меня и уничтожало в социальном плане. Это видели все — видели, что я гасну, как огонек на остывающих углях, но никто ничего не мог с этим поделать. А что они могли? В столицу поехать? Бром хотел… Даже намеривался, хех, даже отряд уже собрал было, думая набить провидцам морды! Выбрал для этого свободный от школы день, взял с собой всех, кого смог, включая и Триаму, и даже Раяна с Лури, и пошли они. Кодо им в Нараче никто не дал, естественно, отчего пеши идти пришлось. Не было их день, два, а затем, гляжу, возвращаются: поникшие, уставшие и злые, как голодные волки. Получили нагоняй дома, ибо из столицы пришел доклад об их действиях, и так ничего и не добились. Позже, как мы сидели на следующий день у костра, я выпытал, что они делали. Бром рассказал все, как было. Им удалось достичь столицы, удалось даже добраться до провидцев, но не удалось застать их врасплох. Те же, в свою очередь, молвили, что они зря пришли, и ничего никто изменять не собирается из уже принятых решений. Бром с близнецами подняли гам, за что их всех повязала стража. Провидцы велели стражникам города проследить за тем, чтобы этот, как они выразились, «отряд бунтарей» вовремя вернулся домой и получил по мягким местам за эту вылазку с целью попытки повлиять на решение, принятое в моем далеком прошлом. Как я дослушал рассказ, был, конечно же, тронут отвагой и самоотверженностью моих друзей, пытавшихся мне помочь, но все же велел им не делать глупостей впредь, и объяснил ситуацию. Бром же сказал, что они все решили никуда из Нараче не уходить до тех пор, пока я не получу свое разрешение. Это я считал уже перебором, но теперь я не мог повлиять на уже принятое ими решение. Несмотря на то, что мне было безумно приятно, что все останутся здесь ради меня, но поймите меня правильно, я не эгоист, и мир вокруг меня одного не вертится. Мне хотелось, чтобы моя роковая судьба не тянула за собой и судьбы близких мне…

Близился тот переломный день в этом сезоне, который изменил меня навсегда. Беда никогда не приходит одна, как известно, не так ли? И раз уж вспомнил беду, то расскажу подробнее о природе этой беды – бестиях иглогривых. Это племя прямоходящих вепрей с шипастой щетинистой гривой, покрывающей их головы и шеи. Некоторые из них используют собственные колючки как дротики, намазывая отравой. Отсюда и название — иглогривые. Не сказал бы, что они умны, хотя и глупыми их тоже не назовешь. Их общество куда примитивнее нашего, но, как и мы — таурены, они имеют руки, которыми учатся мастерить все новые и новые вещи, от одежды до орудий войны, и копытами заканчиваются их ноги, как и у нас. Несмотря на все это, между нами нет ничего общего, кроме совместной неприязни, часто перерастающей во вражду и противостояние.

С детства нас учат ненавидеть их, кентавров, гарпий, гнолов. О примирении и речи быть не может, ибо ничего хорошего в своей жизни нам эти твари не пытались даже сделать, несмотря на нашу толерантность и терпение. Вот и мы считали, что подарки им делать в знак дружеских намерений — себя выставлять глупцами. Они часто безобразничали, ночью прокрадывались и воровали у нас, то еду, то шкуры, то оружие. В свою очередь, мы делали им всякие подлости в виде капканов, ловушек, силков, ибо со столицы нам прямо сказали — это дело местного характера, и вождь не может выделить отряд для разрешения ситуации. То есть, никакой кровавой бойни. А терпение лопалось у обеих сторон, и у нас, тауренов, и у иглогривых. Нам обоим было тесновато уживаться на одном плато. А им, с их скудными ресурсами средь ущелья скал, где колючие лозы плетутся, мы поперек горла стояли, ибо противостояние потом стало перерастать в сражение за источник воды. А источник-то наш.

Вот, пользуясь случаем, они напали на нашу деревню всеми силами со своего колючего холма. Сестра погода тогда была не в лучшем духе, заливая нам глаза струями дождя с небес. Но я отчетливо помню, и по сей день, грохот, несшийся по земле в нашу сторону. Их разъяренные крики, напротив, не внушали нам страха. Племя иглогривых слепо бежало на хорошо подготовленных вооруженных и сплоченных в ополчение сельчан Нараче. С нами тогда еще были стражники Стрим и Орвуд. Средь всего ополчения стояли и мы с ребятами, вооруженные тем, что было в арсенале деревни. И как только волна врагов под покровом ночи достигла отряда, битва началась. Стрим и Орвуд вели фланги. Ах, как умело они отбрасывали врага назад, грохоча копытами и оружием. Я чувствовал гордость, которая бурлила во мне, видя и ощущая запах крови и сражения. Звон, лязг и скрежет оружия вперемешку с боевыми криками заполнили шум ливня. Я был свиреп, желая выбежать и сражаться достойно вместе с ними, но нам велено было стоять в прикрытии, на случай, ежели враги попытаются под шумок проникнуть в деревню отдельными личностями. Все сражение проходило мимо нас, и мы рисковали так и остаться в его конце с наконечниками своих копий, окропленных лишь дождем.

Однако, глядя на то, что наши силы постепенно отходят ближе к Нараче, мы воодушевились, понимая, что и нам повезет. У нашей деревни нет никаких оборонительных стен, отчего были сделаны кое-какие баррикады из мешков, телег и прочего хлама, за которыми мы и прятались.

— Мы так и будем здесь сидеть? — не терпелось мне уже.

— Нам велено оставаться в тылах на случай… — не успел ответить Мельвур, как я его перебил.

— Да, да… В тылах, чтобы делать всю грязную работу. Мы так все сражение пропустим. Вон же они, — указал я на врагов вдалеке. — Рукой подать.

— И что ты предлагаешь? — спросил настороженно Мельвур.

— Вы как хотите, а я пошел… — не выдержал я, поддавшись кровавому искушению.

— Кросс, стой! — кричал он мне вдогонку, но мне уже было все равно.

