Легенда о Белом Таурене. Том третий.

«Становление Тарука»

Осень. Незрим приход ее. Лишь желтеющий одинокий листок ее немой глашатай. Одинокою вдовой она лишь роняет слезы свои с небес, всякий раз, как срывается с ветвей очередной золотистый листочек. Скукожившись в серых пятнах от холода, даже небо глядит на нас сверху так, будто замерзший умирающий зверь. Облака клубятся, словно, чтобы согреться… напоминает комки свернувшегося молока в пинте. У нас не бывает зим… не бывает, ни холода, ни снега, как такового, отчего осень кажется очень затяжной, словно навязчивым гостем, который не хочет уходить. Хотя, это не всегда так бывает… Снег в Мулгоре — редкость, но все же и его сюда заносит, как заблудившегося кентавра. Сезон или два назад, выпал снег. Мы с Кроссом тогда еще не были даже знакомы. Как странно… Кросс должен помнить тот снег. Воспоминания — странная вещь… мысли, переживания, эмоции, картинки и образы в голове, настолько свежи, как и роса ранней весною. И вновь опавшую золотую листву закружит ветер над полями и лугами, унося вдаль и ввысь в ее последний полет.

— Папа, — молвил я, глядя на его арангас, — я вскоре стану воином, пройдя последний обряд посвящения. Мне не хочется, но… я хотел бы, чтоб ты знал, что я покину родные края, однако… ты всегда останешься в моем сердце, несмотря ни на что, — и присел рядом.

Всякий раз, приходя на место упокоения, я боялся лишь одного — смотреть правде в глаза, зная, что он все еще тут один. Он более не возьмет меня на свои пыльные от труда в копях руки, более не покатает на себе задорным мальчишкой, более не улыбнется, или не опечалится. Я приходил сюда, к нему, так часто, как мог. Садился рядом, рассказывал обо всем, что сам пережил, и что происходит вокруг, зная, что он уже не ответит, но всякий раз надеясь услышать что-то. Сегодня — не исключение, я пришел к нему… к своему отцу, с которым так и не расстался в душе, и не расстанусь никогда. Здесь очень спокойно… даже слишком. Она обнимет меня, положив голову на плечо, и ничего не скажет, лишь согреет… Налани.

— Отец… я нашел ту, с которой готов разделить свою жизнь, и боюсь, что жизни этой будет мало, чтобы насладиться ею, — взял я ее за руку, озарив мимолетным счастливым взглядом. — Я ухожу вслед за ней… туда, куда она пойдет, ибо разлука с ней для меня невыносима.

Она обнимет меня крепче, и, поцеловав крепко в щеку, так и не отвернет своего любящего взгляда прочь, что согревает мое сердце. С того самого дня, как Акири были разбиты у наших стен, с тех пор, как я спас ее, у нас было все время мира, чтобы познать друг друга и отдаться. Теперь мы оба точно знаем о том, что несовместимое, на первый взгляд, стремится найти не столько себе подобного, а наоборот — то, что бы его дополняло. И мы нашли… соединились, словно нечто противоположное, как черное и белое, воздух и земля, закружившись в вечной пляске.

— Налани, — медленно и нежно провел я рукою по ее щеке. — я люблю тебя.

— Я тоже тебя люблю, Тарук, — ответит она так, что вся моя душа срывается в небеса на крыльях любви, и поцелует так, что грехом было бы оторваться.

Вдовушка осень лишь позавидует нам, но пожелает счастья, окрыляя все еще ласковым и теплым ветерком. Когда она грустит — идет дождь, когда ей одиноко — все вокруг засыпает, дабы переродиться весной. Ее волосы пахнут влажным и насыщенным ароматом сухой травы в полях, ее длани нежны и легки, но ее сердце безутешно, как и ее одинокий плач, который видят и слышат все, но утешить не могут. Ее золотая поступь, словно солнечными сгустками, остается на лугах, опадает на деревья, мечты которых сбываются в тот самый час — мечты засиять среди мира себе подобных. И сияют они золотом, багрянцем и горячими красками, сгорая, словно фениксы, теряя свои перышки. Слишком тяжело то золото, в которое укутывает их осень… слишком недолгое время они сияют, но это преображение стоит тысяч и тысяч слез, которые можно пролить за исполнение мечты. Вот и опадают их золотые наряды, рушатся их мечты, несмотря на то, как крепко ты держишь их, разлетаются, словно лепестки, дабы даровать свою мечту всему вокруг. Щедро делясь с природою, в последних листках своих дорогих нарядов стоят древа, которые скоро умрут, оставив этому миру лишь свои серые неприветливые скелеты, только для того, чтобы весною засиять еще ярче. Я завидовал им раньше… их мечты сбываются несколько раз в году, цикл за циклом, но вот сбылась и моя. Хоть я и имею серый покров шерсти, но под ним все цветет и зеленеет, залитое и согретое яркими лучами любви к Налани. Я принял решение — после обряда посвящения, я отправлюсь с ней в Каньон, где вступлю в отряд Небесных всадников, дабы не только на земле с нею быть, но и в небе.

Сегодня ровно три десятка дней третьего месяца осени. С тех самых пор, как мы разбили Акири возле Таурахо, прошло уже десяток и пять дней — прекрасных дней, ибо Налани была со мною, лишь разок съездив домой в Каньон вместе с отрядом, дабы рассказать все своему отцу. Тем самым храбрым наездником, который пробил копьем последнего Акири, но был сбит при этом, оказался брат Налани — Туроан. Очень храбрый парень, отделался лишь ссадинами, да и виверна его жива осталась, но он меня почему-то недолюбливает, как того, кто украл сердце его сестры.

Завтра мой последний день, который закончится испытаниями на рассвете, пройдя которые, я стану воином, и смогу покинуть казарму, отправившись восвояси. Все ребята говорят, что пойдут на нокии (север), но я единственный, кто идет на юку (юг), в поисках славы. Славы? Да мне не нужна она, и никогда не была нужна… я еду с Налани, чтобы вступить в ее элитный отряд воздушных скитальцев. Никогда еще я не был более уверен, чем сейчас. Я твердо решил пойти, и я пойду.

А где же те безмятежные десяток и пять дней после окончания войны делись? Улетели под ангельское пение эльфов в Ясеневые Леса, скрылись за многочисленными закатами, утекли из рук, высохли, подобно росе под солнцем. Я никогда их не забуду — калдореев. Как только они наполнили наши земли, влившись, словно бесконечный лунный поток, наша земля засияла. Мулгор сиял и застыл под нежное пение, коим они нас приласкали в ту самую ночь. Я никогда не слышал более сладких и нежных голосов. Это невозможно описать словами, ибо тому, что тогда зачаровано мы чувствовали внутри себя, нет пояснений ни на коем из наречий мира. Их арии и песни возвышены, они превозносят на крыльях аккордов и музыки свободу, которая заполняет их леса, свет Элуны, который серебром проливается сквозь кроны вековых зеленых сводов, озаряя их земли. Даже не зная слов, иногда не понимая их, смысл, с которым они изливали нам свою душу, был понятен даже детям. Не зря говорят, мол, язык, который понимают абсолютно все, это музыка. То, что они нам подарили, было райским наслаждением. В ту минуту мы тотчас забыли все свои земные проблемы, обзаведшись крыльями в душе, отправляясь в полет средь звезд вместе с ними. Взявшись за руки, мы погрузились в легкость нот, что плавали под парусами в море идеальной гармонии, подгоняемые радужным светом.

Уровень их культуры куда выше нашего, но это не стало перепонкой в общении и понимании между нашими двумя великими народами. «Спите спокойно сегодня, — молвила нам в ту роковую ночь Тиранда. — Сегодня ваш покой будем охранять мы». Для всех остальных это прозвучало бальзамом на душу, но только не для Хулна, который воспринимал все слишком искаженно и близко к сердцу, думая, что тем самым они захватывают власть. Мы не смогли его убедить даже на следующий день, когда они вдруг в спешке попрощались с нами. Мастера говорят, ночью принесла сова им послание из Ясеневых лесов. Даже Хамуул отправился с ними, ничего нам не поясняя, особенно содержимое письма. Как я теперь могу бросить все эти приключения после того, через что прошел? Легко, могу, и брошу. Завтра я стану свободным, как ветер в поле.

Даже Авак и Кафорд остались на задворках этого дела, в котором чувствовали себя лишними. Более того, они обещали мне, что ни за что не пропустят нашу завтрашнюю инициацию. Отбросив все догадки по поводу скоропостижного отъезда наших друзей с нашей территории, мы, в который раз, проводили время вместе. Авак и Кафорд часто приглашали нас с Налани и Бромом на вылазки к озеру Каменного Быка, в леса за грибами, даже на охоту с собою. Так как не в традициях наших убивать ради забавы, охота наша представляла собою игру в «Поймай и отпусти». Никогда не забуду, с каким энтузиазмом и восторгом мы с Налани, вооружившись корзинами, выискивали в густой хвое съедобные грибы, не отрывая глаз от земли. После этого ночью, закрывая веки, мы все равно видели перед глазами лишь хвойный ковер леса, и более ничего. Веселое было время, действительно отвлекающее от проблем и бед, которые мы пережили. Проведя панихиду за погибшими, в тот же день, когда были калдореи все еще тут, мы, через несколько дней, оплакивали погибших в Долине Гигантов, которых привезли обратно на родную землю. Погребение и ритуалы проходили в почетных Красных Скалах — капище, где покоятся герои, отдавшие свои жизни за свое племя. Обычно, это воины легендарных битв, однако я приравниваю к ним и своего отца, но не хотел бы, чтобы он лежал здесь. Ему чуждо будет видеть места иные, нежели родная деревня, отчего и погребен он дома. Тяжело об этом говорить, ибо прошло так мало времени.

Утрата… любая утрата это тяжело, словно из тебя вытянули жилы наружу, и они страшно болят. Очень тяжело восстанавливаться после чего-то такого, ибо того, кого ты потерял, уже нет, и он более не наполняет твою жизнь, как раньше. Идти дальше… зачем? Здесь все так знакомо, здесь все родное, но я бы хотел остаться на одном месте, если бы можно было остановить время. Налани знает о моей утрате. Вскоре с охоты вернется моя мать, и мы обязательно навестим ее в моем доме, в деревне Кровавого Копыта. Ей сейчас так же тяжело, как и мне. За это время Кафорд пытался узнать проявления моего таланта хоть к чему-либо, но кузница меня не манила, шить я не умею и не хочу, сдирать шкуры тоже. Самое интересное то, что я и сам не знаю своего применения в этой жизни, но мне все равно, пока Налани со мной, а я с ней. Я люблю ее… я нужен ей, а она нужна мне.

— Я буду навещать тебя по возможности, пап, — прощался я с ним, словно навсегда. — Скучаю по тебе… очень скучаю, — скатилась с моих глаз одинокая слеза.

Налани обняла меня, взяв за руку, и мы какое-то время еще были там, с ним. Идя обратно, мы не оглядывались, хотя мне все казалось, что он смотрит на меня, провожая взглядом, и машет рукою, желая счастья. Безумно раздирает мою душу болью мысль о том, что его уже нет… как же больно, до слез, знать, что больше его нет. Память о нем светлая, самая теплая, но вспоминать о нем без слез, я не могу. Пусть я еще мал, пусть неопытен и не готов никого терять, это так! Покажите мне тех, кто готов потерять своих близких, того, кто без угрызений, сомнений и жалости готов был бы зачеркнуть их жизни без единой слезы.

Вчера, двух десятков и девятого дня осени, мы все дружно отправили Триаме письмо, в котором поздравили ее с ее днем рожденья. И Бром, и даже Раян подписались в нем, помимо меня, Кафорда и Авака. Я уверен, она будет рада услышать от нас весточку и наши искренние поздравления. Одно лишь жаль, ежели она ждет письма не столько от нас, сколько от Кросса, ведь его она не дождется, как бы печально это ни звучало. Надеюсь, Беруна, девушка Брома, за ней там присмотрит, как и все остальные, дабы ей не было скучно. Скучно? Не думаю! Там уже, небось, весь лес веселится под задорные песни калдореев, с широкими улыбками от уха до уха. И верно поступит она, ежели тоже развеется, как следует, ибо я помню, какой опечаленной она была.

Сегодня уже занятий нет, и прекрасный тихий вечерок опустился лазурными красками на небосвод, разлившись закатом под алым солнцем. Мы встретили его вместе, впитав всю красоту момента. Странно, раньше я и не замечал всей этой красоты вокруг, не будучи влюбленным в кого-то. Любовь добавляет красок миру, заставляет увидеть то, что доселе ты бы игнорировал или считал обыденностью. День за днем светит Ан'ше, день за днем оно садится, дабы начать новый день, но когда в тебе пылает любовь в обнимку с сердцем, каждый новый день для тебя становится особенным и ярче предыдущего. Я готов признать, что до того, как встретил Налани, бродил себе заурядностью, считая дни да утопая в собственной беспомощности. Единственным, кто тогда хоть как-то вносил ясность в мою серую жизнь, был Кросс — тот самый Белый Таурен, который, где бы ни появился, а был достоянием и украшением дня, неся на своих плечах надежду для всех. Я рассказывал о нем Налани, и она с большим удовольствием и изумлением слушала о наших с ним приключениях, о том, каким он был, и кем он был для меня. Он был мне больше, чем другом, он был моим поводырем в темном лабиринте жизни, и когда его не стало, Калимдор потускнел в серости своего скучного бытия. Я заинтриговал ее, и она захотела познакомиться с ним поближе. А как же иначе? Ведь он — удивительный таурен.

Жизнь моя обрывалась и начиналась вновь уже много раз. Первый раз — когда в казарме появился Кросс, затем, когда погиб мой отец, и вот теперь, когда я встретил Налани. Не знаю, кто говорит о том, что жизнь не делится, на «Было» и «Стало», но я только что назвал эти точки, от которых всегда заново начинался отсчет моей жизни далее. Сама жизнь моя была непрерывной, это правда, но ее так легко разбить по событийности, что, кажется, я жил лишь в этих лоскутках, а пространство между ними кануло в безвестность.

Мы вернулись в столицу, где наблюдали за заходящим солнцем, словно за ребенком, который ложится спать. Свесив ноги за край пика Духов, где мне теперь всегда были рады, мы сидели, обнявшись, провожая этот чудесный день. Хоть на дворе и веяло прохладой, мне было тепло… нам было тепло. Тепло и жарко, разделяя друг с другом эти объятья, даруя друг другу тепло наших тел, что нежно, но страстно тянулись в желании быть вместе навсегда. Что бы ни происходило, что бы ни случилось, я дорожил этим моментом так, будто он последний, и более не будем мы уже вместе.

— Тебе не холодно? — спросил я, прижав ее крепче к себе.

— Нисколько, ведь я с тобой, — прижалась она ко мне ближе, пав головою на грудь. — Твое сердце бьется ровно… очень успокаивающе.

— Мне нечего бояться, когда ты со мною, — поцеловал я ее волосы.

— А помнишь, как все начиналось? — спросила она, и я почувствовал ее улыбку.

— О, да, — протянул я с улыбкой. — Все началось с Авака… и я не перестаю его за это благодарить.

— Хе-хе, я тоже рада, что все так вышло. В конце концов, ты ведь мой герой, — оторвала она голову от моей груди, ласково посмотрев в мои глаза.

— Ты меня с кем-то путаешь, — отмахивался я.

— Авак мне все тогда рассказал. Это ты спас меня, несмотря на то, что мог погибнуть сам, ты снял меня с дерева.

— Жаль твою виверну…

— Да, но… я всегда могу завести себе новую…

— Но новой тебя уже не будет, — продолжил я. — И даже, если появится, то это уже не будешь прежняя ты, — крепко сплелись наши губы в поцелуе после этих слов.

Закрыв глаза от удовольствия, мы утонули в нежной, воздушной патоке чувств, которую делили друг с другом в этом поцелуе. Хоть это всего миг, но, открыв глаза, я все еще видел ее, а она меня… и что может быть лучше? Иметь возможность видеть ее, ее глаза, улыбку, быть с ней, слышать ее смех, обнимать ее и чувствовать ее прикосновенье на себе — это лишь верхушка того, чего я боюсь теперь лишиться.

— Как же мы теперь с тобой отправимся в каньон? — спросила вдруг она, вновь обняв меня, да положив голову на плечо.

— Может, твой брат пришлет нам парочку виверн, а? — подшутил я.

— Думаешь, Туроан вот так просто возьмет да поможет тебе? — намекнула она на то, что ее брат меня ненавидит.

— Да, ты права… Я все еще помню ту встречу с ним, на следующий день, как он вышел из лазарета. Я думал, он меня там и прихлопнет у казармы. Если бы не ты… ой, не знаю, что было бы. Наверно, получал бы батогов за то, что учинил драку.

— Хех, не злись на него, ладно? Он хороший, но, как старший брат, печется обо мне, отгоняя от меня всех, кто ему не нравится.

— А были ли такие, кто ему нравился?

— Был один парень в каньоне… он и сейчас там. Сорвиголова, храбрец, безумец, но он не романтичен. Ему бы только кого-нибудь убить, дабы принести мне под нос трофей и похвастаться им. Не знаю, что Туроан в нем нашел… вероятно, судил по своему вкусу, или по себе. Да и не откровенен он был, а меня на то время даже не интересовали мальчишки. Я всегда считала их странными, глупыми и хвастливыми.

— По-моему, некоторые девушки тоже такие, — вновь подшутил я, намекая на нее, за что получил кулаком в плечо.

— Ты это заслужил! — угрюмо молвила она мне. — Но я все равно тебя люблю, — а затем прижалась ко мне ласково.

— И я тебя. Я никак не могу насытиться твоей компанией… мне тебя всегда не хватает, начиная с самой первой минуты, как мы с тобой прощаемся друг с другом. Эти ночи без тебя — это пытка, начинаешь на пальцах считать мгновенья до рассвета, чтобы вновь тебя увидеть.

— Ох, Тарук… где же ты раньше был? — провела она рукою по моему лицу.

— Здесь, кажется… Я и не думал никогда, что встречу такую, как ты.

— А я, идя на это задание архидруида Хамуула, никогда не думала, что впоследствии буду сейчас сидеть с парнем, которого до беспамятства люблю, вопреки тому, что пообещала самой себе не спешить, да сделать вначале карьеру.

— Прости, что споткнулась об меня, как о камень.

— Скорее, я попробовала запретный плод, который теперь хочу вкушать до конца своей жизни.

Наши губы вновь слились в страстном поцелуе, который мы едва прервали, погрузившись в безмятежность наслаждения друг другом. Пора было идти, но мы не хотели… не хотели вставать и уходить отсюда, с этого нашего маленького края мира.

— Нас заждались… — шепнул я ей.

— Пусть подождут еще немного… — ответила она, проведя рукою по моим волосам.

— Нам действительно уже пора. Авак и Кафорд ждут.

— Эр-ргх… я так не хочу уходить, — тянула она меня за руку, упираясь.

— Ты не хочешь их видеть?

— Нет, нет, просто здесь так красиво, так тихо, что не хочется уходить.

Я улыбнулся, подхватив ее на руки, и понес через город со смехом, что если она сама в таверну не пойдет, то я пойду за нее, но вместе с ней. Первые звезды уже озарили небеса, проснувшись от дневного сна, но небеса все еще горели пламенем заката, уходящего за горизонт гор. Столица зажигалась огоньками то здесь, то там, приобретая очертания переходящего к ночи города. Если смотреть на утесы издали, кажется, что тысячи светлячков поселились на их вершинах, и мечутся из стороны в сторону. Ветер скрипит в лопастях ветряных мельниц, пытаясь все еще поиграть с ними, но они поставлены на блок, который он и пытается отчаянно сорвать. Живые лазурные краски, размазанные по небу, постепенно начинают угасать, подобно тому, как остывает раскаленное железо в горнах.