Видя, что иглогривые уже совсем близко, а мы сидим на возвышенности, я решил действовать сам, бросив остальных, ибо уже терпение иссякло. Забравшись высоко на баррикаду по скользким бревнам, я схватил в руки деревенскую ржавую пику, готовясь спрыгнуть вниз на врагов, и разбросать их в разные стороны. Раскаты грома в небесах смешивались с грохотом битвы внизу, и уже не поймешь, где идет война — там или тут. Неистовые ветвистые древа молний рассекали дымчатый полумрак над долиной, освещая поле брани яркими моментными вспышками. Очертания врагов и наших воинов блекло и размыто вспыхивали, а затем гасли. Я промок до нитки, замерз, и шерсть моя смоклась от проливного дождя, локонами падая мне на лицо. Пожарище внутри моей души вырывались наружу паром из широких ноздрей, будто пламя дракона из пасти. Воодушевленный, искушенный и обезумевший от жажды выплеснуть всю свою мощь на врагов, я ринулся в бой. Я издал громкий рык, подняв железную пику над головой, готовясь наносить удар:

— Аргх! Мерзкие грязные свиньи! Подхо… — не успел я и промолвить, как в сию секунду, в мою ярость вмешался сильный удар сверху, и полетели искры…

Устрашающий удар, который мгновенно спалил, и мою ярость, и подчинил сознание. Шок, потрясший меня, вырубил мгновенно, но в глазах моих был свет, волнами переливаясь по телу, и странный шепот пронзал меня насквозь, лишь я не знал, о чем он говорит. Казалось, он звал меня по имени, и успокаивал.

Можно ли сказать, что я умер? Можно, наверно, если бы я наверняка знал, каково это — умирать. Все это время я, будто, спал, но не совсем… я летал, летал так далеко от тела, что видел воздушные замки, парящие в воздухе, шептался с ветром, окутывавшим меня, и содрогался в раскатах грома. Я видел Божество… Мне так казалось, ибо в его могуществе я ставал на колени, уклоняя голову. Он говорил со мной на неведомом мне языке. Все, что я понимал, это свое имя… Но здесь я был свободен. Что же это? Страна Предков? Здесь ко мне относились с уважением и почетом, время здесь застыло, его вовсе нет. Существа здешние — олицетворение свободы, ибо состоят из ветра и облаков, дабы иметь форму. Они смотрели за мной, и все время были рядом, куда бы я ни пошел. А обитель сия на облаках пушистых и белых стоит, словно на снегу, и земли с нее не видать, лишь бескрайнее синее небо. Здесь так легко, просторно и свободно, но отнюдь не пусто, что само по себе парадоксально. Зрелище завораживает… Золотистые купола, арки и галереи с широкими открытыми террасами; рядами колонн своды залов удерживаются, богатых золотой росписью и мрамором. Ни пылинки, ни соринки — все идеально. Нет стен, как таковых, осязаемых, нет границ просторов, есть лишь границы поверхностей. Тихие спокойные и теплые ночи под звездным небом. Я хотел остаться там навсегда, гуляя по просторным замкам в облаках, где гуляет ветер, но Он желал иного. Я считал это самым прекрасным, что я видел, испытывал, и когда-либо увижу или испытаю в своей жизни. Сколько я здесь? Хм-м, а важно ли это? Это стало важным лишь тогда, когда в моей голове появилась мысль о том, что я, возможно, хочу домой, в Нараче, ибо скучаю по друзьям. Он это понял — тот, кого не видно, но кого можно ощутить и услышать. И дальнейшие его слова я понял четко: «Пора тебе возвращаться, Кросс».

Внезапно, все стало темнеть… Я стал падать во мрак, и вдруг — очнулся. Весь этот сон пролетел для меня, как один короткий миг. У меня даже не было времени передумать возвращаться, ни времени, ни возможности. Я был очень слаб… Едва приоткрыл глаза, в которых все плыло. Вокруг меня были голоса, но я пока не разбирал, что они бормотали. В теле образовалась дыра, вытянувшая мои силы, и воли не было, чтобы подняться на ноги. Я не понимал, что произошло, или, что происходит сейчас. Отзвуки и яростное сражение казались мне будто страшным сном, которого не было, или было оно лишь вчера. Иглогривые, дождь, скрежет железа и рыки воинов… Я это помню, но что было потом? Почему я в каком-то смятении, будто где-то был до этого, но не помню, где? Свой сон, забегая наперед, я вспомнил, почему-то, не сразу. Я приложил не абы какие усилия, чтоб приподняться мало-помалу, но сил не было вообще. На мое бессвязное мычание тотчас сбежались все, кто был рядом:

— Кросс! Ты, наконец, очнулся! – это голос старосты Круха.

— Угх… во-ды… - еле выдавил я из себя.

— Сейчас принесем! Триама! – позвал он свою дочь.

Мне принесли пинту чистой воды, но я не имел сил в руках даже, чтоб пошевелить ими, а оттого Триама приподняла мою голову, и помогла мне выпить. Осушив ее до дна, я пришел в себя настолько, насколько это было в моих силах. В глазах прибавилось резкости. Вокруг меня были и старосты деревни и воины из столицы, и множество всякого иного народу, выпытывая, как я себя чувствую.

— Намного лучше теперь… Что… произошло? — спросил я их, повернув голову.

— Хвала Матери Земле, Кросс… ты очнулся! — радостный девичий голосок вновь приласкал уши, и Триама бросилась меня крепко обнимать. — Я ни минуты не сомневалась в том, что ты жив, и что однажды откроешь свои глаза вновь!

О чем она говорит? «Однажды»? Почему эти слова звучат в контексте весьма длинного периода времени?

— Эм-м… Вновь? Однажды? — слабым голосом прохрипел я. — Что со мной было?

Они переглянулись друг на друга, а затем староста мне ответил словами, которые я поначалу не понял:

— Ты попал под гнев небесных Богов, Кросс. Однако хвала всем стихиям — ты жив.

— О чем… это вы… говорите? — переспросил я, ибо не совсем понял.

Один из воинов тогда подставил передо мной свой сверкающий щит, меня приподняли, и я увидел свое нынешнее отражение, которому я не верил еще многие дни, думая, что мой разум затмили каким-то колдовством.

Яростью Небес, или гневом небесных Богов, оказалась оватанка (молния), ударившая в пику, которую я тогда в неистовстве держал в своих руках над собой. Она прошла по моей руке, выпалив какой-то странный орнамент, оставив будто шрам. Моя грива и шерсть поседели от кончиков торчащих вперед рогов и до самых копыт. Я стал Белым Тауреном, орнаментами переливаясь в серый и темнее, что подчеркивали изгибы и мускулы на теле. «Орнаментная трафаретная картинка», - пронеслось в моих мыслях. Меня будто кто в боевую раскраску окрасил, и она добротно засохла. Доселе ни один из представителей родов Великой Матери не был таким, и старейшины боялись теперь за меня, как меня воспримут остальные.

В их словах я чувствовал какой-то ветхий девственный страх, переливавшийся в нечто ужасное, будто я вовсе вернулся к духам Предков, и в то же время противоречивый радостный трепет. Воины столицы вскоре ушли, оставив нашу деревню, наверно, чтобы донести новость обо мне дальше – новость о том, что я пришел в себя.

Я попытался встать вновь, но тело превратилось в огромный неподъемный валун. Я будто разучился ходить… ноги меня не слушались, как и руки . Сколько же я вот так пролежал? Что со мной было?

— Угх… сколько я… был… без… сознания? — бессвязно пробормотал я.

Старейшина Крух присел ко мне, облокотил меня на мягкую шкуру, приподняв немного, и, тяжело вздохнув, ответил все же:

— Кросс… боюсь, ты… пролежал так… две зимы.

Меня будто сейчас окатили кипятком, а затем запустили стрелу промеж глаз, прямо в лоб… Две зимы?! Две зимы… О, стихии, но как же я тогда остался жив? Это невозможно!

— Как такое… возможно? — вяло спросил я.

— По уну вака (мы не знаем). Кросс, что-то поддерживало в тебе жизнь все эти лета. Мы боялись, что ты… умер, но… сердце твое иногда постукивало, очень редко… дыхание тоже было редким. Триама не верила, что ты мертв, поэтому мы принесли тебя в твою комнату, а затем и друиды, коих мы позвали тебя осмотреть, сказали, что ты жив.

— Триама… — на выдохе молвил я, посмотрев в ее сторону.

— Я здесь, — прижалась она ко мне.

— Отдыхай теперь. Тебе нужно набираться сил. Ах, да, — едва не ушел он, но обернулся, — с возвращением.

— Овачи (спасибо), — ответил я, с едва видимой улыбкой на лице.

Поболтав немного с Триамой я так устал, словно два дня без передышки работал в поле. Она укрыла меня, взбила подушку, и велела отдохнуть. И как только она ушла, я тотчас погрузился в сон, в котором вновь все вспомнил и все увидел. Видел «Его»… он велел ясным мне языком не бояться себя, а принять, но… я больше не знал, кто я такой. Я стоял там перед стеклом замутненным, глядя на самого себя в отражении, которое было мне чуждым. Оно тянуло мне руки, но я пятился назад, желая повернуть вспять, в свою прошлую жизнь. И, когда я обернулся, возжелав просто бежать, то увидел, что стою на краю темной и глубокой бездны, которой нет конца. Возврата назад нет…

На следующее утро ко мне пришли все мои друзья из деревни, и самое главное — Бром. Я так рад был видеть его… Мы дурачились, смеялись, но осторожно, ибо я еще не мог двигаться. Триама была там, Мельвур, близнецы, и даже Раян — молчаливый тип, и вообще я не ожидал, что он придет. Его, наверняка, Бром притащил за собой — он всегда это делает, якобы, приобщая того к обществу. Я был счастлив… По-настоящему счастлив видеть их всех спустя столько зим, будто я был где-то так далеко — совсем не в Нараче.

Как раз была зима, и ребята часто забрасывали меня снегом, вынося на улицу. Даже растерли меня им! Черт, так холодно было, но и тело горело от растирания одновременно. Было, действительно весело! Чувствовал себя тогда, словно ребенком, хотя и понимал, что упущенное время мне придется наверстывать. Мной занимался лекарь из деревни Кровавого Копыта. Он владел методикой мануального массажа, и он приводил мои мышцы рук и ног в норму. Ему так же пришлось научить это делать и Триаму, потому, что она настаивала на помощи мне, дабы у лекаря были выходные. Мало-помалу, меня «ставили на ноги», так сказать. Частым гостем у меня так же был мой загадочный дядюшка, которого никто не видит, кроме меня. Он помогал мне морально, пока я лежал бесполезным пластом.

— С тобой будет все в порядке, Кросс. Ты быстро поправляешься. Я горжусь тобой, - подбадривал он меня.

— Овачи. Я рад, что вы со мной…

— Всегда был, и всегда буду, - уверенно заявил он.

Да, занесло к нам тогдашнею зимою немного пушистого снежку на радость всем тауренам. У нас зимы, зачастую, теплые в долине, без снега, но иногда природа позволяет себе нас побаловать, как детей. Третий месяц зимы, последний перед приходом весны, был еще тем приятен, что в нем мы праздновали день рожденья Раяна, девятого дня, а затем и мой, спустя семь лун и семь солнц. Что и сказать… Он никогда нас не приглашал никого к себе, да мы и не знали, собственно, когда у него день рожденья-то, а в этот раз решил пригласить. Брома я не расколол, но все равно уверен, что это его рук дело. Помимо нашего привычного коллектива присутствовала так же одна девушка, которая, как я считал, ну уж очень была похожа на Раяна характером. Такая же замкнутая, тихая, с тем же чувством юмора, но симпатичная. В деревне все называли ее Лури. Нам так и не удалось выяснить, зачем Раян ее позвал, но у нас были подозрения, что она может являться его девушкой, ибо частенько они пропадали вдвоем. Их никогда никто нигде вдвоем не видел, но знал, что ежели их обоих нет, то они где-то вместе.