А вот и таверна. Мы спустились со второго этажа, увидав, наклонившись через парапет, ожидавших нас Авака, Кафорда и кузнеца Хамута. Он все так же тяжело кашлял, и, глядя на то, как Кафорд о нем беспокоится, в свое время, как и Кросс, мы решили надавить на лекаря, чтобы он выдал нам нечто, что прочистило бы ему дыхание.

— Нэчи всем. Простите за опоздание, — молвил я, спустившись к столу.

— Нэчи, Тарук и Налани, — поздоровались они с нами. — Что, — не удержался Авак, — неведомо любви, что такое время, да? — подмигнул он нам.

— Ага, — ответили с виноватой улыбкой мы. — Ну? Какие новости?

— Трудно поверить, да и не хочется сглазить, но, похоже, мы получили, наконец, то самое затишье, о котором давно мечтали, — ответил Кафорд.

— Кхе! Да я тех жуков с роду не видывал, уж не знаю, о чем здесь можно говорить, кхе! — презренно махнул рукою Хамут.

— Съезди в Таурахо, старик, и посмотри сам своими глазами, — ткнул в него пальцем Кафорд.

— Эргх! А что это за мода этакая пошла? Всяк норовит одеться в тараканий панцирь. Вы видывали такое когда-нибудь? — спросил он.

— Все, что осталось от Акири, идет в утилизацию, — ответил Кафорд.

— Куда идет? — переспросил Хамут.

— В область вокруг хвоста, хе-хе, — подтрунил Кафорд, рассмешив нас всех. — В использование, Хамут, в использование.

— А зачем? Кхе! Неужто сталь уже не в моде, м-м? — поддался он вперед, окатив Кафорда пристальным взглядом.

— Эта чешуя оказалась прочной, как и драконья, отчего бы и нет? Более того, это на время приостановило добычу руды из недр Матери Земли.

— Ага, лишив меня работы, кхе! Это что ж за эпидемия такая? — развел старик руками.

— Вспомни калдореев, дед. Ты на своем веку еще умудрился и их увидать, так что тебе грех жаловаться, — подметил Кафорд.

— Что?! — удивился Хамут. — Я еще, между прочим, не так стар! Ну-ка, давай сюда руку! — выставил он свою, вызывая Кафорда на поединок.

— Старик, не глупи, еще сломаешь себе что…

— Это я тебя сломаю, а заодно и твой язык! Кхе!

Кафорд посмотрел на отца, тот кивнул ему головою с улыбкой, и, поневоле, но безо всякого желания, тот взял старика за руку, сев поудобнее.

— Ну, ладно, ты сам этого хотел, — неохотно фыркнул Кафорд.

И, как только Авак посчитал до трех, они оба влили всю свою силушку богатырскую в эту схватку на руках. Вся таверна, увидав это действо, повернулась, делая ставки, то на старика, то на Кафорда, а их усилия стояли на месте. Я лишь удивлялся тому, насколько они оба сильны, что не могут сдвинуть друг друга, уже оба багрянцем зажглись от усердий, как раскаленные угли с выступившими поверх венами. Налани, почему-то, болела за Хамута, а я, вопреки ей, болел за Кафорда, скандируя громче.

Наверно, с минуту они так сидели, пока рука старика не дрогнула, и Кафорд стал перевешивать ее, клоня на стол. Медленно, но уверенно, он заваливал его руку, пока с грохотом не стукнул ею по столу, и вся таверна зашлась овациями, а кто и жалкими стонами, проигравшись на этом медяками. Кафорд и Хамут разняли руки, упав на свои стулья спинами, да глядели друг на друга, жадно хватая воздух:

— Молодец, Кафорд! — поддержала его Налани.

— Хорошая победа, сын, — похлопал его по плечу Авак.

— Да, да… а старика уж на старости лет и утешить-то некому, — махнул на всех рукою Хамут.

— Да ладно, — вклинился я, — вы молодец, Хамут! В свои-то годы иметь такую силушку… как вам удается?

— Эй, я же говорю, что еще не так стар! — пригрозил он мне с улыбкой кулаком.

— Да, уж, старикан… а ты молодец, еще ничего, очень даже хорош, — лестно оценил его Кафорд.

— Вся таверна на вас играла, смотри, — обратил наше внимание Авак.

— Да, я тоже заметил, — поддержал я.

Заказав себе поесть, мы еще долго сидели, наслаждаясь чудесным тихим вечерком, в компании друг друга, и в шумной компании горожан. Товакера то и дело таскала кости со стола вниз, разгрызая их, словно волк, ибо Авак что-то не баловал ее мясом, говоря, что скоро ее лапы не будут доставать до земли — настолько станет толстой. Не так-то много народу нынче осталось жить в столице, но таверны нижней террасы пользовались популярностью несмотря, ни на что. Тиранда, обещавшая Хулну найти беженцев из наших земель, все еще молчала, хотя прошло уже изрядно времени.

— Ребят, а как там нынче Хулн? — спросил я.

— Ты живешь в столице, это мы тебя должны спросить об этом, — обернул Авак.

— Завтра первый день наступления зимы, и завтра же мой выпускной экзамен начинается, отчего я здесь имею не больше свободы, чем у остальных, — подметил я.

— Я слыхал от мастеров, — подался вперед Авак, рухнув руками на стол, — что Хулн все еще невменяем. Более того, стремление Тиранды нам помочь, он все еще расценивает, как попытку захвата власти. Не знаю уж, откуда у него этакое вообще поселилось в голове, — покивал он.

— А бесов из него уже всех выгнали? — саркастично подшутил Кафорд.

— Хм-м, не думаю, что он одержим чем-то, просто разбит мыслью о том, что нам помогли калдореи…

— Которых он, первое время, и сам позвал, а затем прогнал. На их месте я бы давно уже не церемонился, и проучил за такое, — грозно молвил далее Кафорд.

— Сколько он так пробудет? — спросил я.

— Это не болезнь, Тарук, это нечто личное. У калдореев тоже не все в порядке, судя по тому, как скоро покинула нас со своей армией Тиранда.

— Хамуул сказал, что они справятся, и у меня нет причин беспокоиться, — уверенно ответил Авак. — Ладно, что насчет завтрашнего экзамена, ты уже готов к нему, Тарук?

— Зхи (да), боевой тотем, что вы мне помогли вырезать, просто изумителен. Меня лишь пугает перспектива того, кого придется им прихлопнуть.

— Хе-хе, рад слышать, что акитича (охота) все еще не изжила себя в наше время, — тешился Авак. — Вам всем раздадут завтра, на третьей террасе, у костра, специально сваренное зелье. Вы выпьете его, и каждому из вас явится дух животного, которое вам судится каждому найти, убить, и принести какой-то трофей.

— Ага, это я слышал от парней в казарме, — ответил я.

— А о том, что еды с собой и никакого оружия более, кроме боевого тотема, ты не возьмешь, тоже слышал? — разбил мою уверенность Авак.

— Эм-м, ва (нет), — поник я.

— То-то же. Еду и пропитание вы будете вынуждены искать себе сами. Бывает, везет, и животное, которое нужно найти и убить, обнаруживается едва ли не под носом, но зачастую — путь уводит из Мулгора аж в степи.

— Ничего, Тарук, — обняла меня Налани, — ты справишься. Я тебе буду издали помогать.

— Забудь об этом, девочка, — сразу же пресек Авак. — Это делать тоже запрещено правилами.

— А кто меня увидит? — тотчас вступилась она аргументами.

— Ты, похоже, не понимаешь сути этого испытания…

— Налани, я должен сделать это сам, хорошо? — перебил я Авака, проведя рукою по ее щеке.

— Был один такой умный однажды, в мой век, тоже обзавелся всяческой помощью, даже еду и бурдюк закопал предварительно у назначенного дерева, и лук со стрелами. Провидцы увидели это, и опередили его. На утро, как он пришел за вещами, уже покинув во время экзамена столицу, дабы его выполнить, он не нашел ни одной вещи. Он был разочарован, как же это так, и нашел на древе зарубки в виде слов: «Ты умен и хитер, а мы прозорливее оказались».

— Хех, — стало мне смешно оттого, как ловко они его провели.

— Тебе смешно, Тарук, да… но тому парню не было смешно. Я имени его уже не помню, но пришлось ему идти с тем, что было у него изначально.

— И что, он не прошел экзамен? — спросил я.

— Он прошел. Вернулся искусанный, исцарапанный, самый последний, спустя несколько дней, но это было не важно. Он пришел, и принес трофей — рог и когти раптора, которого ему было суждено убить. И он был счастлив, что смог доказать себе тот факт, что он обошелся без помощи и заготовленных приспособлений. Он стал воином.

— Здорово, — откинулся я беспечно на спинку стула.

— А ты знаешь, что придется тебе без кодо все это делать?

— Знаю, Авак, хватит вам усугублять мое, и без того, скудное положение.

— Хех, да, пап, перестань, — поддержал меня Кафорд. — Кстати, а помнишь свое животное, которое ты убил на инициации?

— О, да, само собою, это был саблезубый лев — патриарх саванны. Помню, что был он там не один, а в окружении своего прайда, и львицы на меня бросились первыми, защищая детенышей. Я их растолкал, весь исцарапанный, добравшись до самца, и мы бились довольно долго, после чего, я вернулся с трофеем в виде его лапы и клыков, вот, — достал он из-под кольчуги ожерелье, — вот эти два зуба. Лапа, жаль, не сохранилась.

— Здорово, — удивлялся я.

— Ага, а моим зверем стал шерстистый кодо, представляете? — прошелся по нам интригующим взглядом Кафорд. — Я с роду не видывал кодо, покрытого шерстью, и даже не представлял, где его искать. К счастью, провидцы смиловались надо мною, указав область около Долины Гигантов. От Таурахо я шел дней пять лишь до долины, питаясь скудной живностью, что водилась в округе, практически без воды. И вот, когда я нашел этого кодо, я ужаснулся его размерам… уж было подумал, что это невозможно. Кодо сразу понял, зачем я здесь, став защищаться, и выиграл бы в этом поединке, если бы его нога таки наступила тогда на меня. Выбрав момент, я загонял его, залез верхом, и, как следует, шмякнул по голове тотемом. Я бил его до тех пор, пока он вовсе не упал, размозжив голову, сам искупавшись в брызгах крови. То был суровый поединок, но зато его мяса хватило мне с запасом, чтобы вернуться домой. Трофеем стал его огромный рог, который… я по случайности приберег, — внезапно достал он его из авоськи. — Вот, полюбуйтесь, — положил он его на стол.

Огромный разветвленный надвое рог с трудом вмещался на столе, и тотчас мое воображение представило себе этого кодо. Не знаю, конечно, насчет шерсти, но габариты такого существа раза в два превышают размеры обычных кодо. Но, слушая вот такие рассказы от Кафорда и Авака, я понимал, что мне может достаться все, что угодно, от белки до вот такого же кодо. Это заставило меня понервничать…

— Тарук, ты чем-то обеспокоен? — спросил меня Авак, увидав сомненье в глазах.

— Ва (нет), все замечательно. А что, если мне попадется, скажем, птица или рыба?

— Хм-м, такого на моей памяти не случалось ни с кем, — почесал бороду Авак, — но, ежели так оно выпадет, изменить это будет нельзя.

— И как сражаться бревном против рыбы или птицы?

— Бросать, — подтрунил Кафорд, рассмешив всех.

— Да ладно тебе, Тарук. Вряд ли тебе попадется нечто такое, так что успокойся, — утешил меня Авак.

— Налани, как у вас проходит инициация? — спросил ее Кафорд.

— Обычно, нужно подниматься высоко в каньон, где живут эти существа, и украсть яйцо. Приручить дикую виверну еще не удавалось никому, отчего нужно живым покинуть их логово с яйцом, и, когда вылупится детеныш — выходить его, выкормить, чтобы вы с виверной были неразлучны.

— Любопытно, но звучит довольно просто, — вдруг сказал Авак.

— Ну… ежели ваши ноги и удача быстрее, чем крылатая разъяренная мать, что преследует вас едва ли не до самого поста, то — все просто, — улыбнулась она. — Не забывайте, что каньон не такое уж и пустое место… иногда за тобой гонится не только виверна, а еще и стадо диких голодных зверей.

— Понял, — сразу же кивнул головою Авак. — А ежели кто не хочет вступать в ваш небесный отряд? Как такой тогда проходит испытания?

— Едет сюда, чтобы стать земным воином, — ответила она.

— А, все даже проще, чем я думал. Я считал, что такого сбрасывают вниз с пика.

— Мы же не варвары, — подчеркнула Налани. — Выбор каждого это его собственный выбор, и к нему нужно относиться с почтением и уважением.

— Ты меня прости за это, мне просто любопытно, — вдруг размяк Авак.

— Да ничего, я все понимаю. Мы разные грани одного племени, — смягчила ситуацию Налани.

— Как верно подмечено. Я бы за это даже выпил, — стукнул кулаком Авак по столу. — Но… завтра важный день, оттого мы пить не будем. Итак, Тарук, все, что тебе дадут с собой, так это огниво. Пока прощаться рано, оттого мы и вернемся каждый в свои типи, да славненько захрапим.

— Уже? — удивился Кафорд. — Детское время! Кощунство! — стукнул он кулаком по столу.

— Сын, Таруку надо отдохнуть, не так ли, Тарук? — спросил Авак меня, подмигивая глазом, намекая.

— Думаю, да… но, я не знаю, — растерялся я.

— Решено! — спохватился он из-за стола тотчас.

— Да уж, время позднее, пора и мне тащить свой скрипучий хребет в постель, да немного отдохнуть, кхе! — поднялся и Хамут.

— Да вы наверно издеваетесь… — недовольно скрестил руки Кафорд.

— Вы остановились в городе? — спросил я.

— Ага, в этой же таверне, — ответил Авак.

— Тогда поутру жду вас, как и договаривались, спокойной ночи.

— Спокойной ночи, Тарук, Налани.

Пожелав каждому приятных снов, мы с Налани отправились к казарме, где должны были попрощаться, в который раз, разрываясь друг от друга до далекого утра на миг, длинною в ночь. Столица уже готовилась ко сну, и далекое солнце все еще отражалось в мир едва заметным из-за гор свечением, пробивающим сумрак в небесах. Медленно закат догорал до конца, накрывая Ан'ше темным звездным покрывалом, убаюкивая за далекими Пустошами, за далекими морями и океанами, желая спокойно ночи. Поцелует его, словно дитя, своими нежными и легкими устами теплый ветерок, да закачает в колыбели под песни сверчков. Его, как стража над миром, заменит серебряная луна, без опозданий появляющаяся на небосводе. Нам в детстве говорили, что так Ан’ше и Му’ша играют в прятки-догонялки друг с другом, и когда они догоняют друг друга все же, день обращается в ночь, ибо холодная на ощупь луна бросается в объятья жаркому солнцу, и так они дарят друг другу себя. Это мгновенье длится совсем недолго, ибо, если они заиграются, то порядок в мире нарушится. Но, кто вправе быть жестоким настолько, чтобы их встречу разорвать быстрее положенного? Никто. Так они и возвращаются вновь в свою бесконечную игру, бегая по небу, в поисках друг друга, вновь и вновь.

В казарме я едва ли выносил разлуку с нею, несмотря на то, что завтра мы вновь встретимся… «Завтра», — это кажется таким далеким, словно вовсе никогда. Что это я такое говорю? Нервы сдают, ведь я не увижу ее потом в течение многих дней. Хоть бы мне попалось пустяковое существо, с которым я смог бы сразу разделаться, пройдя эту формальность, дабы вновь быть вместе с той, которую люблю. Хех, слышал бы меня сейчас Кросс… смеялся бы до самого утра, назвав одним единым словом — «Трус». Я боюсь? Не знаю, а стоит ли? Мастера говорят, что отвага иногда вырастает из страха, хотя предупреждают, что наш страх — это источник храбрости для наших врагов. То есть, это палка о двух концах, как не посуди. Провидцы говорят, что страх возникает вследствие бессилия духа, что страх — это ограничитель, а не препятствие. Говорили они так же не стараться узреть свое будущее сквозь закрытую дверь, оттого мне бы лучше сомкнуть веки, да засопеть в унисон со всеми.

Завтра мне вручат мой боевой тотем, разоденут в племенные одежды из шкур и меха с набедренником, и отправят в путь, искать то, что я в бреду увижу, выпив зелье. Интересно, что чувствуют остальные ребята? О чем они думают? Спят ли? Спокойно ли? Разогнав стаю мыслей в своей голове, словно летучих мышей по их темным углам, я, наконец, сомкнул веки, пытаясь уловить бегающий из стороны в сторону сон за руку. Он, как игривое дитя, или как нимфа, что обманывает тебя, кружась вокруг, убегая и появляясь вновь, дабы очаровать тебя, и утянуть за собою. Но чтобы поймать его, тебе не нужно гнаться за ним. Не нужно силой ловить его, ибо он упорхнет сквозь пальцы, словно дым. Нужно лишь остановиться, и отдаться ему, и сон сам возьмет тебя своими руками, и поведет в страну грез, где возможно абсолютно все. Я так и сделал… я перестал преследовать его, остановившись на полпути во мраке сомкнутых век, и стал лягушкой в пруду — стал выжидать. Сон задумчиво и с любопытством шнырял вокруг меня, зовя еще поиграть, ибо он очень любит догонялки, но, осознав, что я уже наигрался, он вскоре «Закрыл мне глаза» своими нежными легкими дланями, и унес прочь на своих крыльях.

«Первый день зимы»

Холодное лишь на словах и представлениях утро первого дня зимы началось задолго до рассвета, что лениво поднимался из-за черной кромки гор. Ребята уже встали, разминая косточки, ожидая своего часа, да и мне не спалось. Хотелось увидеть Налани, но будить я ее не стал. С тех самых пор похода в логово иглогривых, нас в казарме не прибавилось ни на одного. Все те же десяток и два таурена, которые настолько примелькались в глазах, что поневоле начинаешь думать, что жизнь без них невозможна и не имеет смысла. Мама сказала мне, что будет на церемонии сегодня. С тех пор, как погиб отец, она едва успевает побывать дома, постоянно уходя на охоту со своими помощниками. Я буду очень рад ее повидать, ибо соскучился так, что словами не передать. А старик Хамут больше скучал по Кроссу, хотя временно в его кузне работал нынче Кафорд, как в старые добрые времена. Чем Авак занимается, уж не знаю. Он охотник, и быть может, тоже отправится за шкурами в степи, а то я не представляю его, например, за шитьем или работой в огороде. Это они с Кафордом помогли мне с боевым тотемом, который, собственно, должен вырезать своему сыну отец. Так, как мой отец погиб, повторяюсь уже в который раз с комком слез в сердце, то это сделали мои друзья. Более чем приемлемо это для ритуала, и они не щадили себя, своих сил и фантазии, вырезав мне фантастический, расписанный племенными рисунками и знаками, тотем. Двуручное бревно — так оно мне казалось, и было, откровенно говоря, тяжеловатым, и не самым-то удобным оружием в любой борьбе. Но, это память Предков, это традиции наши, и мы их соблюдаем, несмотря на то, что некоторые желают идти в ногу со временем.