Скучно у него отнюдь не было на празднике. Гуляла вся деревня, ибо родители Раяна — достаточно зажиточные таурены. Повеселились мы на славу: вдоволь наболтались, наелись, напились, наигрались в снежки и прочие игры, а когда пала пелена ночи — сидели у костра, рассказывая сперва веселые, а затем и пугающие истории. Раяну это нравилось — говорить о всякой мистике, духах, абасах и демонах. Опосля друг другу признавались, что после этих рассказов никто толком и не спал. То, что он нам рассказал, нас в шок повергало при разыгравшемся воображении, а то, что нам рассказала эта Лури — и того хуже. Оттого мы считали эту парочку, не то, что странной, а вообще оторванными от общества и реальности. А рассказывала она нам о так называемом «сундучном вечере»:

— Однажды, в одном далеком селении умер древний старик, у которого было много родни. Естественно, скорбящие родственники все съехались в село, чтобы подготовить достойные похороны. Приехали и мелкие детишки и, само собою, быстро успели подружиться друг с другом. Стояло лето, поэтому вечером новые друзья устроили игры на свежем воздухе. Конечно, игрались с криками, смехом, шумом-гамом, это ведь дети. Из старых тауренов некоторые окрикивали их, мол, нельзя так резвиться, но в основном дети были предоставлены сами себе. Когда салки надоели, дети начали играть в прятки во дворе. Вёл один приезжий паренек сезонов этак десяти. Дети исчезли по всяким закоулкам, и он начал искать. Кое-кого быстро нашел, а потом забрел в зимний дом, который на летнее время пустовал и использовался как склад. Хотя и стояли летние ночи, внутри был сумрак. Парень заглянул в комнаты — ничего. Уже выходя на улицу, он обратил внимание на большой дубовый шкаф, куда складывают шкуры для пошива одежды или же уже готовую одежду, с закрытыми дверями. «Внутри вполне могли попрятаться мелкие родственнички», — подумал он. Проходя мимо шкафа, он рывком открыл его, но внутри лишь висели зимние одежды да шкуры… Он заподозрил, что за ними могут стоять дети, как за занавесками, и стал щупать руками. Проводя рукой снизу вверх по рукаву большой шубы, парень вдруг нащупал что-то холодное. Посмотрел — а из рукава блестит нож. Он удивился и продолжил в интересе щупать дальше. Оказалось, нож держала чья-то рука, холодная, как лед. Парень отодвинул пальто и увидел, что за ним прячется без малого двухметровая детина, смотрящая на него сверху вниз. Полутьма не позволяла разглядеть его лица, но зато в нос ударил смрадный запах. Заорав дурным голосом, паренек выметнулся прочь из дома и рассказал всё детям. Те гурьбой зашли в шатер и проверили шкаф — ничего, только одежда и шкуры. Над парнем посмеялись, мол, трусишка. И продолжили играть…

Любой бы уже на этом месте остановился, ибо нам и без того дыхание перехватило в ночном-то антураже, где всякие привычные уху звуки казались подозрительными и нагоняли страху, но только не она. Раян, ухмыляясь, видимо, слыхав уже эту историю из ее уст, настоятельно велел ей продолжать:

— Рассказывай далее, Лури.

— Хорошо, — с улыбкой на лице ответила она ему. — Следующим вёл другой мальчик. Все, как обычно, попрятались, и мальчик отправился на поиски. После некоторых блужданий он вошёл в хлев в дальнем углу земельного участка. Так как в хлеву окна маленькие, то света тоже было немного, но мальчик отчетливо увидел, как в углу в тени прячется таурен. «Ну все, я нашел тебя, — заявил мальчик. — Выходи». Тот, не двигаясь с места, прижал руку ко рту, словно игриво предлагая сохранять тишину, и стал тихонько посмеиваться, будто ему очень весело. Мальчик подошел к нему со словами: «Выходи, я сказал!» — и вблизи увидел, что это не его друг, а какой-то лысый голый прямоходящий гуманоид с несоразмерно высоко расположенными, едва ли не на лбу, блестящими круглыми глазами, пухлым бугристым животом и языком, свисающим изо рта до шеи. Парнишку бросило в леденящую от ужаса дрожь. Он не только обмочился при этом, но и в штаны наложил, — театральная пауза, в которой подалась она к нам поближе. — В буквальном смысле… — оглядела она нас своим пронзительным взглядом, — …и в мгновение ока оказался на улице. Когда ребёнок прибежал к родителям в истерике и пересказал им все, взрослые запретили детям в ближайшие дни играть на улице. Веселье кончилось, — пресекла она, как отрезала, а мы и дышать боялись опосля.

Вот, что такое «сундучный вечер». А называется он так оттого, что молчать на него принято, подобно запертому на замок сундуку. Так в деревнях называют вечер дня, когда кто-либо умер или кого-то погребли. Считается, что в такие дни «с той стороны» приходят духи, чтобы сопроводить душу умершего в страну Предков, и поэтому граница между зримым и незримым истончается. Могут повылазить и те, кого, как говорится, не звали — поэтому в сундучные вечера не принято громко шуметь на улице, веселиться и прочим образом привлекать к себе внимание. Иначе на шум могут собраться весьма нежелательные элементы потустороннего общества.

После ее рассказа настала поистине «сундучная» тишина, ибо мы боялись не на шутку, глазами бегая по округе под покровом сумерек. При этом Лури добавила от себя, что когда-то лично была свидетелем вот таких вот страшных, непостижимых умом, событий, что напугали ее до смерти. И после этого, она поняла, что язык может быть врагом не хуже детской беспечности, и потому долгое время молчала. Раян, пользуясь случаем, видя, что мы приклеились к бревнам, на коих сидели, внимая каждому ее слову, внезапно исчезал, словно растворялся в ночи, нам говоря, что идет по зову природы. Естественно, когда слушаешь такой рассказ, втягивающий тебя в себя не на шутку, то приковываешься вниманием именно к нему, забывая о всяких Раянах, что обычно сидят молча. И он это знал! Ох, как только Лури вдруг остановилась резко в своем рассказе, намекая на то, что иногда духи задерживаются дольше обычного и идут вот на такие вот самые костры, у которого мы сидели, как на маяки, мне на плечо медленно пала чья-то рука. Я думаю, не стоит долго пояснять, что со мной и со всеми, кто сидел рядом со мной, произошло в тот самый момент. Я испугался так, что, мне казалось, кровь в жилах застыла и замерла, а душа выпрыгнула вовсе прочь. Бром закричал с Триамой во все горло, подливая масла в огонь, а я вскочил, едва не угодив в угли костра перед собою, ибо на то время еще плохо передвигался и ноги не держали. Как оказалось — это был Раян, так ловко надо мною подшутив, но… смеялись только он и Лури, а вот нам было не до смеху.

В остальные же дни я сидел дома, у теплого очага, ожидая, пока кто-то из друзей меня позовет погулять. На улицу я выходил только ради них, и не более того, ибо ловил на себе косые взгляды отовсюду. В этих взглядах я чувствовал некую зависть и страх. Что происходит, и почему так происходит? Ко мне все нормально относились до этого, а теперь что? Не могут поверить в то, что я с «того света» вернулся? Да я и сам не могу до сих пор, но, серьезно — это не просто странно, а даже возмутительно. Поневоле приходилось вытаскивать себя наружу, дабы учиться заново держаться на ногах после длительного неподвижного образа жизни. Я даже ходить не умею толком, а меня боятся… Боятся ведь, я вижу. Остальные продолжают скрывать это, но зачастую фальшиво у них это получается. Отчего меня боятся-то? Что я им сделаю или сделал, пока лежал себе неподвижно два сезона? Старосты велели мне не обращать на это внимания.

Десятка и шестого дня этого месяца настал и мой черед баловать публику на своем очередном дне рожденья, а ежели быть точным — на своем два десятка и третьем дне рожденья. Я же считал, что для меня летоисчисление оборвалось на том моменте, как я стал Белым Тауреном. Отчего иногда сам себе и ребятам говорил, что мне — мне, как таковому, всего три сезона от роду. Они смеялись, не понимая, какое значение я в это вкладывал, и мне приходилось отбросить свои глупые доводы, да смеяться вместе с ними. В конце-то концов, я ведь внутри остался самим собой.

Несмотря на то, что у меня имелись небольшие сбережения, накопленные еще с предыдущих сезонов, их не хватало, дабы устроить настоящий праздник. Я никому об этом не говорил, но, видать Триама это заметила, и намекнула своему отцу, старосте Круху. У меня с ним оттого состоялся разговор на эту тему, в котором он даже не предлагал помощь, а настаивал на ней! Я был против, само собою, но кто меня слушал? Хорошо хоть я убедил его использовать и мои деньги да кое-что для бартера, дабы устроить праздник.

И мы его устроили, толкни меня кодо! Даже природа мне подарок сделала в виде снегопада за последние несколько дней. Замело все! Поскольку празднество это было под эгидой старосты, неприглашенных на праздник просто не было — собралась вся деревня. Широкие столы, всяческие яства на них, питья всякого реки, музыка, танцы, игры — все организовал он. Но, несмотря на это, он никогда не настаивал и не говорил, что праздник мой будет идти так, как он запланировал. Мне была дана полная свобода действий, и, после застолья, я предложил своим друзьям, и всем желающим, поиграть в снежки. Но, у меня на этот счет была припрятана совсем другая идея, а игра в снежки нужна была для отвода глаз. Как можно использовать спуск с плато? Как заснеженную дорогу, горку, попросту говоря. Я знал, что будет снежно этой зимою, и давно уже заготовил одно развлечение на своем участке под брезентом. Я работал над ним, когда было свободное время, и когда никто особо за мной не следил. Об этом знали лишь Бром и Триама. Шепнув Брому и близнецам на ухо свой план, я ждал, пока те побежали его выполнять. Дело опасное, и вряд ли старосты это одобрят, отчего нам уже не терпелось поскорее начать. А работал я вот над чем: в деревне много телег, которые зимой со своими колесами бесполезны, отчего: «Почему бы не превратить их хоть на денек в своего рода сани?» — спросил я себя однажды. Я слыхал, что у эльфов это есть, зовется волокушами. Вот я и подговорил Брома и близнецов постараться незаметно выкатить за деревню сделанные мною сани, и ждать нас у спуска с плато. Я отшлифовал и приделал к повозке полозья, так что она должна скользить, по идее, достаточно гладко. Сделал и бортики, чтобы держаться, и спинку для последнего пассажира. Всего нас влезть в нее должно как раз столько, сколько у меня друзей. Зная, что Раян без своей Лури не поедет, я предусмотрел и это. И того получалось восьмеро — я рассчитал верно, одно не предусмотрел — какое-то управление, посчитав это не нужным. Надеюсь, не ошибся я в этом…

И вот, по мере того, как гремели тосты и поднимался «градус» за столом, наша компания перемещалась все дальше и дальше от поля их зрения, пока вовсе не скрылась из виду. Раян с Мельвуром помогли мне дойти до назначенной точки, все время спрашивая, что это я там задумал:

— Кросс, ты и раньше интриговал нас приключениями, которые опосля плохо заканчивались. Может… не надо? — намекал Мельвур повернуть, пока не поздно.

— Я столько над ними трудился… Я уверен, все сработает, как надо. Будет захватывающе! — уже предвкушал я.

— Наверняка, нечто опасное, — буркнул он.

— У него иначе не бывает, — поддержал его Раян.

— Ни слова больше не скажу. Опосля будете меня благодарить.

— Если живы останемся… — буркнул Раян.

— Я в этом сильно сомневаюсь, но… ах, ладно, в конце-то концов…

— Да, Мельвур, все будет отлично! Верь мне и Кроссу! — поддержала меня Триама.

Одни из нас шли в полном предвкушении того, что должно будет случиться, надеясь и уповая на то, что так и будет, а иные же — шли, подгоняемые интересом, хоть и в полном незнании. Раяну плевать было, как и Лури, куда я их веду, ибо ежели чего не так, они первыми уходили, а Мельвур все время пытался под меня подкопаться, но тщетно. И вот, когда в глаза нам издали бросилась моя переделанная тележка, около которой крутились близнецы с Бромом, всем все стало ясно:

— С ума сойти… И ради этого ты нас вытащил? — возмутился Мельвур.

— Больше оптимизма, — молвил я. — Ты хоть понял, что будет?

— Пока… не совсем, но… Что это?

— Увидишь, как сядем.

Как мы дошли, я с улыбкой встретил Брома и близнецов, поблагодарив их за то, что им удалось все же вытащить сани сюда так, чтоб их никто не заметил.

— Хм-м, повозка без колес, но… — подметил Мельвур.

— А ты наблюдателен, — подколол я его. — Ну, что? Опробуем ее, пока снег есть? — с жадной и хитрой гримасой прошелся я по всем взглядом.

— Еще бы! — не терпелось уже Брому.

— А кто ее потянет? — спрашивал дальше Мельвур.

— Садитесь все по местам и держитесь крепче, — велел я. — Близнецы, вы сзади. Подтолкнете? Бром, объясни им, что к чему.

— Стоп, стоп, стоп… подтолкнете? — насторожился Мельвур. — Туда? — указал он дальше рукою на спуск, ибо сани стояли почти на краю.