Завтрак сегодня принесли раньше, и мы спустились вниз, взяв себе по мисочке. Вернувшись в гамак, я все еще думал об этом: вот и все, мое обучение подошло к концу. Я умею делать все, чему учили нас мастера, но почему не могу взять все это с собою в этом испытании? Я имею в виду, ни лука, ни арбалета, ни томагавка нам не позволено взять с собою в дорогу. Ни еды, ни воды. Это настораживало меня, но что-то в этих словах будто маячило лазейкой в логической задумке, оставляя брешь для раскола. Пока мне это не давалось, но я все думал, о том, что раз это нельзя взять с собою, это не означает, что я не могу такое сделать где-нибудь в пути, используя дары природы. Например, связать веревку из чего-нибудь, соорудить томагавк, пращу или копье даже. Конечно, лука не сделаешь, ибо тетиву для него я в природе не найду и не сделаю, но зато смогу сделать остальное. И даже поймать кодо, если захочу ехать, а не идти! Черт, это же все так просто, но позволено ли будет все это делать? Авак говорит, что за нами будет следить пристально вездесущее око провидцев, и они узнают, ежели кто захочет их обмануть ненароком.

Едва мы закончили свой завтрак, как в дверях казармы появились мастера Архос и Хруок, со странными лицами прощания с нами, будто вот-вот с их глаз падет слеза. Ребята тотчас встали, отдав им честь, да и я, отбросив миску:

— Вольно, — велел всем Хруок, зайдя внутрь. — Не верится, что этот день подошел. Ребят, я много говорить не буду. Помните, чему вас учили, кто вы есть, и кем вы станете. Мы же с Архосом желаем вам лишь удачи да чистого неба над головою, — молвил он с трепетом в душе, проходя взглядом по всем, и даже по мне.

— Мы уже имели с вами практику двуручного оружия, — вдруг зашел Архос. — Оттого, не теряйтесь, получив в руки свой боевой тотем — он такое же оружие, как и все, что вы держали в своих руках до него. Я имею в виду, что, несмотря на его вид, размеры и вес, это все же оружие, и более благородного вам просто не найти. Несите его с гордостью, чувствуйте силу сквозь него, и да прибудет с вами Мать Земля.

— Овачи, сэр! — поблагодарили его все.

— Вы уже достаточно взрослые… а помним-то вас еще неопытными и неотесанными, словно сырые заготовки, или неотшлифованные бруски. Надеюсь, мы сумели стесать вас до граней воинов, коими вы станете. Как только взойдет солнце, мы придем за вами и отведем на третью террасу, к костру и провидцам. Не вздумайте мудрить! Еще раз предупреждаю! — пригрозил он всем кулаком, чтобы мы не жульничали. — Ежели кто уже запасся, советую вытрусить карманы здесь и сейчас, дабы не позорить, ни себя, ни нас в целом! — указал он далее пальцем на пол.

Никто из ребят не отреагировал, ибо совесть у всех была чиста.

— Никто? — удивился он. — Что ж, вы меня порадовали. Так держать.

«Кто бы сомневался», — подумал я. Ребята не так глупы, как могут показаться с первого взгляда. Хоть мы все еще и остаемся кучкой дилетантов, сегодня мы должны будем оставить это обидное прозвище раз и навсегда.

Как только мастера вышли, ребята стали перешептываться между собою, и я уж подумал, что они чего готовят, не признаваясь:

— Эй, Накира, — позвал я его сверху. — Что у вас там за собрание анонимных обманщиков?

— С чего ты взял? — спросил он меня ответно.

— Шепчетесь… думаете, провидцы ничего не поймут? Они уже наверняка обо всем знают.

— Мы вовсе ничего такого не планируем, просто мы тут узнали, что у мастера Архоса скоро день рожденья, вот и думаем наскрести пару монет и купить ему что-нибудь.

— День рожденья? А я почему не знал? — удивился я.

— Спускайся, давай, раз уж узнал, — махнул мне он рукою.

Черт, почему я обо всем узнаю в последнюю очередь? Так всегда, меня либо информируют слишком поздно, либо вообще никогда. Спустившись к ребятам, я узнал, что день рожденья мастера как раз через десяток и четыре дня. Этого времени должно нам хватить с запасом, чтобы вернуться с испытания и устроить ему сюрприз. Мы тут праздновали дни рожденья своих ребят осенью, сослуживцев, но как-то и забываешь, когда у кого день рожденья за повседневной суетой. У меня лично был день рожденья во втором десятке дней второго месяца осени. Это тот самый день, когда мы с Бромом решили пойти и проникнуть в запретный лагерь, где друиды, якобы, варили свой яд. И это был тот самый день, когда мы увидели Авака, и он нас вытащил из плена форта. Эх, я ему не сказал ничего об этом, так как сбежал с праздника вместе с Бромом, который пришел на него. Это мне было десяток и семь зим…как подумаю, что Кроссу уже давно за два десятка, так кажется, что он возится с нами, словно с детьми. С другой стороны, я уже достаточно взрослый, чтобы осознавать, что такое ответственность, чтобы понимать, как выживать, прокармливая себя и будущую семью. Не знаю, буду ли я когда-нибудь на войне еще раз, но разве это определяет воина? Ладно, я, похоже, отвлекся от темы.

Итак, мы надумали скинуться деньгами и заказать ему какой-то прочный длинный лук, ибо, глядя на его собственный, которым он пользуется, так по нему скажешь, что он не сегодня — завтра развалится. Странно, конечно, мне казалось, мастерам платят достойно за их работу, и они могут позволить себе хорошие, даже уникальные вещи на заказ. Видимо, жизнь круто изменилась, когда половина племени отсутствует, я имею в виду беженцев. Кстати, мы вовремя успели убрать весь урожай, хотя было тяжело и много чего пропало. Племя теперь должно пережить зиму, утепляя свои типи, дома, запасаясь мясом, и так далее, так что неудачная это пора для раскола, который устроили нам Акири.

Через несколько минут вошли мастера, и мы быстренько стали смирно по команде, надеясь, что мастер Архос ничего не слышал о сюрпризе, что мы ему тут уготовили. К нам вышел Хруок, пройдясь взглядом, после чего ровным уверенным тоном произнес:

— Пора. Следуйте за хвостом, ребята. Провидцы ждут.

Колонной по одному, ведомые мастерами, мы тотчас пустились в путь, ничего не забыв, кроме мятежных мыслей, которые штурмовали голову. Чувствовалось некое напряжение ситуации, видимо, перед неведомым, охваченным багровым рассветом. Подумать только…первый день зимы, но он такой солнечный сегодня, ни одной тучки на небе, лишь легкий прохладный ветерок продувает спины. Перейдя мост, мы тотчас оказались на третьей террасе, заполненной всем городом — тауренами, которые пришли провести нас в путь во взрослую жизнь, но среди них я выискивал лишь нескольких — маму, Авака и Кафорда. Где же они? Здесь так много всех… ах, вон, вижу Авака, а рядом с ним и Кафорд, Налани и даже Хамут, они держат мой боевой тотем, стоя в передней шеренге, как родственники, ну а рядом с ними и моя мама. Они разговаривают друг с другом, хм-м… они знакомы? Или познакомились лишь сейчас? Она, как всегда, прекрасна, молода и полна сил. Оделась празднично. «Да не стоило, мам», — скромничал я внутри себя. Несмотря на то, что я хотел броситься и обнять ее, нам не позволено было бросаться в толпу.

Мастера нас подвели к большому костру, вокруг которого стояли провидцы, с казанком какого-то варева, вероятно, того, что мы будем пить. Хех, Авак и Кафорд мне машут, но я лишь улыбаюсь в ответ… и мама машет, Авак толкает ее локтем не стесняться. А вот и Баратрум, уверенною ходою идет к нам с широкой улыбкой поверх седины веков, что покрывает его мудрую голову. Мастера стали перед нами, отдав приказ:

— Смирно! — крикнул Хруок, и мы тотчас стали ровно, стерев улыбки с лиц.

Говорят, Хулн всегда выходил с речью к ребятам, ежели был в это время в столице, но так, как он все еще злится на калдореев и на нас всех, его обязанности перенял Баратрум. Он-то и осмотрел нас, пройдясь пристальным леденящим душу взором, а затем обратился с короткой речью:

— Сегодня хороший день. Мать Земля даровала нам Ан’ше и небо без единого облачка над головою, робко выглядывая из-за гор. Что дано зреть ему, не дано никому из нас. Однако сегодня у нас с ним есть нечто общее, что припало оку. Это эти бравые ребята, готовые войти во взрослую жизнь, — указал он на нас рукою, повернувшись к публике. — Сегодня они шагнут на ступень далее, и станут воинами по окончанию ритуала. Мы чтим традиции, чтим Предков, которые рады видеть, что акитича (охота) не изжила себя. Для них, она лишь начинается. Далее, они выберут себе путь в жизни самостоятельно. Кто-то из них пойдет далее, став великим воином, а кто-то охотником, а кто-то и вовсе, ни тем, ни другим, найдя свой собственный путь. Шаги эти будут делать они без какой-либо помощи со стороны племени, лишь со стороны Природы и Матери Земли. Единственное оружие в их руках, с которым покинут они город, будет боевой тотем — античное традиционное оружие наших предков, коим многие пользуются и ныне. Ничего более на себе, в себе, или каким-либо иным способом им не позволено нести, даже воды. Сторонняя помощь от сторонних тауренов так же запрещается правилами испытания. Дабы стать самостоятельными, — повернулся он к нам, — вы должны будете научиться добывать себе пищу и воду сами, находить кров и убежище. Единственное, что вам дадут с собою, так это огниво. А теперь, — развернулся он назад к публике, — родители или близкие им, или же лица их заменяющие, прошу вручить каждому из этих ребят их боевые тотемы, — указал он рукою в нашу сторону.

Тотчас Кафорд, Авак и моя мама бросились ко мне, кто, вручая тотем, а кто, обнимая, да целуя на глазах у всех. В этом не было ничего постыдного, и я нисколько не смущался, глядя, что остальных ребят постигает та же участь, более того, я радостно изо всех сил обнял свою маму в ответ:

— Сынок, я так рада тебя видеть. Я верю в тебя, ты готов, но если хочешь, я буду за тобой присматривать, — шепнула она мне это.

— Мам, я справлюсь, ты же сама сказала, что веришь в меня. Не выдумывай там сторонней помощи, ты сама все слышала, — ответил я ей. — Замечательно выглядишь.

— Ох, это? — засмущалась она. — Брось, обычные шкуры и все.

— Тарук, — подошел ко мне Авак. — Искренне тебя поздравляю с наступлением этого долгожданного для тебя дня. Смиренно и покорно мы с Кафордом вручаем тебе этот боевой тотем, — выставили они его вперед.

— Он замечателен… благодарю вас, друзья, — обнял я каждого, и взвалил на плечи эту тяжелую штуку.

— Хех, смотри на него, Кафорд… аж не верится, — едва ли не прослезился Авак.

— Пап, держи себя в руках, — пнул его локтем Кафорд. — Тарук, — далее молвил он мне, пожимая руку, — для меня было честью разделить с тобой все приключения, радости и переживания, через которые мы прошли вместе. Желаю удачи, и да хранит тебя Мать Земля.

— Все, все, нам пора, — оттаскивал всех Авак. — Мулна, — обратился он к моей маме, — хватит его тискать, ты смущаешь парня.

— Мам, а вы знакомы? — спросил я.

— Я всегда давала ему пинков в школе, верно, Авак? — подтрунила она, покосившись на него взглядом.

— Ого, вы учились вместе? — удивился я. — А почему ты мне ничего не говорила?

— Она меня ненавидела, Тарук, — молвил мне с улыбкой Авак.

— Я и сейчас дала бы тебе хорошего пинка… возможно, и дам, — грозным тоном ответила она. — Было одно дело, о котором я тебе позже расскажу. А теперь, прощай, и будь умницей, — поцеловала она меня, отправившись в публику.

— Тарук, — провела по моему лицу своею рукою Налани, — я верю в тебя, и ты верь в себя. У тебя все получится. Я люблю тебя, — крепко на глазах у всех поцеловала она меня, проведя последний раз рукою, которую я приласкал для себя, и вернулась к остальным.

Ради нее, ради всех, кто в меня верит, я просто обязан пройти это испытание на ура, и вернуться живым, как можно скорее. Однако слова моей мамы меня заинтриговали. Черт, меня аж грызло теперь знание того, что моя мама знала Авака, но ничего мне не говорила об этом. И, что это за «Одно дело», о котором она молвила? Видимо, что-то произошло в прошлом, отчего она до сих пор злится на него? А может, уже и нет? Я видел, как стоя рядом, они улыбались… хм-м, вынужденный мир? Кто его знает. Предки иногда странные — идут по своему течению, будто так и надо, не осматриваясь вокруг, а мы, дети их, затем за ними, ища что-то в этой мутной воде, по которой уже прошлись. После церемонии еще будет время, я обязательно спрошу, что это за инцидент такой там был.

Тяжеленький тотем уверенно лежал у меня на плече. Я забросил на него руку, ожидая, что же будет далее. А далее случилось то, что и должно было. После нескольких теплых слов провидца, нас стали каждого по очереди подзывать к казанку, черпая оттуда мисочкой какое-то варево, затем подводя к бушующему пламени костра. Выпив это зелье, ребята впадали в какое-то состояние, в котором Баратрум, притрагиваясь руками к голове, закрывал глаза и говорил, какое же животное достается по духу этому таурену, после чего он возвращался в строй. Большинству попадались пумы, саблезубцы, волки, одному даже — кодо в степях, но все это было слишком легко, и я уж было расслабился, думая, что мне вообще достанется лягушка. Накире достался воздушный змей, сказано, находящийся где-то в области лагеря Таурахо. А вот и моя очередь. Я подошел, взял мисочку этого странного, как на вид, так и на вкус, варева, отпил пару глотков, и тотчас, как в бреду подошел к огню, приклонив колено. Не знаю, это такое странное ощущение, будто ты вовсе растворяешься в публике, становишься прозрачным, ни о чем не думаешь. Я лишь почувствовал, как руки провидца пали мне на голову, а затем на глаза мне явилось нечто доселе невиданное. Не знаю, что это за существо. У него три головы, и оно огромное, как два кодо, стоящих друг на друге.

— …Гешарахан… гидра в водах цветущего оазиса… — молвил он как-то озадаченно.

Гидра? Вот тебе и лягушка, Тарук. Что теперь с ней делать? Вряд ли в сражении с нею мне поможет боевой тотем. Мое мужество и уверенность растаяли на глазах у всей публики, которая тоже в ужасе смотрела на меня, перешептываясь. Кафорд и Авак теряли взгляды свои, с серьезными лицами обсуждая то, что досталось мне. А я вернулся в строй, озаренный тревогой в глазах моих же ребят из казармы, которые пытались меня поддержать. Даже провидцы что-то там советовались друг с другом… «О, ради всего святого, просто скажите, что мне кранты, да и все!» — кричал я внутри себя. И вот вдруг…

— Получившие видения, вы свободны и можете приступить к выполнению экзамена в любое время, — молвил Баратрум.

Я уж было хотел тоже пойти с ними в безысходности, но провидец остановил меня:

— Погоди, Тарук… мы не можем так просто отпустить тебя на верную смерть. Кое-что ты должен знать о том, куда идешь, и мне есть, что сказать тебе. Прошу, следуй за мною, — повел он меня с террасы на пик Духов.

Провожаемый тревожными взорами моих друзей, любимой девушки и мамы, я понимал, что я какой-то особенный и все это не шутки, но отчего так? Вся эта неизвестность лишь подкармливала страх внутри меня перед этим испытанием, ибо со слов провидца я понял, что дело будет тяжелым. И почему мне досталась эта гадость? Кому угодно могла достаться, но досталась именно мне. Я даже не знаю, что такое гидра! Три головы… а у меня одна всего. Мрак. Я просто убит этим.

А тем временем, пока я хныкал внутри себя, желая сквозь землю провалиться лучше, чем идти на это испытание, мы пришли в шатер, лишь мы вдвоем. Баратрум попросил меня присесть, налив мне теплого чаю, который всегда у них готов здесь, и, присев напротив, как-то глубоко вздохнул:

— Тарук… — не успел он и сказать, как я его перебил.

— Только не надо меня жалеть или говорить что-либо… просто скажите, что вот она — моя смерть и все, мне легче станет.

— Ты все сказал?

— Пожалуй… простите, — опустил я голову.

— Хорошо, а теперь послушай то, что скажу я. Ночью мне было видение. Помимо этой гидры, ты встретишь там того, кого нет в нашем мире. Это таурен, но средь списка живых или мертвых его нет… Он словно никогда и не существовал.

— Что это еще за мистика? — удивился я.

— Не могу пояснить… но то, что ты туда идешь, это судьба. Вероятно, не столько из-за испытания и этой проклятой гидры, сколько на встречу с ним. Не могу сказать, важный ли это персонаж, кто он такой, как зовут… и даже – как выглядит. Будь осторожен, ибо в моем видении он вооружен…

— Мне везет уже, как утопленнику, — отпил я чаю. — Чего еще мне стоит бояться там?

— Кентавров, разумеется.

— Оазисы ведь вычистили от них! — возмутился я.

— Вычистили от всех, кого видели, это так, но они продолжают там жить и плодиться вдали от наших глаз.

— Прекрасно… Просто замечательно, черт побери! — стукнул я копытом по полу.

— Это еще не все… — встал провидец.

— О, денек только начался… валяйте, — махнул я рукою, — мне уже все равно. Сказали бы сразу, что гидра, по сути, это предлог, прикрытие и не более того, а все ваше внимание сосредоточено на том загадочном таурене.

— Не стоит так реагировать. Осознаю я всю сложность этого, оттого и отпущу тебя не только с боевым тотемом в руках. Я наложу на тебя несколько заговоров, которые должны помочь тебе в этом испытании… — достал он свои тотемы.

— Это разве не против правил? — удивился я.

— Эти правила устанавливаем мы сами. Более того, это ведь моя инициатива, а не твоя, так что не волнуйся. Скажу тебе по секрету, не все приносили трофеи с этого испытания…

— То есть?

— Некоторые приводили этих зверей, которых им положено убить, сюда, прирученными, молвив, что не смогли этого сделать. Суть испытания не в том, чтобы слушать нас, а в том, чтобы слушать свое сердце. В любом случае, ты не обременен ни чем в своем выборе… убивать, или нет.

— Вряд ли я смогу подружиться с гидрой…

— Это да. Не отрицаю.

— Идиотизм… Почему я? Вон, помимо меня, целая дюжина бравых ребят, которые, в отличие от меня, страху не знают, и уж куда лучше сражаются.

— Возможно, ты поймешь это, когда встретишь его, Тарук. А теперь, подойди-ка ко мне, пожалуйста.

Честно, услышав все это, мне легче не стало отнюдь, зато я понял, что не всегда нужно слушать то, что нам говорят или приказывают. Видимо, не исключено, что и остальные это поняли, но проще ведь убить существо, нежели с ним подружиться. Никому ведь не хочется торчать в степях на открытой местности, сливаясь с нею, дабы животное к тебе привыкло, периодически гладя его или подкармливая. Более того, я не ошибся, высказав первое мнение, что прилипло к кончику языка, по поводу того, что гидра — это предлог, и топаю я туда ради того мистического таурена, что б ему пусто было. Я был зол, разочарован и озадачен одновременно, но раз Баратрум так говорит, значит, он знает, что делает. Попробую его не подвести… хех, как бы ни пришлось спасать нас обоих оттуда от той гидры.

Раскинув руки, как велел мне провидец, я замер в ожидании какого-то чуда, но почувствовал лишь холодное прикосновение его кистью с краской к моему телу. Он наносил какие-то символы, шепча что-то на таурахе, и они наполнялись колдовством, приобретая сияние. О, я понял! Он наносит те самые символы, которые наносил нам тогда с Кафордом, когда мы вызвались пойти добровольцами в пещеру за кристаллом. Успокоило ли это меня? Ой, не знаю даже… не думаю, что если гидра отхватит от меня кусок, то он восстановится.

— Никому не говори о том, что я тебе сказал насчет того, кого ты встретишь, — предупредил провидец.

— Хорошо… а почему?

— Не стоит придавать это огласке, пока мы точно не знаем, с чем именно имеем дело. Одно скажу: за тем, кого нет в мире, следить невозможно. Я постараюсь рассмотреть его сквозь тебя, Тарук, как сделал это в своем видении.

— Утешили… — саркастично ответил я.

Мало нам проблем со зловещими шепотами невесть откуда, так теперь еще с несуществующими тауренами? Что ж за чертовщина такая происходит нынче? С ума сойти… И все это в тот день, когда я должен стать воином и покинуть родной дом. Да уж, стихии и Духи меня явно недолюбливают.

Как только провидец закончил, все его тотемы, что он расставил вокруг меня, вспыхнули, и символы на мне загорелись разными цветами. Чувствую тепло и холод одновременно, и уверенности прибавилось, как тогда, когда Земля наградила нас непоколебимым духом. Знакомые ощущения пробудили во мне и знакомые воспоминания о том, как с Кафордом мы сражались вместе, убегали от смерти и Колосса. Странное дело, но все эти заговоры и шаманская магия, кажется, перекрыли во мне все мои сомненья и страх.

Как только все ощущения пропали, Баратрум отпустил меня с напутствием и теплыми словами, пожелав удачи. Что ж, посмотрим еще, что это там за таурен из потустороннего мира. Публика на третьей террасе уже разошлась, остались лишь мои друзья, мама и Налани. Они налетели на меня, словно волна на берег, со своими вопросами:

— Эй, эй! Спокойно! Оставьте что-нибудь от меня и той гидре! — угомонил я их.

— Что тебе сказал провидец? — спросил первым Авак.

— Да, сынок, ты не обязан это делать… слышишь меня? — умоляла мама, боясь, что я на корм пойду гидре.

— Провидец, как видите, благословил меня для такого рода задания, чтобы я не загнулся там. Так что все в порядке, я готов.

— Ты уверен? Сынок, я…

— Мам, все в порядке, — с улыбкой обнял я ее, едва ли не в слезах. — Я вернусь. Только не вздумайте следить за мной! — пригрозил я пальцем.

— Черт побери, гидра… я и не знал, что там такое водится, — удивился Кафорд. — Знай же, что я бы с радостью пошел за тобой, если бы ты позвал.

— Мы бы все пошли, — сказала за всех Налани.

— Это точно, — поддержал Авак. — Что ж, раз ты готов, идем, — сказал он, указав рукою на спуск по тотемной колонне.

По дороге я все же не удержался и спросил, что за пресловутый инцидент из прошлого заставляет мою маму злиться на Авака:

— Хорошо, я расскажу тебе, сынок, — начала мама. — Этот мерзавец, — глядела она на улыбающегося довольного Авака, — старше меня на год, но мы должны были отправиться на фронт вместе, как два охотника. Мы учились вместе, да, и проходили такие же испытания, как и ты, за исключением того, что женщинам не положено носить боевой тотем. У меня был мой лук. Так вот, во время прохождения испытания, этому гаду удалось опередить меня, каким-то невероятным образом поймав кодо в степях, и он приехал к моему животному раньше меня. Я шла по странному следу рапторских когтей в сопровождении следа, похожего на то, что кто-то что-то тянул за собою волоком.

— Да, да, я привязал к кодо тушу зебры и тянул ее так быстро, как мог, а раптор бежал за мной, — посмеивался Авак.

— Невероятный мерзавец… — покивала головою моя мама. — Что интересно, так это дыры в правилах этих испытаний. Они не ограничивают участников от охоты на любого животного, даже животного соперника, если на то будет воля. Короче говоря, я нашла от своего раптора лишь рожки да ножки, и то – без рожек, да ножек. Это даже останками не назовешь.

— В округе ж так много рапторов, убила бы другого, — молвил я.

— Мой был особенным, он был красным, и куда больше всех остальных рапторов в степях. Да и око провидцев все видело, и куда бы я делась. Я вернулась в столицу ни с чем, пылая желанием мести, но так и не застала там этого дурня, чтобы дать пинка. Естественно, я не прошла испытание, и об этом узнали на фронте. Моя карьера лучника в пустошах закончилась, так и не начавшись, а его карьера пошла в гору без препятствий. Лишь потом я узнала, почему он так сделал…

— И почему же? — спросил я.

— Из-за твоего отца, Тарук, — ответил Авак.

— Вы знали моего отца?! — радостно удивился я.

— Еще как знал! Он не был воином и никогда не хотел им быть. Мы учились вместе, и это я свел его и твою маму вместе.

— Хм-м, что-то вы прям так и любите всех сватать, — намекнул я ему на нас с Налани.

— Хе-хе, этого не отнять. Я не мог позволить, чтобы Сахиро страдал.

— Он был готов меня отпустить на фронт! — возразила моя мама.

— На словах? А сердцем-то нет… Он всякий раз рассказывал мне о том, что его жизнь не будет иметь смысла без тебя, Мулна.

— Вот за это… лишь за это я тебе благодарна, Авак. Да и собственно, я давно простила тебя, — вдруг повеселела моя мама.

— Те ужасы войны были не для тебя, Мулна. Ты не была готова к ним.

— Кому ты это рассказываешь? Я была готова больше, чем ты!

— А что было потом, мам? — спросил я.

— Потеряв все, в осколках разбитой мечты, Сахиро пригрел меня своей ласковой рукою, дав понять, что жизнь моя и сердце принадлежат Мулгору. Все эти годы я восстанавливала свою честь в глазах остальных охотников, пока, наконец, не стала той, кем являюсь сейчас. Сахиро работал в копях, но зарабатывали мы слишком мало, чтобы содержать даже себя, иногда голодали, оттого и не могли завести ребенка, боясь, что не сможем его обеспечить.

— Поэтому ты меня и родила в три десятка и восемь сезонов? — спросил я.

— Зхи (да), мы мечтали о сыне все это время, упорно работая, дабы ты ни в чем не нуждался, и вот, когда мои дела пошли в гору, мы приняли решение, и появился ты, сокровище мое, — поцеловала она меня в щеку.

— Авак… в какой раз благодарю вас за все, — обратился я к нему.

— Не за что. Я надеюсь, вы не злитесь на меня из-за этого?

— Ни сколько, — ответил я.

— Пап, а ты мне об этом не рассказывал, — почесал бороду Кафорд.

— Наверное, не счел нужным. Кто знает, — развел руками Авак. — Но и еще потому, что провидец открыл мне твою судьбу, Мулна. Он предрек тебе смерть в бою, там, в Пустошах, и я не смог с этим смириться.

— Так ты… спас меня? — удивилась моя мама.

— Можно и так сказать. Я не мог тебе рассказать этого в ту пору, ибо ты сочла бы меня сумасшедшим и не поверила, оттого я лишь ждал повода и случая, дабы оставить тебя здесь, под крылом Сахиро.

— Черт бы тебя побрал Авак, почему ты мне раньше об этом не говорил?! — стукнула она его кулаком в плечо. — Я-то, дура, считала тебя отпетым мерзавцем.

— Так было бы легче для тебя, когда ты бы злилась на меня, и принимала меня таким.

— Удивительная история, — не переставал я удивляться. — Вы прям куете судьбы, Авак.

— Не стоит благодарности, — уклонился он.

— Ты и в школе был выскочкой и зазнайкой, — подтрунила над ним мама. — Всегда был подлизой и любимчиком наставников. Меня аж тошнило видеть тебя всего сияющего под их эгидой…

— Да брось, ты просто завидовала, — обернул Авак все против моей мамы.

— Ха-ха-ха, не смеши меня! Стоило тебя задеть, вся школа уже знала, кто тебя обидел. А ты сразу бежал и плакался наставникам!

— Не правда! — возразил Авак.

— Еще как, правда! Ты был плаксой до определенного момента, пока не повзрослел.

Всю дорогу к подъемникам они подкалывали друг друга, смеша нас всех, идущих следом, и я рад был, что они все выяснили и смогли поговорить друг с другом. Более того, мне ни мать, ни отец, ничего не говорили о таком истечении обстоятельств. Я просто поражен! Аваку, видать, нравится сплетать чужие судьбы, словно он видит наперед, что так этому и судилось быть. Странное ощущение… словно рождением на свет я обязан именно ему за ту самую выходку с моей мамой.

Спустившись на подъемнике вниз, там мы и попрощались, ибо далее своим путем я буду идти сам. В моем кармане лишь огниво, а на душе смешанные чувства и радости, и смятения, и еще непонятно чего. Несколько раз оглянувшись назад, я понес на себе боевой тотем туда, куда направила меня моя судьба. Решил пойти напрямик, через поля, да через колодец, чтобы там хотя бы испить воды. Это не запрещено правилами, а на равнине я надеялся поймать какую-нибудь дичь.

Погодка стояла отличная, как для первого дня зимы, но ведь резко ничего не меняется. Вокруг все еще стояла золотая осень, осыпая листву с деревьев, словно детвора, трусившая яблоню. Сколько займет мой путь к оазису, я даже не знаю. Пеши это не то, что на кодо, а с собою у меня даже карты местности нет. Я пытался вызвать в памяти то, чему нас учили, и разглядеть карту степей в уме. Вижу форт Таурахо, но почему-то мой взор от него уходит на юку (юг), а не на нокии (север). Может, оттого, что на север я никогда не ходил? Кто знает…

Сейчас лишь утро, Ан’ше уже поднялось над горами Мулгора, озаряя мне широкий и необъятный путь. Идя вот так, напрямик, я буду в Таурахо к следующему утру, при этом, не смыкая глаз, а оттуда мне придется идти прямо по дороге на север, пока я не увижу по свою левую руку зеленые заросли — это и будет оазис. Не столько меня пугает та гидра, сколько водящиеся там кентавры. Я был удивлен, когда Баратрум сказал, что они все еще там, несмотря на то, что эти места неоднократно вычищали от врагов, словно пыль выгоняют из дому метлой. Тот таурен… кто он? Интересно, почему именно там я его встречу? Почему сегодня? И почему я, в конце концов?! Я не храбрец, и не особо-то хороший воин… да что тут гадать. Всякий бы, наверно, ныл бы сейчас, как я, спрашивая судьбу. Отчего это ему на голову средь белого дня свалился снег. Но решать не нам. Нам, наверно, остается лишь решить, что делать со временем, которое нам отпущено. Делать что-то, или не делать, идти на поводу у судьбы, или же найти себе новый путь.

Напевая знакомые песни, я вдруг вспомнил, что мне Кафорд говорил, когда услышал однажды в столице, как эльфы напевали знакомую ему мелодию. Он сказал, что это та песня, которую пела им еще их мама — Айрит, под названием «Место, в которое я однажды вернусь». Очень красивая, спокойная и мягкая мелодия, больше подходит, как колыбельная, ежели не задумываться о смысле ее грустных слов. Выходит, мать Кросса и Кафорда раньше жила с калдореями, раз знает эту песню и напевала ее им. О прошлом их матери известно так мало, что можно подумать она вообще была загадкой. Интересно, какой она была? Наверняка, красивой и сильной женщиной… а еще я слышал, что она была друидом.

Интересно, где сейчас Кросс? Что он делает? Сколько его уже нет? Месяц, два? Больше даже… надеюсь, с ним все в порядке, и Абракс по-прежнему получает от него пинков. Мы с Бромом настолько за ним соскучились, что готовы сами вплавь добираться до него, где бы он ни был.

К полудню я добрался до колодца Громового Рога, где напился воды, и жалел о том, что не могу во что-либо набрать ее да взять с собой.

СРВ: «Этим временем, в столице…»

Проводив Тарука, мы немного посидели с Мулной в таверне, да потрепали языками, затерев все свои разногласия раз и навсегда. Она сказала, что завтра ей предстоит вновь отправиться на охоту за шкурами, которые она отдает за копейки. Странно то, что она так живет. Мне очень хотелось бы что-либо изменить в ее жизни, скажем, что касается сугубо заработка:

— Мулна, скажи-ка мне, а не хотелось ли тебе никогда отправиться на охоту за шкурами тех зверей, которые не водятся в наших краях?

— Да, серьезно… вы могли бы неплохо подзаработать на этом, — поддержал меня Кафорд.

— Куда, например? — спросила она, разведя руками.

— Мулна, мир велик, мало тебе мест для охоты? Поехали в Фералас, поохотимся там на медведей. Их шкуры по качеству будут стоить дороже, чем мех диких кошек, которых ты ловишь, — предложил я.

— Фералас, пф-ф… А почему это прозвучало так, будто ты едешь со мной, Авак? — настороженно спросила она вдруг.

— Потому, что я действительно еду с тобой, — уверенно скрестил я руки на груди.

— Зачем? — скосила она взгляд, словно я двусмысленно сказал.

— Проследить, чтобы тебя там не поцарапали, да и мне здесь все равно заняться нечем, как охотнику. Сын, ты не против?

— Нисколько, пап, только береги себя там, и не задерживайся долго. А, и без геройства, пожалуйста! — пригрозил он мне пальцем.

— Заметано, — утвердительно кивнул я головой.

— Стоп, секундочку, — встряхнула нас Мулна. — Я вообще-то еще не сказала, что согласна, чтобы ты ехал со мной!

— О, перестань, мне что, умолять тебя прям здесь?

— А почему бы и нет? — сложила она руки в боки.

— Взрослая женщина, а ведешь себя, как ребенок, — упал я на руку.

— Кто тут из нас ребенок, это еще большой вопрос. Ладно, мне меткие стрелки и пара рук еще одна лишней не будет. Ты знаешь те места? Ты бывал там?

— От лагеря Мохаче по лесу гуляют гнолы, — почесал я бороду. — Говорят, они тоже борются против нас, но они же коротышки, я не верю, что они настолько опасны, как о них говорят. Медведей и волков мы там найдем, я тебе просто гарантирую, даже говорят и химеры есть там, и гориллы. Так, что думать тут, мне кажется, не о чем.

— Звучит заманчиво… — немного подумала она. — Хорошо, сегодня запасаемся провизией, и завтра выступаем.

— Замечательно. Сынок, ты будешь здесь, в столице?

— Да, поработаю у Хамута в кузнице, не переживай за меня. Наперед желаю вам удачной охоты.

— Овачи, сынок.

— Овачи, Кафорд, — поблагодарила его Мулна. — Хоть сыновья у тебя выросли с манерами, — тотчас подколола она меня. — Ну, что? За это нужно выпить, м-м? — предложила она вдруг.

— Выпить? Ты?! Не смеши меня, ты не похожа на ту, кто пьет что-то крепче травяной настойки, хех, — откинулся я беспечно на спинку стула.

— Не веришь? Трактирщик! Три пинты эля нам! — крикнула она.

— Не дури… ты что, серьезно? — удивился я.

— Плохо ты меня знаешь, Авак. Я тебе не слабенькая девочка, которая лишь подножки ставила, как ребенком была.

— Есть еще шанс повернуть назад.

— Назад пути нет, — подвинулась она ближе.

Трактирщик поставил нам на стол три пинты эля, которые мы тотчас схватили:

— Тост, — вызвалась Мулна. — За успех нашей кампании.

— Совместной кампании, — добавил я, и мы чокнулись, осушив их одним залпом, закидывая головы вверх, да стукнули опосля пустыми пинтами по столу.

— Э-э-эх-х, — протянул я, вытираясь рукавом, — старый добрый эль. Надо же, а ты была права. В голову не дало?

— И не надейся, — с улыбкой ответила она мне. — Что ж, мальчишки, была рада с вами посидеть, но пора идти. Увидимся в деревне. Авак, и не вздумай опаздывать.

— Я не посмею.

— Смотри мне. Иш, Кафорд, — попрощалась она.

— Иш, Мулна, да хранит вас Мать Земля.

Остались мы вдвоем. Что делать, ума не приложу, но родилась идея пойти проведать Хулна. С тех самых пор, после битвы под Таурахо, мы с ним и не виделись, и не пытались объясниться, отчего на душе висел странный камень. Я предложил эту идею сыну, и он согласился. Хулн нынче находится в Пещере Видений, и, надеюсь, провидцы пропустят нас. А еще меня подгрызает в бок быстрый уход калдореев отсюда, да Хамуула за ними следом. Неужто что стряслось без нашего ведома? Я еще тогда думал, что раз армии калдореев нет дома, то там может произойти все, что угодно. А именно? У них в лесах все еще живут фавны — те самые сатиры, которые едва не прикончили меня, когда я попытался просить у них помощи в Пустошах. Кто знает, что они задумали…

Придя на пик Духов, мы учтиво поздоровались с провидцами в шатре, решив пока расспросить, как там наш свихнувшийся на захвате власти старик. Нас, как всегда, угостили чаем, попросив присесть на коврики:

— Хулн ведет себя очень спокойно, но мы чувствуем мятеж в его душе, который подавить он и не пытается. Он никогда не смирится с тем, что нам помогли в ту ночь калдореи, и что это Акири плетут сети интриг вокруг племени.

— Проклятье… как же его в этом убедить? — раскинул я руками.

— Слов Тиранды ему мало, и не думаю, что возвращение беженцев заставит его поверить в искренность их намерений. Он еще глубже поверит, что они пускают пыль нам в глаза, дабы мы стали их покорными слугами.

— Я не верю, что это он сам стал таким, его наверняка кто-то настроил заранее против калдореев.

— Странно, что вы об этом упомянули, Авак, но это действительно так.

— М-м? — удивился я, требуя продолжения.

— В то время, когда ваш сын, — мелькнул он на него взглядом, — писал послание калдореям, прося о помощи в назревающей войне, к Хулну пришел некто. Мы до сих пор не знаем, кто это был, но личность, несомненно, темная и загадочная. Он-то и рассказал Хулну будущее, которое свершилось на глазах. Отчего вождь и верит в это всеми силами своей души.

— И вы молчали?! — опять рассвирепел я.

— А что мы могли? Мы лишь наблюдали, — развел руками провидец.

— В этом вся ваша беда — вы лишь наблюдаете, но ничего не делаете! — махнул я руками.

— Боюсь, это еще полбеды…

— Куда уже хуже? — насторожился Кафорд.

— Нам было странное видение, что эта же фигура явится в столицу и освободит Хулна, дабы он, в последствие восстановил вновь власть.

— Простите, мне послышалось, вы сказали «освободит»? – насторожился я. – Его тут удерживают, что ли, или я чего-то еще не знаю?

— Хулн полагает, что удерживаем, зхи. Оттого это так и звучит.

— Кто же это? — задумался я.

— Одно знаем… это таурен.

— Исчерпывающая информация, — саркастично подтрунил я над ним. — И когда он явится?

— Этого мы тоже не знаем.

Я готов был просто рассмеяться там в тот момент, а затем взять и выбросить всех этих нахлебников прочь с пика. Ну, серьезно, они провидцы, и ничегошеньки конкретно сказать не могут!

— Однако… — далее вдруг развеял пелену таинственности провидец, — мы знаем, что племя Угрюмого Тотема обеспокоено состоянием дел, отчего прислали нам вот это послание, — передал он мне свиток.