— Мельвур, да ты просто гений очевидности, — похлопал Бром его по плечу.

— Но… постойте… это же самоубийство!

— У тебя есть шанс передумать, — откровенно сказал я. — Но, ты никогда не поймешь, каково оно, ежели откажешься сейчас. Решать тебе.

Пока Бром пояснял близнецам, что надо делать, Мельвур стоял в раздумьях, пока остальная часть команды уже сидела в санях с широкими улыбками на мордах, исключая Раяна и Лури лишь. Бром сидел впереди, за ним я, за мной Триама, далее должен был сидеть Мельвур, за ним Раян и Лури, а последние — близнецы. Я так понял, что Мельвур не решился, оттого опрометчиво махнул близнецам начинать толкать, и, как только сани тронулись, он запрыгнул все же в них, на свое место, послав все подальше к чертям.

— Вот это по-нашему! — крикнул я ему.

— Я еще буду об этом жалеть, — молвил он дрожащим голосом.

Как только сани могли катиться сами, влетев на спуск, близнецы запрыгнули на борт, и понеслись мы, словно на лихом кодо. Ох, а страшновато было, когда мы разгон набрали такой, что все перед глазами проносилось со свистом, но зато как здорово! Ребята кричали, кто от радости, кто от экстрима, а кто и от страха. Дорога сама нас несла, направляя куда надо своей выпуклостью. Бугорок — и нас подкидывало в воздух, в свободный полет. Бам! И вновь катились мы. Гладкой поездка не была, ибо иногда ударялись обо что-то, то о камни, то несло нас куда-то в сторону, но, черт возьми, Кросс, ты на славу постарался с этими санями! Скорость — просто дух захватывает! А поводья какие-либо здесь для управления бы пригодились, это точно, ибо часто скребем стены скал спуска.

Ух, вон уже виднеются сторожевые башни, где Стрим и Орвуд сидят. Вот они-то удивятся! Мы на всей скорости пролетели мимо них с радостными криками, они даже ничего не поняли… Ох, жаль, не вижу выражения их морд в этот момент. Затем пошел подъем, и когда холм закончился, мы вновь взлетели, и плюхнулись на снег — шлеп! Подъем остался позади, как и Плато Красного Облака, а сани вскоре стали замедляться, но, наскочив на спрятанный в сугробе камень одним боком, они перекинулись, и мы все загремели в пушистый снежок — плюх! Сперва молчание, затем возня, а за ней уже и звонкий радостный смех. Ох, как весело было! В тот миг я забыл обо всем, что меня съедало изнутри. Я был свободен настолько, насколько это возможно, и благодарен за этот праздник всем, кто меня окружает, от сельчан, до друзей.

Стрим и Орвуд за нами примчались, глядя на то, что мы тянем сани за собой, и меня на них сверху:

— Кросс! – гневно выкрикивали они мое имя. – Ты опять за свое?

— Эй, оставьте его в покое! – сразу же стал в оборону Бром.

— Ну, все! Ты нарвался по-крупному на этот раз! – уже закатывал рукава Орвуд.

— Мы итак возвращаемся наверх, на плато. Чего же боле? – ответил я.

— Так ты не пытался снова улизнуть? – они удивились, как я сказал, что на этот раз никуда улизнуть с плато не сбирался.

— У меня ведь сегодня день рожденья, знаете ли, - намекнул я.

Ох, они-то и подзабыли, стыд им на голову, но обрадовались, неожиданно решив помочь. И не просто помочь, а сделать много полезного, например, отмазать нас от старост, которые явно будут в ярости, как узнают о том, чем мы тут занимались, и дотянуть сани доверху, чтоб мы могли прокатиться еще раз. Ох, это было здорово! Во второй раз даже еще веселее, ибо, несмотря на то, что дорога вниз одна, то, как мы ею спускались — совсем другое! Я благодарен им был за все… Просто хотелось плясать от счастья. Жаль только ноги не держали… Но я забыл о них на это время и веселился, не желая отпускать этот день, ибо знал — что больше такого не будет.

Стрим и Орвуд опосля провели нас, как стемнело, и сдержали слово, отмазав нас от старост с их нагоняем. Идеальный день… Мы приятно устали, насмеялись так, что животы болели и морды от постоянно натянутых улыбок. Закончили мы праздник сидя у костра, отдельно от общего стола, за которым все еще гремели тосты за «Белого Таурена», рассказывая всякие истории, делясь впечатлениями. И вот, как всегда, когда стемнело достаточно, пришло время для страшных историй, в которых Раян и Лури тотчас брали поводья в свои руки. Вспоминаю то, что она нам рассказала тогда:

— Все мы знаем о священных тотемах и духах, а так же о подношениях им. Мы уважаем их, чтим… — тут она сделала театральную паузу, подавшись к нам вперед, и оглядела, — но… знаете ли вы, что бывает, когда незнание или жадность берут верх над традициями и уважением? — спросила она нас.

Хм-м, я знаю, что тотемы нужно уважать, но лично не проверял, что будет, если не поднести некую дань духам, или же, не приведи Мать Земля, что-то у них забрать. Интересно, откуда она это знает?

— Это, хоть и давняя, история, но весьма жутковата. А началась она с одного ярого «атеиста» калдорея, между прочим. Ныне они знают наши традиции, и чтят их так же свято, как мы чтим их традиции, но раз на век, так сказать, находится один, или одна, что решает бросить вызов этим, так называемым «суевериям». Вот и герой этой байки тоже знал обо всем, но не верил — полагался более на разум. Он как раз направлялся по дороге в Анклав Кенариуса, к своему знакомому друиду, который обещал его там трудоустроить. Кто-то его подкинул по дороге до какого-то пункта, а дальше он пошёл пешком напрямик по какой-то мелкой дороге. Раннее лето, комаров ещё нет, вокруг тепло и светло, в авоське с собою немного еды и крепкая микстура — в общем, жизнь хороша. Наш герой идёт себе, потом видит возле какой-то поляны у дороги большой разукрашенный столб, обвешанный разноцветными лоскутками. Тотем, естественно. Калдорей, само собою, знал, что это, но так как был скептиком, решил задержаться, дабы убедиться в том, что прав по поводу глупых суеверий. Сначала тотем просто его позабавил, и поиздевался калдорей над ним, как хотел, потом пригляделся — Мать Земля обетованная, под столбом куча монеток, есть даже золотые! В общем, недолго думая, он всё собрал, положил себе в карман и пошёл дальше в совсем хорошем настроении. К вечеру устроился в какой-то поляне, где был пустой летний домик — постелил на топчан собственный плащ, отпил микстурки и лег спать. Не успел заснуть, как чувствует, что кто-то дергает его за ногу. Он пытается не обратить на это внимания и спать дальше, но дергают все сильнее. Он вскакивает, оглядывается — никого: светлая летняя ночь, пустой дом, пустая поляна. Ложится вновь. Как только его опять сморило, начинают дергать, как раньше. На этот раз он выругался, выскочил из дома и обежал строение кругом — никого нет. Спросонья страха особого наш герой не испытывал. Думал, шалит кто-то, или подтрунивает над ним. Притворился, что спит, выжидал… долго выжидал, пока не надоело. Опять лёг спать, сменив положение. Сначала долго не мог уснуть, потом всё-таки провалился в сон. На этот раз дернули за ногу так сильно, что он свалился с топчана, так ещё и поволокли немного по полу. Но когда он открыл глаза, никого возле него опять не было… — театрально затих ее голос здесь. — Так продолжалось всю ночь — калдорей пытался заснуть, а кто-то не давал ему сделать этого. Наконец, под утро после очередного дёргания за ногу, он привычно открыл глаза и приподнялся. И увидел тотчас над собой в полутьме черный силуэт крупного таурена особо мощного телосложения, склонившегося над ним и держащего за ногу, — произнесла она с задержками между словами, дабы мы успели представить себе это. — Вот тут-то нервы не выдержали — вскочил с топчана, заорал, выбежал из дома, и побежал, куда глаза глядят. Потом только понял, что оставил в домике свою авоську, но вернуться смелости не хватило. Бежал все утро, пока не вышел на своих, постучался там в какой-то дом, рассказал про свою беду. Ему посоветовали вернуться и положить деньги обратно у тотема. Тут он вспомнил, что эти деньги все еще у него в кармане, пошарил — а там дырка, все выпало, пока он убегал. Вернуться, конечно, не намеревался, отправился дальше с кем-то из местных в анклав… — тут остановилась она почему-то.

— Лури, договаривай, — велел ей Раян.

— …так, как калдорей растерял эти деньги с тотема, и не вернул их обратно, потревоженный дух таурена преследовал его до тех пор, пока тот не обезумел от недосыпа. калдорей настолько боялся ложиться спать, что от нервов вздрагивал при любом шорохе. Куда бы он ни сбегал — тень таурена гналась за ним, ужесточая меры. И когда дело приняло кровавый оборот, калдорей решил вернуться в тот домик, с которого все началось, и вновь пройтись той тропою, которой он бежал. Незадача в том была, что не помнил он, каким путем убегал. Месяцы поисков растерянных монет в густой лесистой местности ни к чему не привели. Он обшарил все, но нашел лишь третью часть того, что было. Он так и не успел вернуть этот долг тотему, до того, как у духа закончилось терпение… Разгневанный дух таурена забрал его с собой, и больше этого эльфа никто не видел в живых. Поговаривают однако о странных голосах и шагах в том лесу. Одни говорят, что-то дикие звери, иные — что тот самый калдорей, а точнее душа его неприкаянная. Бродит, ищет те монетки, что растерял при жизни и не нашел… А за ним по пятам ходит та самая тень таурена… И это последнее, что ты увидишь в своей жизни, так как он тебя заберет с собой… — шепотом закончила она рассказ.

Жутковато, ничего не скажешь. Я вообще с опасениям отношусь ко всякой мистике и духам, отчего никогда бы не попал в такую ситуацию, как тот глупый калдорей. Был скептиком, а стал трупом. Хорошо хоть на этот раз никто меня не разыграл, пользуясь случаем, как на дне рожденья Раяна. Мои глаза следили за всеми.

На этом мы закончили наши посиделки, и разошлись по своим типи, дабы отдохнуть. Звуки моего праздника растворились в ночи, и сон быстро нашел меня уставшего за этот день. И, несмотря на всякие страшные истории, которыми мы всегда любили пощекотать себе нервы, этот день поистине самый лучший день в моей новой жизни, как белого таурена.

Я хорошо питался, за мной было кому приглядеть, и все было хорошо… мне было тепло и уютно. Понемногу, я пытался укрепить силу в ногах. Меня было кому поддержать, и не только друзьям, но и старостам деревни. Особенно Бром и Триама усердно и настойчиво со мной занимались, возились как с ребенком, которого надо было держать за руки и учить ходить, переставляя ноги поочередно одну за другой. Постепенно я забыл все свои воздушные сны и странствия, когда спал тем дивным сном… Забыл даже то, что голос во сне говорил мне. Но я не мог постоянно опираться на кого-то, особенно когда никого рядом не было, а посему руки мои сделались сильными, ибо им приходилось таскать на себе это неходящее тело обузой. Я сам хотел научиться носить себя без чьей-либо сторонней помощи в этом. И вот, однажды, в средине весны, я сделал свои первые неуверенные шаги. Пора было проснуться. Пора было возвращаться в реальность. Вся деревня радовалась мне — твердо стоящему на ногах, словно приветствовала путника с далекой дороги, которого долгие сезоны не было. Мне было приятно это внимание. Я шел через толпу сельчан, то и дело как-то подбадривающих меня, мимо друзей, которые, либо обнимали меня, либо хлопали по плечу, шел озаренный улыбкой… Но отнюдь не с легким сердцем.

Пока я был прикован к ложу, то пропустил три главных праздника: два зимой – Танец Матери Земли, и Ночь Грома, и один в начале весны – Танец Долгой Травы. Я не был непосредственным участником этих дивных событий. Танец Матери Земли празднуется в средине каждого сезона и символизирует обновление цикла природы; Ночь Грома празднуется в самую длинную ночь зимы. Согласно преданиям, в эту ночь таурены вспоминают своих героев, которые пали в битвах, и просят силу у духов бури. Воины собираются в круг и проводят ритуальный бой без оружия, доказывая свою силу и стойкость, шаманы взывают к духам грозы, иногда выходя на равнину во время бури, чтобы услышать голос самого Громового Змея, а в конце праздника молодёжь проводит обряд «Шагающего в Громе» – прыжок через костёр, символизирующий переход в новый год. Всегда обожал этот праздник. Поверить не могу, что из-за своей немощности не принял в нем участия в этом году… Что такое Танец Долгой Травы? О, он празднуется в первый день прихода весны. Это время обновления, когда степи и долины наполняются новой жизнью. Молодые таурены проходят первые обряды взросления, а старейшины рассказывают истории о предках. Празднуют следующим образом: проходят ритуальные танцы, символизирующие рост травы и пробуждение земли, молодые таурены собирают первые цветы степи и вплетают их в гривы, символизируя начало нового пути, а в конце дня разводят большой костёр, вокруг которого собирается племя, чтобы петь и рассказывать истории.