Я развернул с нетерпением, и стал читать. В нем говорилось, что в связи с внезапным смещением вождя Хулна с поста сразу после событий, разгоревшихся под Таурахо, племя Угрюмого Тотема настаивает на выяснении, жив ли Хулн еще, или это военный переворот. Для этого они посылают независимую комиссию, которая должна увидеть Хулна живым, в ином случае, в послании имеется угроза осады столицы и смещение нынешней власти. Хех, и это после того, что прошло уже сколько времени? Как до жирафа, на третьи сутки, клянусь своим хвостом.

— Один вопрос: почему именно сейчас? Мы ведь разослали послания о том, что Хулн временно смещен с поста на следующий день после событий в степях. Прощу еще день, два, когда послание было в пути, но прошел уже десяток дней! — подчеркнул я.

— Мы подозреваем, что эта же темная фигура может стоять за всем этим. Как мы знаем, не хочу сказать ничего плохого в сторону Угрюмого Тотема, но это племя тауренов всегда близко к сердцу брало все события с тех самых пор, как племена были объединены Хулном. Они скоры на расправу, и, не задумываясь, соберут всех, настроив против нас.

— А что остальные племена?

— Узнав о том, что Хулн временно отстранен, они тоже насторожились, но не подозревают нас в чем-либо, как племя Угрюмого Тотема, хотя… их сомненья висят на волоске над пропастью действий. Как долго еще проживут вместе племена, склеенные Хулном, не известно…

— Проклятье. Нельзя допустить гражданской войны. Племя не должно убивать себя изнутри, это недопустимо! — озадачился я.

— Что думаете? — спросил провидец.

— Если вы спросите меня, — молвил Кафорд, — то под маской этой обычной проверки может как раз скрываться план по освобождению Хулна.

— Думаешь, тот самый таурен может быть членом этой группы?

— Пап, я склоняюсь именно к этому.

— Черт, тогда я отменю поездку в Фералас…

— Ва (нет), не нужно, я сам здесь управлюсь с мастерами, — остановил меня Кафорд.

— Ты уверен?

— С мастерами, мы ни чем не рискуем. Не беспокойся, я буду тебя информировать.

— Решено? — спросил провидец.

— Да, что б вы без нас делали, а? — поглумился над ним я. — Кстати, дайте нам поговорить с Хулном.

— И подбросить дров в топку его ненависти? Думаю, не стоит. Он все время твердит ваше имя, оттого не нужно его злить.

— Злить, хах! — возмутился я этой невообразимости. — Ладно, дело ваше. Лучше усыпите его, когда на него приедут посмотреть, или закуйте в кандалы, но он не должен покинуть этот город. Сынок, присматривай здесь за всем, и за Налани одним глазком. Она будет дожидаться Тарука.

— Хорошо. Я сегодня же подойду к мастерам и попрошу усилить охрану в городе.

Новости не самые хорошие, отнюдь… и как всегда не вовремя. Не очень-то мне хотелось покидать Кафорда, и отправляться в путь. Не потому, что я ему не доверяю, и он может не справиться, а потому, что слишком много поставлено на кон, и я буду беспокоиться. Я уже беспокоюсь, ибо те события, в которых побывал я, заставили меня поверить в то, что колдовство может быть сильнее моих стрел. Упаси Предки, чтобы это было не то зло, являющееся в наших самых жутких кошмарах. Кафорд уже побывал в лапах зла, как и весь Мулгор, но то была лишь прелюдия тогда, а теперь — будет настоящая война внутри нас, и мы с ним станем первыми жертвами гнева Хулна, когда он вернется на пост.

Жизнь круто и слишком резко меняется у нас на глазах в самые короткие сроки… в считанные дни, черт побери! Я ученик старой школы. Меня учили целиться во врага и отпускать стрелу, молясь, чтобы она поразила цель, и не подул внезапный ветер. А здесь, все, что я знаю, знал, более меня не спасает, и я будто стою посреди заснеженного поля со спущенными штанами, не зная, что мне делать. Проклятье, почему все это не пресекли еще на корню? Нужно было пустить стрелу Абраксу промеж рогов, и дела с концами. Выгнали бы из племени, зато не было бы таких проблем. Ненавижу себя за эту слабость…

«Вечер первого дня зимы»

Отец уехал, как и хотел, хотя и с неспокойным сердцем за нас всех. Я поговорил с мастерами, пригласив их к провидцам, где им все пояснил Баратрум, дабы они не считали это сугубо моим желанием. На почве грядущих событий, они согласились вместе со мной патрулировать город, в частности пик Духов, где находится Хулн. Не знаю, мне кажутся эти меры более чем достаточными, хотя часть моей души подозревает, что не будет все так просто.

— Баратрум, вы все еще не пролили свет на то, откуда к нам приедет эта комиссия, и будет ли в ней тот, кого мы подозреваем? — спросил я.

— Единственное, что удалось мне увидеть, это темные топи, воздух в которых словно засорен пылью, да древа, что стоят смирно, искореженные и страшные, словно мертвецы…

— Топи? — удивился я.

— Все ясно, — однозначно молвил Хруок. — Значит, делегация идет к нам из Пылевых Топей, из деревни Черного Копыта. Они будут здесь через три дня примерно.

— Может, встретить их по дороге? — предложил я.

— И что мы будем делать с ними? Не пустим? Если они не вернутся с новостями обратно, о целостности племени можно будет забыть, — убедительно молвил Хруок. — Оттого предлагаю все же встретить их именно здесь, в Пещере Видений. Оттуда они никуда не денутся ведь, если мы разоблачим таинственного заговорщика.

— Мы не должны отрицать присутствия какого-либо проявления колдовства с ним. Не стоит недооценивать эту инспекцию, ибо, если бы они тщательно все не продумали, они бы тогда просто обступили столицу, взяв в осаду, — подчеркнул я.

— Хорошо, держим ушки на макушке. Я выставлю больше охраны возле Хулна, — молвил Хруок.

— Вели им пристально поглядывать внутрь, иначе, кто знает, как еще Хулн может сбежать. Вдруг пророет себе выход наружу, — предостерег Архос.

— Хех, я это учту.

— Стоит ли известить о возможной угрозе другие племена и Хамуула в частности? — спросил я.

— Ва (нет), пока прямой угрозы нет, не стоит делать проблемы на пустом месте, — категорично ответил Хруок.

— Ах, ну да, вы предпочитаете действовать, когда грянет гром, — саркастично подметил я.

— Кафорд, а что ты хочешь, чтобы мы делали? Собрали армию против Угрюмого Тотема? — вспылил Хруок.

— Ва (нет), я хочу, чтобы мы, наконец, стали мудрее и дальновиднее, — спокойно ответил я. — Но мы должны быть готовы к тому, что Хулн все же сможет улизнуть, и тогда нам придется его найти.

— Ага, а ты подумал, как это будет выглядеть? Теперь-то Угрюмый Тотем точно скажет всем, что мы хотим держать вождя при себе, как трофей, чтобы он много не болтал и не делал, — снова спорил он со мной.

— Я знаю, это палка о двух концах, но у нас нет выбора. Он может развязать затем войну с калдореями, и тогда таурены перестанут существовать, ибо нас просто сметут.

— Что толку гадать вам сейчас? — разделил нас Баратрум. — Когда они подъедут ближе, мы точно вам скажем, есть ли там зло, или же нет.

— Не обижайтесь, Баратрум, но мой отец по этому поводу прав, насчет того, что вы все узнаете тогда, когда мы уже будем стоять в толпе со спущенными штанами, — покивал я головою.

— Понимаю, но мы ведь не всесильны, иногда взор затмевает суета этого мира и множество голосов, просящих помощи. Не всегда удается все разглядеть четко, — оправдывался провидец.

— Хорошо, хорошо, простите меня, если что. Держите меня в курсе, и сообщите, когда делегация все же приедет. Проверяйте всех подозрительно смотрящихся тауренов, которые поднимаются в город этими днями на обоих подъемниках, — велел я.

— Ты думаешь, что они могут приехать не сами? — спросил Архос.

— Я думаю, что они могут применить отвлекающий маневр.

— Как бы там ни было, а не будем рубить с плеча, - молвил Баратрум. – Видения зачастую хаотичны, и могут меняться в мгновение ока. Более того, даже если они и захотят, чтобы Хулн поехал с ними, то мы не можем этому препятствовать. Я бы советовал, чтоб события попросту развивались сами собой, да и все…

— Пф-ф, тогда что мы тут с вами вообще обсуждаем в таком случае, я не пойму? – развел я руками.

Закончив на этой более-менее спокойной ноте, мы разошлись своими дорогами в городе. Вечер стоял тихим, словно старец-волшебник, всегда одетый в свой лиловый фрак со звездами на мантии. Дел на сегодня у меня не было, и Хамут ждал меня в таверне после рабочего дня. Он все время говорил мне, что мы с Кроссом похожи, но он лишь более разговорчив в процессе работы, и шутлив. Да, я уже вырос из того возраста, когда мне хотелось бы шутить снова, и Хамут это понимал, хотя были моменты, когда мы работали с улыбкой на лицах. Все потому, что я слишком погружаюсь и отдаюсь работе, и шутки эти да разговоры лишь отвлекают, мне кажется. Но, я думаю, это стоит пересмотреть. Он рассказывал мне много забавных и приятных, душевных моментов, когда работал с Кроссом.

Зайдя в таверну, я… о, вон он сидит! Тотчас направился я Хамуту. Как бы там ни было, старик кашлял еще хуже, чем прежде, и я беспокоился о нем.

— Нэчи, Хамут, — поздоровался я с ним, как подошел к столику в таверне. — Давно ждешь?

— Не, все в порядке, кхе! Садись, садись, — указал он мне рукою. — Ну? Какие там новости у нас? — спросил он меня, как я сел.

— Да о чем тут говорить… Мастера слишком самоуверенны, полагаются на свою силу больше, чем на здравый смысл и смекалку. У меня нехорошее предчувствие, старик…

— Кхе! Отчего так?

— А кодо его знает… — покивал я головою.

— Ладно, может по кружечке, чтобы развеять эти тревожные мысли в конце рабочего дня? Кхе!

— Давай, — махнул я рукою.

Крикнув трактирщику налить нам по пинте, мы уперлись глазами в стол, не зная, о чем еще поговорить, как вдруг:

— Как думаешь, Тарук справится? Кхе!

— И речи быть не может! Конечно, справится. А почему ты спрашиваешь?

— Наверно, потому, что не каждый день видишь, как кому-то попадается существо, которое выпало судьбою, кхе!

— Высокие дубы громко падают, старик. Чем больше противник, тем…

— Я знаю, что это значит, кхе! — перебил он меня. — Просто переживаю.

— Ты только не накликай беду, — пригрозил я ему.

— Ни в коем случае, кхе! Эх, горожан мало, количество работы упало вдвое. Что будем завтра делать?

— Может, наконец, отдохнем, а? Более того, я бы хотел заняться твоим кашлем.

— Да его уже лишь саркофаг вылечит, Кафорд.

— Это кто тебе такое сказал?

— Лекарь, кхе!

— Прибить бы его язык к дереву за этакое. Нужно что-то попробовать, все равно.

— Да он мне давал одну настойку, она немного смягчала кашель, аж непривычно было.

— Попросишь еще, или купишь, не скупись на своем здоровье.

— Да на кой черт она мне сдалась? Как мертвому припарка! — отмахнулся он.

— Потому, что я хочу, что бы ты дольше пожил на этом свете, старый ты дурень. Уверен, что и Кросс тоже. Не хочешь сам покупать, тогда я тебе ее приобрету. Но только, чтоб она не пылилась на твоей полке или в кармане, ясно?

— Пф-ф, - отвернулся он вовсе.

Он все равно махал руками, говоря, что уже ему ничего не поможет. Упертый, как дикий кодо, который не несет тебя на себе, а ты тянешь его в стойло. Надоело смотреть, как изо дня в день этот кашель съедает его изнутри, постепенно приближая час смерти. И он об этом знает, и я, и все остальные, и не пытается этому как-то противостоять, слепо смирившись с этой судьбой. Но я не смирился…

Отчего я заговорил об этом, вложив в руки смерти? Оттого, что это не обычный кашель, который можно вылечить настойкой, и при обычном кашле заболевший им не кашляет кровью…

«Утро в степях»

Я шел весь день, и всю ночь, неся на своих плечах этот тяжелый боевой тотем. И день, и ночь казались мне непомерно длинными, когда приходится перебирать ногами по бескрайним равнинам и лугам. Скажу честно, с этим бревном ни на кого не поохотишься, ибо всякая дичь убегает прочь резвее, чем бегу я. Мне повезло лишь тогда, когда на меня напали два волка, вот тогда мне и пригодился этот тотем. Ровно двумя ударами я убил их, забросив на спину опосля, чтобы разделать и заготовить мясо в дорогу. Шкуру тоже сохраню, как и клыки. Обработав раны, полученные в этом бою, я уже начал вкушать сладкий вкус свободы действий и выбора, который был у наших далеких предков. Вокруг лишь я наедине с природой и ее правилами, и более никто не может мне помочь, видя, что я на испытании.

Не с кем поговорить, множество мыслей тянет меня нитями к Налани, к моей маме и остальным, о ком или же, о чем я думал. Когда у тебя так много свободного времени в пути, ты идешь и зачастую ни о чем конкретном не думаешь, ибо голова твоя занята пейзажами вокруг и дорогою, длань которой тянется за горизонт. Иногда я напевал песни, иногда мой взгляд просто терялся в теплых мыслях о том, как будет здорово уехать с Налани в каньон. А вот когда начало вечереть, и небесный простор набросил на себя лишь одну лямку своего звездного наряда, стало поистине безмятежно вокруг.

Протоптанный тракт особо не изобиловал проезжающими мимо караванами, но были и такие, грохотом колес повозки разбивая мне мысли прочь. Никто не предлагал подвезти меня, никто не предлагал помощи, лишь мимолетными взглядами встречая и провожая одинокого на своем пути. А ноги сами несли меня вперед. Эх, помню, еще мой отец, светлая ему память, говорил, что это дело опасное — выходить за порог, ибо стоит лишь отвлечься на минутку, дать волю ногам, и тогда удивишься оттого, где можешь оказаться впоследствии.

Скрежет кузнечиков в траве в такт с ее игривым шелестом на ветру гнал все мысли прочь из меня, заставляя мысленно замолчать и слушать. Когда ты слушаешь, ты ни о чем не думаешь, ведь так? Ибо боишься пропустить что-то важное. Вот и я боялся… боялся подумать о чем-либо, чтобы не спугнуть эту идиллию звуков природы. Это все равно, что играть на инструменте, и вдруг отвлечься и сбиться с ритма. Вливаться в него вновь приходится под стыд своего провала, который ожогом наносится на душу осуждающими глазами публики. А здесь хоть кричи, хоть не кричи, все это изливается в пустоту и растворяется в ночи. Далекие звезды, словно подмигивая мне оттуда, мерцали из-за краев небосвода, затягивая взор ввысь. Они живут в волшебном мире невесомости, где-то там, далеко от нас, смотря на весь наш мир, и видя каждого. Жаль лишь, что молчат они. Их нельзя ни о чем спросить, ибо они — наблюдатели миров, и те тайны, что они хранят, непостижимы нашим земным разумом.

Я на перевале Мулгора, иду вверх, в степи, встречая лишь порывистый ветер на своем пути. Холодно ли мне? Местами. Я остановился, сойдя с тракта, да спрятавшись за скалами неподалеку, чтобы разжечь костер и упразднить свой голод, урчание которого я более не мог терпеть. Собрав сухой травы, сухих опавших ветвей у одиноко стоящего дерева при дороге, я чиркнул огнивом, и разжег костер. Поначалу я лишь подкармливал его ненасытный разгоревшийся аппетит, пока не бросил ему поленья, которые он не смог бы прожевать так быстро. Вскоре пламя уравновесилось, стало податливым и ровным, и я принялся разделывать волков, которых нес все время на себе. Ветер обиженно свистел в верхушках скал, пытаясь хоть как-то достать меня в этом укромном местечке да поиграть, и завывал, словно пес, просящийся в тепло. Как тут уснешь, когда желудок требует бросить в него хоть что-нибудь? Он, как топка, как горн кузнеца, и если ты не будешь поддерживать в нем жар, она просто охладится и погаснет, медленно и печально, хватаясь за жизнь.

Как я разделывал туши, не имея ни ножа, ни кинжала? Нашел краеугольный камень и заточил его о скалу, вот как — так же, как и делается томагавк. Грубо выходило, конечно, и это не вышла работа хирурга по снятию шкуры, но я старался, как мог. В конце концов, этому нас тоже учили мастера — секретам выживания в дикой природе. Учили ставить ловушки на всякую дичь, даже оставляли на ночь нарочно, теряли нас в лесах, учили находить дорогу домой, по следам, приметам и так далее. Все эти знания я с радостью применю в своем путешествии.

Поджаривая мясо, я едва не сжег его, задумавшись над тем, а стоит ли нам жить в каньоне с Налани? Быть может, нас могли бы взять под свое крыло калдореи, в своих сказочных лесах? Отчего я так вдруг подумал? Да, кто его знает… Я ведь иду на север, а на севере — Ясеневые Леса. Интересно, как Налани к этому бы отнеслась? Мне ее не хватает. Здесь слишком одиноко и безмятежно для того, кто ищет компании и немного шума. Но я не ною. Это лишь первый день, а у меня их за спиною будет более десятка. Надеюсь поймать дикого кодо где-нибудь на равнине, дабы ускорить это путешествие, но, посмотрим, не изменит ли мне удача.

Жилы, шкура и кости пошли на сооружение некой авоськи, в которой я мог бы нести поджаренное мясо с собою. Пришлось попотеть, чтобы подготовить шкуру к этому, но все того стоило, этому нас тоже учили, хотя и более цивилизованными инструментами. Понемногу танцующее пламя костра превратило мое укрытие в затишный кемпинг, от которого можно было получать удовольствие, после того, как я поел и подкинул дров. Ночью было прохладно здесь, средь голых камней, хотя они меня и защищали от пронзающей длани ветра. Спать я не хотел и не мог, ибо весь график возвращения можно было бы выбросить после этого. Я планирую идти два дня, на третий отдыхать, пока не достигну оазиса. Меня все не покидают мысли, которые я не могу развеять по ветру долины Мулгор, или же затерять среди тысяч звезд на небосводе — мысли о том, что помимо гидры я встречу там того, кого даже провидцы не могут опознать. Интересно, каково это, - быть таким, как он? Стоит ли рассчитывать на него там, или же он каким-то образом с кентаврами заодно, или же вовсе сам по себе?

Спит утомленный дневными хлопотами мир, лишь только я не сплю, готовясь идти дальше. Погасив костер, я привязал авоську с едой к концу тотема, забросил его на плечо и пошел себе далее, вернувшись на тракт. Купол неба медленно вращается надо мною, но я этого практически не замечаю по звездам, лишь по Му’ша, что частенько стала теряться в проплывающих облаках.

Светать стало на глазах, буквально, когда показался край черной велюровой звездной мантии. Из-за нее пробилось тусклое ленивое зарево рассвета, вставая медленно, словно неуклюжий великан, из своей постели. Догорели звезды ближе к горизонту, и волна света дневного стремилась ввысь, разлиться по небосводу, дабы загасить остальные своим неумолимым прибоем. Мир вокруг просыпался вместе с поднявшимся вольным ветерком-мустангом, гуляющим этими равнинами, словно патриарх саванны. А я оставлял следы свои на протоптанной дороге, ни разу не оглянувшись назад. И, как только вспыхнул яркий рассвет, и око Матери Земли Ан’ше приподнялось краешком из-за горизонта, я увидел впереди темные, на фоне слепившего мне глаза восхода, очертания форта Таурахо. Сегодня здесь мимо проедут Авак и моя мама с группой охотников, направляющихся в далекий лес Фералас. Я очень хотел бы их увидеть хотя бы мельком, но не мог задерживаться.

Дойдя до форта, который уже давно отстроили после нападения Акири, чьи скелеты и чешуйки умиротворенно валяются под открытым небом, я развернулся по направлению на нокии (север), и пошел полями густой колыхающейся травы по пояс, что приятно щекотала тело. Ежели мои познания местности меня не подведут, то мне вовсе не стоит никуда сворачивать, идя прямо.

А прямо передо мною, куда оком не глянь, золотистыми колосками под восходящим солнцем переливались бархатом разнотравья степей, колышась, словно детки в колыбели, от прикосновения широкой, но заботливой, длани ветра. Диких зверей здесь хватает, но мне стоит быть осторожным, ибо я могу наткнуться на рапторов, которые в стайке не откажутся рискнуть полакомиться мною. Что ж, не буду сам себе портить путешествие, в котором стараюсь отдыхать душой, которая рвется к Налани. Это так тяжело — не видеть, и не слышать здесь никого. Иногда идешь и умоляешь, дабы хоть на миг попался какой-либо путник, чтобы перекинуться с ним словцом.

«Все эти дни в Кель’Таласе шли иначе. Подавленные горем кель’дораи отстраивали свое, некогда, как они считали, могущественное непобедимое королевство. Дат’Ремар никого у себя не принимал, но когда вернулась Сильвана, началась грандиозная кампания, в которой приняли участие солнечные друиды и друиды рун. Суть кампании не разглашалась сторонним лицам, и о ней Итахо услышал лишь из уст Сильваны непосредственно. Она сказала, что символы, которые она и ее отряд использовали в ловушках против троллей, нагнали хорошего страху на последних, оттого их используют как гравюру на рунических камнях, и поставят вокруг королевства, четко обозначив границы. Более того, маги королевства напитают их такой энергией арканы, что она позволит скрыть эти земли от взора Легиона из их потустороннего мира. Это позволит эльфам свободно пользоваться своей силой, не опасаясь за последствия. Так же Сильвана рассказала о том, что встретила Кросса в лесах, и передала Итахо его слова о том, что он более не вернется в королевство, а поедет дальше с Абраксом. Эта новость заставила Итахо изрядно понервничать, как мастера, ибо мысли его разбегались по светлым и темным углам судьбы своего ученика.

Пробоина в правом борту корабля Белорэ была частично заделана, дабы отбуксировать его на верфь, где он ждал своего ремонта, который, по словам капитана Дариэля, будет длиться еще как минимум неделю. Все это время маленькая Санария не находила себе места, каждую ночь оплакивая уход так полюбившегося ей Кросса. Итахо поддерживал ее, как мог, но он и не пытался заменить ей того, за кем скорбит ее маленькое сердечко.

Жизнь королевства медленно возвращалась в прежнее русло, но пелена скорби еще долго висела, и будет висеть вечной памятью о погибших, задевая верхушки высоких шпилей. Итахо лично участвовал, как покорный слуга, в возведение двух камней их множества на границе Темнолесья и Лесов Вечной Песни, под названием Фалитас и Шан’Дор. Зарядив их энергией, они тотчас приступили к своей работе, создав невидимую глазу пленку, которая всколыхнула воздух, прокатившись по королевству, словно дуновение ветерка.

Для Кросса это был всего первый день в пути на борту воздушного корабля, позже, как он узнал, называющего себя цеппелином «Свобода». По иронии судьбы такого названия, как раз-то он летел на его борту в неволе туда, куда скажет ему Абракс. Силы же упомянутого постепенно возвращались после магической атаки Вуду мастера Малакрасса, и он готов был к покорению троллей во Внутренних Землях, куда и держал курс. А вот Кроссу день ото дня по не непонятным причинам становилось хуже. Он сам лично считал это воздушной болезнью, дескать, таурены ведь не летают, ожидая, когда все это пройдет, и он привыкнет»

«Воспоминания Тарука»

Второй день зимы. На пути мне попалась одна из громовых ящериц степей, которую мне никак не удавалось обойти. Она давно заметила меня, и не спускала глаз, ожидая, что я на нее нападу. Ее разряд по мне из пасти означал бы мою отключку на несколько часов, чего мне страх как не хотелось. На всякий случай я снял боевой тотем, подставляя его перед собою, и крался в густой траве, надеясь обойти эту, чем-то разгневанную, ящерицу. Знаете, ящерица — это не подходящее описание, ибо предо мною в менее трех десятках шагов стоял настоящий динозавр размером со взрослого кодо.

И вот, казалось бы, я уже обошел ее, но не рисковал повернуться спиной, как вдруг вся ее пасть засверкала разрядом, и — бах! Я не знаю, каким чудом мне удалось избежать его, подставив под удар боевой тотем, но хвала Матери Земле за это! На тотеме остался выпаленный четкий ожог, после чего ящерица развернулась и ушла своей дорогой, оставив меня наедине с выскакивающим из груди сердцем. Невероятное везение заставило с облегчением пасть волнению с моих плеч, словно ноше всей жизни. Я ненадолго присел в траву, придя в себя, после чего с осторожностью продолжил свой путь, завтракая и обедая в основном на ходу.

Но это не был конец приключениям. Запах мяса, которое я нес с собою в авоське, привлекло незваных хищников, которые таки и собирались вокруг меня стаями, зажимая в кольцо. Мне не нравилось это, ибо среди них были не только саблезубцы, но и гиены, от которых пощады не жди. Я ускорил ход, но это не помогло, как вдруг внезапно из травы сбоку на меня набросилось несколько львиц, повиснув на боевом тотеме, который я тотчас вместе с ними сбросил на землю. Они ударились, но напали вновь. Опять повезло мне вовремя схватить это бревно, которое с размаху и ребра могло перемолоть в мелкий порошок. Отбив одну, вторую, третью львицу, я бросил сумку подле себя, но их было так много, что я не успевал отбиваться, получая ранения со всех сторон. Это было жаркое сражение… Но оно закончилось очень быстро — внезапно, практически. Переводя дух, я поставил тотем на землю, весь исцарапанный когтями, как и я, но, глянув под ноги, я авоськи со своей едой не нашел. «Чертовы падальщики! Ворюги!» —кричал я в себе, понимая, что придется заново искать себе еду. Хорошо, что я до этого поел, но до наступления ночи необходимо было бы поймать хоть какую-то дичь.

Пугало меня и то, что вокруг лишь голая равнина без единого камня, и я в ней плаваю, словно поплавок в озерце и наживка одновременно. За весь день до наступления темноты я никого не видел вокруг, хотя иногда что-то шуршало в густой траве, настораживая меня. Что самое интересное, так это то, что шелест этот не прекращался, и я решил выяснить, в чем тут подвох. Развернув густую траву, мимо меня мелькнул какой-то зверек, забежав в норку, возможно даже суслик, или еще кто, уж не знаю. Я обошел местность вокруг, зная уже, что вход в нору один не бывает, их обычно два, с одной и с другой стороны. Это заняло какое-то время, но зато потом я закрыл один выход, а сам вернулся к оставшемуся, и, используя свое огниво, натаскал травы и всего, что тлеет и испускает дым, подпалив все это затем. Вернувшись быстренько к закрытому выходу, я снова раскрыл его и стал ждать, став сбоку, да подняв тотем над собою, чтобы в нужный момент шваркнуть им по бедному существу. Понимаю, это жестоко, но здесь речь идет о выживании, и каких-либо поблажек, слез или других чувств лучше избежать.

У меня уже руки затекли, вот так держать это тяжелое бревно, но назад уже пути не было. И вот, как только я решил, что уже ничего не выйдет, из норки показался суслик, и, не успев сделать и шагу, на него обрушился весь вес моего тотема. Убедившись, что я попал, я загасил дым, но не больно-то было здесь чем полакомиться. Тушка-то маловата для меня — быка. А после удара, ее распластало по земле, сделав плоской. Кажется, я перестарался. Хорошо, что у меня осталась еще одна шкура со второго волка, и я вновь соорудил авоську, куда бросил этого суслика, повторяя ту же ошибку, но надеясь, что звери меня больше не найдут. Разводить костер было рано, ибо до ночи еще далеко, оттого придется поносить этого суслика с собою, да дразнить его запахом всю саванну.

На остальном видимом пути оставшегося дня мне попадались лишь змеи, которых я тоже ловил и забирал с собою, еще подтрунивая, что вернусь с модным поясом из степей. К ночи я нашел дерево, под которым и решил остановиться. Разведя костер, тотчас стало не так страшно, ибо ночи в саванне то еще удовольствие в компании голодных зверей. Свет от костра расползался не так далеко вокруг меня, теряясь в зарослях густой и сухой травы. Я расчистил себе местечко, натаскав сухого сена, на коем буду спать, да и чтобы огонь мимолетом не поджег тут ничего, да не устроил пожар.

Несмотря на то, что дни и ночи кажутся одинаковыми, в саванне каждый день и каждая ночь — разные, и ты благодаришь богов за то, что имеешь возможность увидеть рассвет нового дня. Вокруг темно, страшно, и мир не такой уж и сонный, ведя свой ночной образ жизни, издавая звуки, от которых у меня иногда мурашки по коже бегали. На дереве спать казалось самым безопасным, но оно не так велико, чтобы там как-то умоститься, отчего пришлось потесниться на земле. Страшно было и глаза закрыть, но я устал, и мне необходимо поспать. После, откровенно говоря, несытного ужина, я уперся спиною в холодный ствол дерева, подмостив травы, и, обняв самого себя руками, медленно уснул, оставив костер гореть, чтобы не замерзнуть.

Третий день зимы. Уже давно рассвело в саванне, но небеса стояли затянутыми густыми и гневными тучами, сулившие дождь. Медленно поднимался из догоревшего костра истлевший и измученный долгой ночью дымок. Загасив его окончательно, я собрался в дорогу, на голодный желудок, ибо все, что было у меня, я доел еще вчера, дабы хищники не пришли на запах. Снова два дня идти… За это время я надеюсь преодолеть овраг – русло пересохшей реки, что некогда текла сквозь степи, и заночевать уже перед самим оазисом. Если так и будет, то мое путешествие по продолжительности достигнет пяти дней всего.

Я шел обычным шагом сквозь густую траву, золотистая грива которой потеряла свой блеск из-за отсутствия солнца, и ветер был порывистым да гневным. Разнотравье клонилось в стороны под его натиском, и мне почти негде было здесь укрыться. То дерево, под которым я вчера заночевал, кажется, было единственным укрытием на всей этой голой равнине. Мои мысли все еще оставались у теплого костра, который я оставил позади, и все тело не желало идти дальше, в надвигающуюся грозу. Даже звери, в предчувствии непогоды, попрятались по своим укрытиям, и было довольно одиноко. Изредка я встречал небольшие стада зебр, бегущих прочь от надвигающегося шторма, видел, как вдалеке стая гиен разрывает пойманную добычу, бросая на меня мимолетные любопытствующие взгляды.

Ветер усиливался, выдувая из меня последнее тепло, и я продрог, покрывшись сиротами, как в народе говорят, не зная, куда себя деть. Что по левую, что по правую руку — один пейзаж. Бесконечное волнистое море густой и высокой травы. Мысли мои скукожились у теплого очага, где-то у сердца внутри, не желая посещать голову. Ветер был восточным, с океана, посему — довольно прохладным, но с этой стороны мне немного прикрывал лицо тотем, который я нес. Вокруг все почернело. Контрастность красок окружающей среды достигла своего пика, сливаясь с серым и яростным горизонтом. Уже слышны вдалеке раскаты грома. Шторм движется на крыльях восточного ветра, словно разгневанный правитель в своей колеснице.

Капля за каплей догнала меня стена дождя, затмив собою всю видимость вокруг. Холодным потоком гнева и скорби пролилась небесная благодать, от которой некуда было скрыться. Моя шерсть намокла вмиг, обветшав, словно лепестки кольчуги, глаза и лицо заливало водой, отчего я сбился с пути. Это было еще полбеды, ибо, когда раздалась неистовая волна грома, окатившая и небеса и прогремевшая по земле, я пригнулся. Яркое разветвленное древо молнии всплеском ударило из-за горизонта. Я часто слышал о том, что нельзя стоять посреди поля, когда сверкает молния, иначе она выберет тебя за твою дерзость. Поэтому, у меня не было выбора, я упал на спину в траву, положил свой тотем себе на грудь и до копыт, закрыл глаза и просто ждал, умоляя непогоду скорее обойти стороной. В траве нет ветра, он свистит поверху, минуя меня в ней, но вот дождь, неприятным холодом, падает отовсюду, повергая в дрожь и озноб.

Небесный гром продолжал раскатываться землетрясениями от края горизонта и до гор, сотрясая и сознание, и мир вокруг. Но, знаете, это ничего. Сквозь весь этот воображаемый нами гнев, природа несет нам обновление, несет новые силы для земли. Ныне весь мир застыл, широко распростерши руки манне небесной, в полном благословении стихий — в безмятежности. И гром пройдет, и молнии утихнут, и вновь из-за самых черных туч выглянет нежное солнышко, и жизнь продолжится. Я лежал и думал о Налани. Представлял ее рядом со мною, обнимающую меня, и согревающего теплом своей любви.

Дождь шел несколько часов, скрывшись темной пеленою за горизонтом, оставив нам вновь цветущий по-своему мир с хрустальными слезами на лепестках вокруг. Я встал, весь мокрый, и замерзший, но это ничего. Шерсть высохнет, роса испарится, но запах, его ни с чем не сравнить, он чище, чем совесть новорожденного, и пахнет сладко, очень сладко запахом сухой травы. Я полной грудью вдохнул обновленный мир в себя, оглянувшись вокруг, возложил тотем на плечи, и пошел себе дальше на север.

Тяжелые клубы серых облаков дали брешь, сквозь которую яркие лучи Ан'ше пали на долину, то здесь, затем там, словно это земля обетованная, благословленная светом во все еще темном и сыром мире. Это непревзойденно, словно дивное цветение возвышенных эмоций внутри тела, словно на тле души распустился красивый яркий цветок. Эти лучи с неба можно назвать лишь одним словосочетанием — «Проблески надежды», и это прекрасно. На фоне все еще укутывающих мир серых облаков, они светятся ярче всего, кажется, ярче солнца.

Погожий денек шел со мною в ногу до самой ночи. Никакой дичи вокруг. А есть очень хочется, ведь я даже не завтракал. Я просто обязан был пойти на риск, и поймать что-либо, дабы восстановить силы, но ничего не было вокруг, никого. Отчаявшись, я намеренно порезал ладонь о лист травы, сжал в кулак, и поднял над собою. Я шел вперед, разнося запах крови по ветру, оставляя лишь алые капли своей силы дорожкою позади. Мне нужны хищники. И кто же станет добычей, а кто охотником в этой ситуации? Долго шел, очень долго, уже начало вечереть и сверчки, раз за разом заводили приветственную симфонию, зазывая на сцену ночь и провожая закат.

Ах, а вот и они… Звуки жаждущих откусить от меня кусок голодных хищников. Они походят со всех сторон, и я сел, закрыл глаза, и стал слушать, приготовившись к нападению. Рыки… голодные… Они грызутся друг с другом, это, похоже, гиены, и они обступают меня, подходят все ближе и ближе. Я подаю раненную руку вперед. Воздух разносит запах моей крови, частички которой они жадно улавливают своими ноздрями. Смелее же, мои линчеватели… я жду вас, будучи лягушкой в пруду.

Их рычание доносилось уже совсем близко, и вдруг я прочувствовал момент нападения, и спохватился в тот же момент, когда на меня набросилось сразу три гиены. Ловко круговым ударом с тотемом в руках я разбросал их, и далее лишь отбивал мелкие набеги со всех сторон, обзаведшись даже глазами на затылке. Они ловко избегали моих ударов, но не убегали, все время выжидая и нападая исподтишка. Казалось, этому не будет конца, и понемногу их зубы распробовали мою шкуру на прочность вместе с одеждой. Уж и сам я был не рад тому, что все так получается, делая лишь взмах, и ударяя в пустое место, но не сдавался. В конце концов, на меня набросились несколько, и я повалили на землю. Единственное, что спасло меня, это мой тотем, который я подставил, как преграду к своему горлу на пути их острых зубов. Понимая, что вот он, мой шанс, я кувыркнулся, и мы поменялись ролями. Одна из гиен отбежала в сторону, а вторую я прижал тотемом к земле, упав на него всей своей силой и телом. Существо оказалось загнанным, прибитым этим бревном, и не могло дышать, а я давил все сильнее и сильнее, меняя руки, коими отмахивался от остальных. Этот момент казался мне целой вечностью. Пот градом катился с лица, но вскоре гиена испустила свой последний вздох. Я подхватил тотем, в неистовом рыке отгоняя остальных, но они не слишком-то пугались. Меня переполнила ярость выживания, захлестнув адреналином, в котором я, сломя голову, бросился вдогонку за одной из гиен. Убегая от меня, она и не оглядывалась, даже не подозревала, что я со всей своей силы брошу по ней тяжелый тотем. Как только он настиг ее, я услышал лишь отголосок писка от боли, после чего подбежал и забил зверя своими рогами, пронзив насквозь.

После этого, стая гиен бежала прочь, оставив меня, всего искусанного, злого и голодного, наедине со своим взбесившимся инстинктом и выскакивающим из груди сердцем. Мое дыхание… его мало было, чтобы схватить нужную порцию воздуха, и я упал рядом со своей жертвой, перевернувшись на спину. Краски вечера… что они значили теперь, когда весь я перепачкался в своей и чужой крови? Багрянец заката сиял на мне кровавым пятном, словно это я убиваю солнце сегодня, дабы возродилась луна. Я смотрю перед собою, не вижу ничего. Там, за каким-то неосязаемым стеклом — небо, а здесь — ничего, пустота в удушье, где воздуха всегда мало, и нет места для мыслей. Эта тонкая грань мира расслаивается на глазах, словно горизонт и гладь морская, наполняясь лишь барабанным стуком твоего сердца. Но она быстро пропадает, и эти миры вновь становятся единим целым, а ты, словно, просыпаешься, даже не ощущая течения времени, будто река, что текла всегда равниной, вдруг стала водопадом.

Переведя дух, я поднялся, понимая, что еще жив. Мастера говорили: «Раз тебе больно — радуйся, значит, ты еще жив, а ежели тебе уже не больно, бойся, ибо это конец». На мое удивление не сбежалась стая рапторов принять участие в этой бойне, и это хорошо, я бы не осилил их всех. Подхватив две не плохие туши себе на плечо, я подался дальше, но сперва оглянулся. В этой схватке я потерял ориентир, ибо, когда ты в степи, в бескрайней степи, словно в океане, что север, что юг, что все четыре направления кажутся тебе одинаковыми. Их черты и границы расплываются за горизонтами, которые держат тебя в своем безграничном плену свободы. Найдя место, где я сидел, выжидая нападения, я сориентировался, и, наконец, пустился в путь. Время подходило к ночи. Говорят, у ночи черное сердце, но ласковое, заботливое, хотя и коварное. Никогда не знаешь, какой сюрприз она тебе уготовит. Заколышет ли дланью ветерка, или же обрушится яростью природы, да хищников поверх, когда ты будешь спать.