Я решил навестить маму, как часто это делал, когда чувствовал себя одиноким, чтобы побыть одному и собраться с мыслями в очередной раз. Сестра погода была благосклонна сегодня, подарив нам солнце от восхода до заката, однако внутри у меня был шторм смятений, страха и накопившихся подозрений. Придя на могилу, я сорвался, рухнув на колени, руками вгрузая в землю, заплакав будто мальчишка. Я боялся самого себя. Я больше не знал кто я, будучи растерянным со странными чувствами в душе. Мою жизнь зачеркнули секундной вспышкой молнии… Зачеркнули и дали жизнь и судьбу иную. Судьба эта — быть не таким, как все, быть «Белым Тауреном», но как им быть я не знал, и никто не знал. С чего начать? Как собрать все кусочки прежней жизни и наклеить теперь обратно на эту белую шерсть? Возврата назад нет… Я вспомнил тот самый сон, что снился мне в ночь того дня, как я очнулся от своего загадочно длительного сновидения, а затем меня вновь посетил дядюшка:

— Нэчи, Кросс! – радостно приветствовал он меня. – Позволено ли будет старику составить компанию этому белому чуду?

— Здравствуй, дядя. Разумеется. Как в старые добрые времена…

— Хех, «старые добрые времена», да? Ты еще не так стар, чтоб говорить так.

— Я стал старше и мудрее, - уверенно ответил я.

— И «белее», хех. Но меня заботит то, как ты к этому относишься, Кросс…

— А разве вы не видели, как все на меня смотрят и что говорят за моей спиной? Как еще мне относиться к этому… перевоплощению?

— Воспринять это, как должное, и перестать слушать болтливые языки…

В тени ее высокого старого дуба мы провели весь день, провожая тепло солнечного дня на алом закате своим взором вдаль. Сидели в размышлениях, которым не было видно конца и края. Я все думал, насколько очевидным было то, что провидцы не зря меня приковали кандалами запретов в Нараче. Они знали об этом, знали все, и решили все это за меня, втянув, наверняка, в это моего брата… Это меня злило, выводило из себя не на шутку, отчего нередко случались странные вещи. Один раз с искрами загорелось дерево, стоявшее рядом со мной, в другой — твердь земная под ногами задрожала. Поэтому меня боятся? И, наверно, поэтому мне тоже стоит бояться себя. Когда дядя покинул меня, я решил обратиться к маме:

— Мама, мне страшно, — говорил я, прислонив руку к подолу ее арангаса. — Я больше не знаю, кто я. Все стали бояться меня, даже я стал. Пусть предки услышат меня и направят меня на путь. Ты смотришь за мною… Я знаю, что смотришь, и за это ава те, татахало (спасибо тебе, мама).

Уронив голову от печали, я задумался о своей дальнейшей судьбе, как вдруг, словно длань солнца протянулась ко мне… Я почувствовал тепло прикосновения к своей щеке. Только лишь я хотел поднести свою руку, не поднимая головы, раздался ласковый голос, воззвавший ко мне по имени. Я хотел взглянуть… Словно чья-то светлая фигура стояла надо мною… Но как только я поднял взор, все растворилось в лучах солнца. «Мама… Это ты? Прошу, не оставляй меня теперь, когда ты мне так нужна!» — молил я внутри, все еще пытаясь вернуть утерянное мгновенье.

Каждый день я приходил сюда, моля об одном и том же. Всякий раз, как я накрывался пеленою одиночества, голову мою заполняла одна мягкая и ласковая мелодия, лишь слов я не знал. Что это за музыка? Она так спокойна и прекрасна — гласит о том, что я дома, я не один, что не затерян в мире. Она звала меня… Звала меня вдохнуть глубже и улыбнуться миру, оставив тяготы позади, разливаясь шелковыми ласковыми волнами у меня внутри. Всегда приходила она с ветром — внезапным легким ветерком, кружащим вокруг меня. Я считал, что это голос мамы, что это она мне напевала… Оттого иногда засиживался рядом с ее арангасом до самой темноты, не желая никого видеть. Одна лишь Триама с Бромом приходили ко мне, приносили поесть, звали к себе поиграть. Иногда я шел с ними, оглядываясь назад, вдруг увижу маму, а иногда оставался, отказывая им. Здесь я мог побыть один наедине с самим собой, слушая лишь, как шумит крона могучего дуба.

Несмотря на то, что друзья мои всячески меня поддерживали, этого было мало, чтобы сгладить острые углы моей злобы и зависти. Да, я завидовал простым сельчанам, которые живут себе обычной жизнью, делают, что хотят, работают себе, и никто не стоит над ними надсмотрщиком. Я для себя так решил: «Еще подожду до лета, если ничего не решится — сбегу и пусть сами что хотят, то и делают. Хотят — пусть ищут меня, не хотят — и не надо, я плакать не буду. Изгнание, так изгнание… Это лучше, чем жить взаперти, но в общине».

Попробовал я вновь дописаться словцом до моего брата, о котором не забыл, но на которого перестал злиться. Я все больше стал считать, что это провидцы ему голову запудрили, и под давлением их неоспоримых доводов он и подписал тот «кровный договор». Сдается мне, что провидцы знали об этом ударе молнии, отчего и приковали меня, словно к столбу в голом поле, чтобы она не промахнулась. Вот только зачем это им нужно было? Что именно значит эта молния и я, раз я стал белым? Им нужно было это провидение в моем лице для каких-то племенных дел? Могли бы и предупредить! Это моя жизнь, в конце концов! Поскорее бы выбраться отсюда, и задать парочку неудобных вопросов этим всезнайкам…