Вдали я увидел едва отличимые очертания дерева посреди колосистого поля саванны, и возрадовался этому, словно приходу рассвета. Это означает, что мой путь длится ровно от древа до древа со вчерашнего дня… забавно, правда? Оно не защитит меня от хищников, не даст пищу, или же воду, и даже кров его мне не нужен, но я все равно ему рад, словно давнему другу.

Упав в исчезнувшей тени его кроны в ночи, мне более ничего не хотелось, ни есть, ни пить — ничего. Я так устал, что веки казались мне тяжелее тягот самого мира. Но необходимо было поесть, иначе завтра мои силы начнут иссякать. Оторвав свой ленивый зад от мягкой травки, я воспользовался тем, что давало мне это самое дерево — сухие ветки для костра. Наносив сухой травы, я чиркнул огнивом несколько раз, и понемногу, из мелкого дымка, вырастил костерчик. Жажда мучила меня страшно и невыносимо, но воды вокруг не было, кроме той, что пролил дождь сегодня, однако и луж не осталось от него нигде. Во рту все слиплось, будто смола на коре дерева, но я продолжал разделывать тушу, пока лишь одну, ибо она была достаточно большой.

Странные мысли посещали мою голову в этот самый момент. Когда я взглянул на свои руки, по локоть в крови, мне в глаза врезалось видение из прошлого — наша кампания с Кроссом в логово иглогривых на краю степей. Звуки этой чудовищной мясорубки отголосками пронзали мои уши, растекаясь холодными мурашками по коже. Вспоминаю ребят, которые погибли там… их улыбки и уверенность на лицах, еще до бойни, сидя в седле кодо. Мы с оставшимися рекрутами частенько бывали у них на капище, в Красных Скалах, навещая, и рассказывая о том, что с нами произошло. Однако, после смерти моего отца, капище перестало быть для меня местом, где царит полное спокойствие и умиротворение. Наоборот, я стал слышать эту пустую тишину, как душераздирающий крик, сжимающий своими леденящими лапами сердце. Смотря сквозь яркое танцующее пламя костра, я не раз видел в нем отголоски бушующей войны, угли которой все еще обжигали мне память. Это вызывало во мне небывалое смятение… но, почему я об этом думаю? И вдруг, мои мысли переключились на Налани. Как я скучаю по ней… ее лицо, ее улыбка. Не хватает мне ее здесь, рядом. Все, о чем лишь я могу помыслить, приносит в мою душу только грусть, даже самые теплые моменты.

Кусок в горло не лезет. Я давно поджарил кусочки мяса, давно разделал тушу, снял шкуру и оставил трофеи себе, но не могу есть. Еда потеряла свой вкус, став сухой, словно земля под палящим летним солнцем. «Я должен поесть», — заставлял я себя. Кусочки пищи, царапая горло, падали в поневоле в желудок, не принося никакого облегчения. Нечем запить, нечем протолкнуть это, хоть и сочное, мясо внутрь себя… тяжело. Что? Я начинаю ныть самому себе? Нет, просто я же здесь один, и даже, если я сотру руки до крови об это дерево, мне, думаете, станет легче? Я лишь силы потеряю, но ярость эта никуда не денется, или это не ярость? Я не знаю, что это. Беспомощность? Знаете, говорят, если тебе плохо, выйди в поле и кричи, оно помогает. Здесь, хоть разорвись, ори, тебя никто не услышит, кроме голодных хищников. Разве что, если они загрызут тебя, тогда станет легче? Никогда не понимал суть этого метода избавления от проблем. Кстати говоря, о проблемах… Эта ночка была тяжелой, ибо запах мяса таки привлек назойливых рапторов, которые тенями так и шныряли в густой траве, рыча то друг на друга, то в мою сторону. Кровь стыла в жилах от этого всякий раз, и мне пришлось стоять на страже с факелом, да отгонять их отсюда едва ли ни до самого утра…

«Четвертый день зимы»

Налани себе места не находила без Тарука в городе, вытоптав дорожку от своего жилья до края пика Охотников. Я пытался ей помогать, как мог сам, совмещая и труд на кузнице, и выслушивая бредни провидцев. По их словам, этот пресловутый отряд с комиссией должен будет явиться сегодня ночью. «Как это удобно, — подумал я, — под шумок вызволить Хулна в ночи». Вызволить? Ах, простите – украсть, - вот подходящее слово. Мы не видели ничего подозрительного при этом, как и форт Таурахо, отчего солдаты расслабились. А вот я ходил, как на иголках, чувствуя, что на них сидит и отец, вместо мягкого седла на кодо. Чувствуется мне, что что-то назревает. Провидцы тоже неспокойны. Они говорят, что за всем этим стоит кое-кто вполне реальный, из этого мира, из этого времени, но едва ли кому знакомый. Я уже, честно, устал от этих загадок, которые гасили все факелы, вносящие ясность в обстановку. Я спросил, может ли это быть Абракс, но они лишь развели руками, однако сказали, что этот кто-то весьма силен, и его невозможно выследить. Он, говорят, обладает даром скрываться от всевидящего взора Провидцев. Это что касается вполне земного преступника, который, по их словам, явится.

Накануне мы испытали странный феномен, едва видимый. Это произошло в ночь со второго на третий день зимы. Что это было мне тяжело ответить, но выглядело это как секундная помеха в реальности, словно я против своей воли моргнул, но на самом деле очи мои были раскрыты. Провидцы сказали, что это какой-то разрыв в реальности, который тотчас и залатался. На мой вопрос, могло ли сквозь щель при этом что-то проползти к нам, они ответили утвердительно, что все это неспроста. Провидцы называют это помехами, за ширму которых ни одна сила смертная пробраться не сможет. Я бы мог подумать, что это неведомый доселе враг, но, раз мы даже не знаем, что это такое то я уж теряюсь в догадках. Они сказали, что это выглядит, как «вмешательство извне». Что бы это значило?

Старик Хамут согласился пройти курс лечения своего кашля, ибо я потолковал с лекарем, который уже предрек ему погребение. Одного лишь его, как старика, не охватывали руки всеобщего волнения и нестабильности. Откровенно говоря, до одного места ему было то, отчего мы все здесь суетились. Это, как раздражало, так и заставляло восхищаться им, часто спрашивая советы с не обремененной тревогой головы. Одно скажу, что верить Хамуту и уповать на его честное слово, что он будет следовать указаниям лекаря и пить необходимые настойки, это себя не уважать вообще. Оттого-то я и прослежу за стариком, пока еще здесь.

С Налани было хуже. Она едва разговаривала, скучала по дому, но и не могла покинуть столицу, ибо обещала дождаться Тарука. Ее беспокойство вполне можно понять, отчего я пытался ее утешить, раз уж я здесь «за старшего». Ее не интересовала эта комиссия, хотя и слушала она всякий раз внимательно, ибо эта беда касается нас всех. И вот, под вечер, закончив работу у Хамута в кузнице, я отправился к Налани, чтобы поговорить.

Поспрашивав, где она, и видел ли кто ее, я выяснил, что она в гостином доме на третьей террасе. Обычно, там собираются любители покурить знаменитую племенную трубку мира. Я нашел ее на втором этаже:

— Эй, привет, - поздоровался я, поднимаясь к ней по ступеням.

— Кафорд? Здравствуй, - приподняла она голову, подарив мне взгляд с интересом.

— Не помешаю? Я как раз закончил помогать старику в кузнице, и подумал, что тебе пригодилась бы компания, - сел я с ней рядом.

— Не помешаешь, конечно. Я просто…

— Я знаю. Все будет хорошо. Не волнуйся ты так.

— Я не могу заставить себя перестать волноваться о нем. Просто не могу, - помотала она головой. – Все время думаю о нем…

— Прекрасно тебя понимаю. Я тоже все время думаю о Кроссе… Где он там, все ли с ним хорошо… И самое главное – когда же он вернется к нам домой? Но, знаешь что? Я однажды осознал, что все эти переживания не приводят ни к чему, кроме как к потери собственных сил, сна, и уверенности в себе. Я не забыл братишку… он всегда в моих мыслях, но… не нужно заниматься саморазрушением. Это привлекает лишь скверные мысли и неприятности. Понимаешь, о чем я?

— Ты… действительно, так считаешь? – кажется, достучался я до нее.

— Конечно! Просто расслабься, развейся, и спокойно дождись его возвращения. Нет смысла изматываться, когда ты все равно ничего поделать не можешь. Но это и не означает, что ты его вовсе выбрасываешь из головы…

— Я поняла, Кафорд. Овачи. Может, мне просто нужно было выговориться, или…

— …Или нужна была компания, - улыбнулся я. – Может, прогуляемся?

— С радостью! – расцвела она, подобно мироцвету тотчас.

— Ты уже немного ознакомилась с городом, не так ли? – встали мы, и отправились на свежий воздух.

— Ага, - кивнула она. – Куда крупнее нашего поста в каньоне, но все ясно и понятно. Главное – не запутаться в подвесных мостах.

— О, это уж точно! Вспоминаю свой первый раз, когда я прибыл в столицу, хех, - сразу же заулыбался и я.

— Расскажи. Я с удовольствием послушаю.

Я очень рад, что ей пригодилась моя компания, и что я могу развеять эти серые тучи в ее мыслях. Кто-то сказал мне однажды, что нет смысла переживать по какому-либо поводу, если ты не имеешь власти что-то изменить. Оставь то, что не в твоих силах изменить или как-то на это повлиять. Нельзя беспокоиться о всех проблемах мира, ибо забудешь радоваться тому, что вокруг тебя. У каждого – своя жизнь, и мы должны заботиться о тех, кто нас окружает: о любимых, родных и близких, и об односельчанах.

Мы прошлись городом, подышали воздухом, и я предложил поужинать вместе в таверне на первой террасе. Нет-нет, ничего такого, просто совместный ужин, и все. Едва мы с ней на порог зашли да осмотрелись в поисках свободного места, как один из провидцев, подкравшийся сзади, попросил нас найти мастеров и срочно явиться на пик Духов:

— Прошу вас. Баратрум велел передать, что дело срочное, - тотчас удалился он назад, на пик Духов.

— Ох, прости, Налани… - повесил я нос, ибо ужин отменяется.

— Ничего страшного. Если ты не против, я могла бы пойти с тобой, - как-то робко это у нее вышло… не понимаю, почему.

— Нисколько. Пойдем тогда.

Слова провидца звучали неровным напряженным тоном, отчего и мы обеспокоились. Не знаю, что стряслось, но мы нашли Хруока и Архоса, как нам было велено, и прибыли с ними на пик, как можно скорее. Под пеленою заката будто бы скрывалось нечто зловещее, и это отражалось в озабоченных глазах провидцев. Интересно, что стряслось? Хруок и Архос тоже уловили это волнение в воздухе, отчего сразу перешли к делу:

— Что стряслось? — спросил Хруок.

— Овачи, что так быстро прибыли. На нас надвигается серьезный шторм с востока. К сожалению, он достигнет столицы, хотим мы того, или нет. Мы постараемся умилостивить сестру Погоду, но, на всякий случай, прошу, оповестите жителей города об этом, и пусть они укроются частично в Пещерах Видений, частично внутри склада, что на второй террасе.

— Все настолько серьезно? – развел я руками.

— Боюсь, что да, Кафорд, - прозвучало это весьма убедительно из уст Баратрума.

— Не будем терять времени! – рявкнул Хруок, призывая к незамедлительным действиям.

— Разделимся, - предложил Архос. – Я подключу всех к этому.

— Будьте осторожны, и берегите себя, - молвил провидец.

— Встречаемся у Хулна в пещерах? – спросила Налани.

— И вы тоже, берегите себя, — молвил я. — Встретимся у Хулна.

— Эй, а что насчет той делегации? – внезапно молвил Хруок.

— Боюсь, что их таки застанет этот ураган, но… мы позаботимся о них, о городе, и о Хулне, - уверенно ответил Баратрум.

— Хорошо. Пусть хранит нас всех Мать Земля, — пожелал я всем нам.

Было ли нам страшно? Возможно, кому-то из нас и было страшно, однако не настолько, чтобы поджать хвосты и содрогнуться в коленках. Мы переживали всякое, оттого и каприз сестры Погоды переживем. Я предупредил форт Таурахо о том, что когда делегация проедет их и достигнет Мулгора, они не должны покинуть его вместе с вождем. Поэтому, там их будет ждать целый отряд, в силах и целесообразности которого, как и в безопасности, я не сомневался. Я уверен, что это не более, чем мера предосторожности от моего лица, но как именно это отразится на общем состоянии дел в племени – покамест не знаю. Хорошо, допустим, они подумают, что мы удерживаем Хулна здесь силой… допустим. Но, ежели они каким-то образом захотят вызволить вождя из этих, так называемых, оков, то, выходит, что в таком случае закон нарушают они? А может это мы себе тут накрутили невесть чего? Ладно, сейчас не время для этого…

Мастера рванули из шатра так, словно на битву опаздывали. Мы с Налани вышли следом за ними, обратив взор вдаль, очертания которой терялись на тле наступающей ночи. Ползущая в нашу сторону стена облаков, покрывающаяся молниями, уже застилала горизонт на востоке. Ветер в нашу сторону… не знаю, сколько у нас времени, но стоит поторопиться.

— Это… тот самый шторм? — дрожащим голосом спросила Налани.

— Видимо, да, - кивнул я головой, ответив спокойным тоном.

— Что с нами будет? — взглянула она на меня глазами, молящими о спасении.

— Ах, не волнуйся. Мы же дети Матери Земли, оттого должны стоять уверенно и твердо, - уверенно заявил я, ударив себя в грудь.

— А что думаешь по поводу вождя и той делегации?

— Честно? Мы не можем, ни держать Хулна здесь более, но и не можем позволить ему покинуть столицу. Но кое-что меня грызет… Налани, — повернул я ее к себе лицом, — я не знаю, что произойдет, но как только Тарук вернется, убегайте с ним подальше от столицы и затаитесь где-нибудь.

— Кафорд… ты меня пугаешь…

— Мулгор более не в безопасности, как и окрестности. Хулн соберет все племена и настроит против нас. Я не смогу тебя защитить. Мне нужно будет найти отца и вместе с ним бежать на север…

— На север?

— К калдореям. Они защитят нас, как уже делали это. Я не смею пока возлагать все на плечи Тиранды, но возможно и такое, что мы никогда не вернемся более в родные края.

— Что ты говоришь, Кафорд? — ужаснулась она.

— Хулн просто так не может заставить племена осадить столицу и вернуть власть. Устроит шоу для видимости. Ему нужны кодо отпущения, как мы с отцом, и Хамуул — те, кто пошли против него.

— Но, он ведь не прав… И все было совсем не так!

— Зхи (да), только он этого не видит. Что-то ослепило его. Мне кажется, Баратрум прав, Хулна подговорил тот загадочный тип или еще кто, но это так. Он настолько уверен в заговоре вокруг него, что теперь уже поздно мыть ему глаза.

— Не верю, что все это происходит…

— Как и я, Налани. Уж не знаю теперь, верным ли было мое инициативное решение позвать на помощь калдореев, не советуясь предварительно с Хулном… Но я и не ожидал, что все так обернется. Я думал, он обрадуется, как и все мы. Что там у него в голове – кодо его знают, - развел я руками. – Ладно, пора приниматься за работу. Удачи, Налани. Встретимся опосля в убежище.

— Хорошо, будь осторожен, — тотчас побежала она в одну сторону, а я – в другую.

Мы часто натыкались друг на друга на разных террасах, так как произвели эффект снежного кома, и все шло по нарастанию. Каждый осведомленный житель города предупреждал другого, а тот – другого, и так вскоре все зашевелились, начиная заполнять потенциальные убежища в городе. Мы велели брать лишь самое необходимое, включая провиант и вещи. Время еще было, но нужно было торопиться, и помогать тем, кто нуждался в помощи, как например старикам. Молодняк сам о себе позаботится.

Весь город превратился в два потока: один шел в Пещеру Видений на пике Духов, второй – на склад на второй террасе. Он вытесан прямо внутри возвышенности, на которой стоит вся третья терраса, и представляет собою серию пещер, где мы храним еду, ибо место прохладное. Подгоняя граждан, я решил метнуться на первую террасу, и глянуть, не ослушался ли Хамут приказа об общем сборе в убежищах. И не зря, черт побери! Как сердцем чувствовал:

— Хамут?! – возмутился я, увидав, что он едва ли ни все свое жилище решил с собою упаковать. – Какого черта ты делаешь? – подскочил я к нему, тянущему два огромных кожаных мешка, набитых невесть чем.

— О, Кафорд! Кхе! Ну-ка, помоги мне, парень!

— Что это все такое? – развел я руками в гневе.

— Сказано брать все необходимое! Вот я и взял, кхе!

— Не имелось в виду абсолютно все, что у тебя есть, черт возьми!

— Это все мне нужно! – настоял он. – Будешь и дальше столбом стоять, или поможешь все-таки? Кхе!

— Гр-р-р! – рассердился я, хватившись за мешки.

Проклятье! Он туда, что – наковальню свою упаковал, что ли? Звенит так, будто это… постойте, я знаю этот звук. Это все его инструменты и железяки! Интересно, он еды-то какой-то захватил, или будет обухи своего кузнечного молота облизывать? Ладно, черт с ним. Я потащил все на своем горбу на вторую террасу, на склад.

Раскаты надвигающегося грома слышны все ближе и ближе, неистово сотрясая спокойную ночную гладь, да вбиваясь гвоздями в ритм наших сердец. Хамут в безопасности, и мы провожаем последних горожан в укрытия. Налани с Архосом и другими прочесывают террасы и пики, проверяя не остался ли кто, несмотря на предупреждения, в родном типи. Мы усилили стражу на пике Духов, как и договаривались, но все еще не знали, что будем делать, когда комиссия увидит Хулна и захочет его забрать, посчитав наши действия неправомерными. К ним выйдет Баратрум, как лицо его временно заменяющее, и придется нам растолковать, почто это мы сместили вождя без ведома и согласия остальных племен. Они так сильно спешат в столицу – узнать, как там Хулн, что не беспокоятся о собственной безопасности. А если б эта непогода застала их в дороге? Делают из мухи кодо, если честно…

Темные облака гнали перед собою бегущий прочь ветер, и он прятался за пики города, будто испуганный кодо. В воздухе запахло дождем. Все в укрытиях, хвала Матери Земле, и мы со всей уверенностью ждем удара стихии. Хулн ведет себя тихо. Спросил, разве что, о том, что происходит у стражников. Я стараюсь не попадаться ему на глаза, чтоб не провоцировать, отчего стою практически на выходе из пещеры. Стоит невероятный гомон – народ, собравшийся здесь, обсуждает что-то друг с другом, как вдруг:

— Кафорд… - ах, это Налани. – Все хорошо?

— М-м? – обернулся я к ней. – Зхи, все в порядке. Ожидание неминуемого… это напряжение – невыносимо.

— Ветер усиливается… Снаружи аж койотом воет, - огляделась она.

Внезапно нам сообщили о том, что трое тауренов прибыли к подъемнику и вскоре прибудут в город. Я с мастерами отправился им навстречу, как приветственная команда. Провидцы шныряли всюду, расставляя тотемы по периметру пиков, и заговаривали их на умиротворение сил природы. Видел, что они даже оставляли подношения… Барабанщики, находящиеся с нами в Пещере Видений, и на складе, на второй террасе, начали отбивать медленные ритмы. Они вливались в один общий, и вскоре стали звучать синхронно, одновременно доносясь с разных сторон. Успокаивающий ритм…

Раскаты грома сотрясают, и небеса, и твердь земную. Кажется, что сотрясается весь мир… Мы достигли первой террасы. Из-за того, что она стоит ниже второй и третьей, которые буквально закрывают ее собою, здесь все еще было сравнительно затишно. По мере того, как подъемник поднимался все выше и выше, я хотел, чтобы время в данный момент взяло и остановилось.

Буквально перед прибытием комиссии, к нам присоединился и Баратрум с несколькими провидцами. Все приготовления были завершены.

— А, Баратрум, рад вас вновь видеть. Мы готовы? – спросил я.

— Готовы, - кивнул он уверенно. – Позвольте мне заняться нашими гостями.

— С удовольствием, - сказал Хруок.

— А вот и комиссия, — молвил мастер Архос.

Наши взгляды пали вперед, на поднявшийся подъемник с тремя тауренами в кабине. За нашими спинами, на общем фоне, лишь тьма и молнии, которые разбегаются по ней, словно вены, вспыхивая всякий раз, как по ним бежит энергия. Странные чувства внутри… словно в предвкушении чего-то. Не могу сказать, что это нервишки, нет… это нечто щекочущее внутри этого самого момента. Что ж, покончим с этим.

Три фигуры, лица которых скрывали капюшоны их мантий, шагнули вперед, и уверенно приближались к нам. Ничего не могу сказать о ком-либо из них, ни хорошего, ни плохого. Вперед вышел Баратрум, велев нам пока помалкивать.

— Приветствую вас, путники с дальней дороги. Вы наверняка устали, не желаете ли сначала отдохнуть? — более чем вежливо поприветствовал он их.

— Наше почтение, провидец Баратрум, — уклонились они. — Вы же знаете, зачем мы здесь, не так ли? Отчего же тянуть кодо за хвост?

— Мы пришли убедиться в том, что с вождем Хулном все в порядке. Донесение о его смещении после большой битвы в степях показалось весьма странным не только нам, но и другим племенам, — обратился другой, слева.

— Отчего мы хотели бы избежать неприятностей настолько, насколько это возможно, ежели вы нас понимаете, — тотчас вклинился и тот, что справа.

— Разумеется, — ответил Баратрум. — Прошу следовать за моим хвостом, в Пещеры Видений, где мы все с вами обсудим, — пригласил он их за собой.

— Хорошо, что вы успели вовремя – до того, как буря налетит на нас, - молвил я, дабы поддержать разговор.

Это так похоже на Угрюмый Тотем. Все эти трое тауренов имеют черный окрас шерсти, как и тот мрак, что надвигается на нас. Нет, не поймите не правильно, я не имею ничего против, ни черного окраса шерсти, ни племени Угрюмого Тотема. Возможно, это было не самое удачное сравнение с моей стороны… Этот чудовищный шторм их вовсе не пугал и не беспокоил, как видно. Дорогою они задавали множество компрометирующих и дерзких вопросов. Тень подозрения падали едва ли ни на все, что мы тут делаем. Странно, как это они еще не обвинили меня с отцом в попытке захвата власти напрямую. Я чувствовал, что болтовня и объяснения их мало интересуют, более того, один из них казался мне подозрительным, когда тот намекнул на то, не военный ли это переворот власти. Тут-то мои уши и навострились. Я был готов к этому, но боялся, что не удержу себя в руках, когда посыплются выдуманные обвинения. Не было возможности обмолвиться словцом с провидцем, дабы узнать у него, почуял ли он, кто из этих троих мошенник, так сказать.

Непогода надвигалась, и ветер усиливался, не предвещая ничего хорошего. Последними в пещеры вбежали ребята, работающие на подъемнике. Перед комиссией мы вели себя естественно, ведь нам, по сути, и скрывать-то было нечего. Зайдя в Пещеры Видений, Баратрум провел нас в дальний уголок, и рассадил нас по местам, начиная пояснять ситуацию. Пещеры ведь занимают почти всю площадь пика Духов, оттого места там было предостаточно, дабы скрыться от лишних ушей. Горожане, конечно же, с любопытством поглядывали в нашу сторону, но Баратрум говорил так, чтоб слышано было лишь нам.

Комиссия внимательно слушала от начала и до конца, не перебивая, даже не обращая внимания на бушующую непогоду, что выла за пределами типи. Их спокойствие настораживало всех нас, а у меня уже не хватало терпения. Баратрум, рассказав, как все было, предупредил, что им придется остаться в столице какое-то время, пока непогода не утихнет. Но он ни слова не сказал им о том, что они все же приехали, несмотря на то, что видели этот шторм. Я к тому, что такая буря была бы заметна еще в Таурахо. Отчего бы не остаться в форте и спокойно переждать ее там? Смельчаки? Или так боялись, что мы тут Хулна до смерти забьем батогами? А вдруг они как раз таки под шумок этой непогоды явились сюда? Или это просто совпадение? Пусть я окажусь не прав… Кто его знает… Может, это будет не более, чем простая формальность, да и все, а то я тут себе уже сгустил краски.

Выслушав историю из уст провидца, они возжелали услышать теперь историю из уст самого Хулна, и попросили их провести к нему. Что ж, мы охотно согласились, и провели их в конец пещеры, где вождь как раз медитировал в компании нескольких провидцев. Охрана подле Хулна насторожила наших гостей, но мы пояснили им состояние, в котором перебывает вождь с тех самых пор, и они лишь промолчали. Странно все это, но теперь я хоть был уверен, что никуда с пещеры они не денутся. Оружия у них нет, и это меня ошеломило. В наше время без оружия не выходишь за порог, а они преодолели такой путь с топей аж сюда, и никто не пытался на них напасть? А вдруг они какие-то колдуны? Не нравятся они мне, но ничего им сделать мы не можем.

Увидав, наконец, Хулна, они замерли, словно в благоговение перед Создателем. Уклонившись ему, сидящему к ним спиною, они поздоровались, после чего вождь поднялся, и приветствовал их:

— Добро пожаловать в Утес Ярости Грома, господа, — обернулся он. — Вижу, племя Угрюмого Тотема все еще верно своему вождю. Рад вас видеть, — молвил он, сделав несколько шагов вперед.

— С вами все в порядке, вождь? — спросил один из них. — Поясните нам ваше смещение с должности.

— Что тут пояснять… — покивал Хулн головою. — Это мятеж, разве не очевидно? — развел он затем руками. Странно, что не взглянул при этом на меня…

— Ложь! — возмутился я.

— Кафорд, не встревай, — отпихнул меня Баратрум.

— Господа, могу я просить вас покинуть нас ненадолго? — спросил один из комиссии, сняв капюшон.

— Чтоб было удобнее похитить его?! — вновь выступил я.

— Кафорд, со мной, на минутку, — подхватил меня Хруок, отведя подальше.

Да, я был в ярости, заслышав эти чертовы запросы, ибо это вопиющее безобразие. Хулн играл на публику, делая из себя, то ли мученика, то ли пленного, но все слаживалось не в нашу пользу.

— Что ты делаешь? — вытолкал меня мастер к выходу пещеры.

— А разве не видно? Стоит оставить их там одних, как что-то произойдет! Я вообще не понимаю, зачем вся эта шарада… — яростно раскинул я руками.

— Они могут и не взять его с собою, а если возьмут — мы не смеем им перечить! Ясно тебе?

— Так нужно было тогда сразу отдать им Хулна и все! — ткнул я в него пальцем.

— Это не тебе решать! — оттолкнул он меня.

— А кому, тебе?! — выкрикнул я ему прямо в лицо.

Он оттолкнул меня снова, пригрозив не лезть и оставаться здесь. Черт побери, я что, единственный здравомыслящий таурен здесь? Зачем вся эта игра, когда можно было ее и не устраивать? Обиженный, злой и непонятый, я остался ждать снаружи, велев страже глаз не спускать с пещеры, даже, если этот шторм снесет нам весь город.

А шторм вот-вот будет над нами, расползаясь небесной полосой от края до края. Яростные молнии огненными древами срывались с черной пелены, ударяя в землю, озаряя пространство вокруг, разгоняя воздух. Теперь, когда он подошел ближе, я вижу, как он наползает, нависая подобно зловещей фигуре. Время вокруг остановилось. Ты не можешь думать ни о чем, кроме того, что надвигается. Раскаты грома и сверкание молний внутри него проливают мало света в озлобленный мрак, обрамляя лишь очертания облаков. Запаха дождя так силен… вот-вот небеса разразятся ливнем. Лишь ветер воет, разрывая все вокруг, лишь гром сметает границы неба и земли, расстилаясь волнистым полотном.

Я здесь, снаружи, ничего не слышал, кроме свиста ветра в ушах. О чем там говорили в пещере, мне неведомо, но вскоре оба мастера вышли ко мне, а за ними и провидец Баратрум. Приходилось кричать друг другу на ухо, чтобы что-то слышать. Провидец молвил нам, что один из членов комиссии приверженец «темного пути», так сказать, но кто именно, не мог определить из-за того, что в пещерах собралось уж слишком много народу. Я бы сказал, что нужно схватить всех троих, и устроить допрос с пристрастием, но это говорили во мне эмоции, а не здравый смысл. Раз Баратрум здесь, то провидцев тоже попросили удалиться, дабы они не мешали диалогу. Вот это настораживает еще больше. Если б не эта непогода, мы бы говорили сейчас в куда более располагающей к нормальному диалогу атмосфере – внутри теплого шатра провидцев.

— Что там происходит?! — спросил я Баратрума.

— Хулн рассказывает им о том, что с ним произошло! — криком ответил мне Баратрум. — Боюсь, этот разговор не в нашу пользу, ибо он пользуется авторитетом, куда большим, чем я!

— А еще что?!

— Они полагают, что мы оказываем давление на вождя, отчего он не может говорить прямо и открыто. Поэтому они попросили и нас покинуть их… Кто знает, может, они предложат ему на время покинуть столицу! И мы не смеем им перечить, иначе сам знаешь, что будет!

— Проклятье! — сжав руки в кулаки, — А что нам делать?!

— Мы все равно остаемся здесь! — уверенно заявил Хруок.

— Разумеется! – поддержал я его. – А мы можем в случае, ежели Хулн отправится с ними, надавить на племя Угрюмого Тотема, дескать, они подбили его на этот шаг?

— Можем, разумеется! Ежели ты хочешь посеять семена раздора между нами и этим племенем, то – можем, - намекнул Баратрум.

— Но это все игра в одну сторону, черт побери! Мы вообще бессильны, что ли? А как же моя честь, и честь моего отца?

— Это все должно решиться само, Кафорд! Не подливай масла в этот костер. Хулн сам все сделает!

— Гр-р-р! – рассердился я, сжав руки в кулаки.

Меня изрядно выводил из себя тот факт, что нам есть, что сказать в этом случае, но это не имеет, и веса, ни смысла, в этой ситуации. Черт, пусть тогда забирают Хулна и проваливают с ним куда хотят, но не смеют при этом обвинять, ни меня, и отца, ни Хамуула, в том, что мы пытались захватить власть. Были бы они там, с нами, в Таурахо, когда мы сражались с силитидами и Акири, готовясь отдать свои жизни, то не говорили бы такого. Не позови я калдореев, ни явись Таранда с войском вовремя, то от нас остались бы рожки да ножки! Если б мне представился еще один шанс, как Хамуулу в тот день, стукнуть Хулна по его глупой башке, то я бы его не упустил.

К чему вообще мы тут тогда все это обсуждаем? Приехали они, увидели, что с Хулном все в порядке, ну и?.. Дальше-то что? Ладно, успокойся ты, Кафорд. Возьми себя в руки. Что-то ты совсем разошелся… Сосредоточься лучше на том подозрительном типе, который находится в комиссии. К черту Хулна с его паранойей. По большому счету, если он и поедет с ними, то это ничего не меняет в целом. Это даже не меняет того факта, что после этого всего нам с отцом лучше будет на время уехать из племени к калдореям. Зхи, пока Хулн не остынет, и не восстановит свой здравый смысл. Хех, пока не поймет, что был не прав? Этого, боюсь, придется ждать довольно долго…

Внезапно, все в пещере резко ахнули, и начали звать нас. Что еще там могло произойти? Забежав внутрь, мы не нашли, ни комиссию, ни Хулна, лишь стражников, пытающихся собраться с мыслями. Он покинул нас все же… но как? Ясное дело, что мимо нас они бы не прошли, но… их ведь никто силой и не удерживал. Следовательно, они что, испарились? Этакое возможно? От злости на всю эту мистику вперемешку с колдовством я готов был содрать руки, копыта и зубы о стены пещеры.

— Что, черт побери, произошло? Где они все? — спросил я все же.

— После того, как Хулн договорил, они достали из карманов какие-то руны… — молвил стражник. — Мы попытались их остановить, но не смогли. Они использовали эти руны, и исчезли.

— Все ясно… руны телепортации, — опустил голову Баратрум.

— Теле… что? — переспросил я.

— Телепортация — перенесение кого-то из одного места в другое, — молвил мне Баратрум. — Эти руны были долгое время под вопросом, но не были запрещены. Странно, что Угрюмый Тотем прибегнул к ним. Зачем?

— И вы, как всегда, обо всем знали, не так ли? — саркастично развел я руками.

— Эти знания перешли нам от калдореев, а им, от драконов. Немногие умеют сделать этакую руну правильно, чтобы она работала, как следует, и не потеряла части тех, кого переносит по дороге. Но их всегда две… одна связана с другой. Так и происходит процесс перемещения.

— Вы сможете их отследить? — спросил мастер Хруок.

— Мы постараемся, — ответил Баратрум.

— А-аргх! Гр-р-р! — яростно кричал я, стесывая руки о стены.

— Кафорд, что ты творишь? Держи себя в руках, — подхватил меня Архос, оттащив назад.

— Ненавижу… ненавижу! — неистово кричал я. — Всю эту магию… будь она проклята!

Хруок зарядил мне хорошую оплеуху, после которой я немного пришел в себя. Что теперь делать? Никто не знал. Единственное, что мы могли, это собраться в шатре провидцев после того, как буря стихнет, и послушать, что они скажут. Я лично надеялся услышать нечто вразумительное, что поможет мне понять, что происходит, раз уж мы все в это втянуты. Мы так ничего и не сделали… а что мы могли? Мы и не знали о том, что у них есть эти руны. Надо было обшарить их. Почему я не догадался? Но, Баратрум же ясно дал понять, что трогать их нельзя. Во всяком случае, теперь это уже не важно. Что толку тревожить это прошлое, которое уже свершилось. Значит, Хулн посчитал, что здесь он в заключении, якобы, и оттого принял их предложение? Ну, хорошо, ладно… но что ж они тогда с нами не посоветовались в таком случае? Просто взяли и попросту похитили Хулна, а еще нас считают злодеями…

Буря накрыла город. Порывы ветра были такой силы, что срывали целые типи и строения с мест. Мы видели, как предметы быта пролетали в воздухе, исчезая за пределами пика, падая вниз. Ох, представляю, какая разруха будет стоять после этого урагана. У нас будет много работы. Наконец, спустя этой долгой и затянувшейся прелюдии, пошел дождь. Не просто дождь, а настоящий ливень! Стена воды прям!

— Кафорд… - подошла ко мне Налани. – Что теперь будет?

Я стоял под козырьком пещеры, протягивая руку к дождю, будто просил его забрать меня отсюда с собою. Что ей ответить? Хотел бы я знать. Для остальных – все остается, как и прежде, а вот для нас с отцом…

— Вам ничего не грозило и не грозит, - ответил я. – Помнишь, что я тебе говорил ранее?

— Помню… Но я надеялась, что все решится иначе…

— Уже что сделано, то сделано. В принципе, мне стоило быть готовым к этому.

— Может, он вернется уже образумившим? Кто знает, куда и зачем они его отсюда забрали, верно?

— Боюсь, как бы ни было наоборот, Налани. Во всяком случае, оставаться здесь и проверять это, я не намерен.

Нас с отцом так легко обвинить во всех бедах мира. И спустить всех до единого псов войны следом, ага. А что? Еще и Хамуула в это втянули! Попросили калдореев прийти и помочь сместить Хулна, хех. Нет, со стороны, не разбираясь в деталях, это выглядит именно так!

Вскоре непогода стала понемногу стихать и успокаиваться, хвала Матери Земле. Стена дождя смиловалась над нами, как и неистовый воющий ветер. Постепенно черная пелена облаков расползлась небом в сторону запада, и народ начал выходить из убежищ. Вышли и мы. В городе царит полная разруха. Вижу это аж отсюда. Шатер провидцев уцелел, и, в принципе, на данном пике все выглядит неплохо. Первая терраса тоже в более-менее хорошем состоянии – все целое, кроме разве что мельницы. Ее ветряк сорвало. Интересно, что там, на остальных террасах города?

— Кафорд, - поймал меня в толпе Баратрум. – Пройдем со мной в наш шатер на пару слов…

— Хорошо, - кивнул я.

Налани оглянулась, где же я там пропал, и я махнул ей идти, потому, что не знаю, насколько задержусь у провидцев. Уверен, народ поможет друг другу. Пройдя внутрь, провидцы расселись по местам, да и я сел напротив. Они тотчас привели все в порядок – все, что слетело с полок, расставили обратно по местам, и разожгли костер, дабы вскипятить воду. Снова будем пить чай? Ну, что ж…

Спустя какое-то время в шатре стало вновь тепло и уютно. Всем раздали свой фирменный чай, от которого приятно пахло зверобоем, мятой, черникой и еще чем-то, точно не скажу, по вкусу напоминает ежевику. Странное послевкусие, и легкий мотив вереска. Успокаивает нервы. Никогда бы не подумал, что снова буду пить этот самый чай. Навеивает воспоминания.

— М-м, это прям напоминает мне тот день… - молвил я.

— …Когда ты впервые пришел к нам? – догадался Баратрум.

— Ага. Столько времени прошло… Ох, ладно, почто я здесь? – перешел я к делу.

— По поводу вас с Аваком… Чувствую, ты уже все решил. Я поддерживаю это твое решение, Кафорд.

— Здесь даже и думать не о чем, Баратрум. А что насчет вас?

— Нам ничего не угрожает, как провидцам, ибо без нас, никто не утвердит его на пост вождя по обычаям. Под его гнев попадете вы с отцом, и, вероятно, Хамуул. И ты это понимаешь.

— Ну, друиду-то он ничего не сделает, а вот нам… — задумался я, — Хех, не думал, что так скоро придется покинуть столицу навсегда.

— Вопрос в другом. Что будет делать Кросс, когда вернется домой. Чью сторону выберет он…

— А вы не знаете?

— Ва (нет). Но, полагаю, к тому времени все это уже как-то решится.

— Вы хоть попытаетесь как-то себя защитить в этой ситуации? — спросил я далее.

— Ты намекаешь на то, чтобы мы заявили о похищении Хулна членами племени Угрюмого Тотема? А что это даст, по сути, Кафорд? Они, наверняка, скажут, что действовали по личным соображениям и обстоятельствам, и что это было волеизъявление самого Хулна – отправиться с ними, — ответил Баратрум.

— Но хоть что-то вы можете сделать, чтобы оправдаться?

— Слова ничего не докажут, лишь поступки. Будет лучше, если Хулн просто вернется в скором времени и все это забудется.

— Что?! — вот здесь уже возмутился я. — Стало быть, пусть все теперь попадут под его безумие? А мы с отцом весь гнев и обвинения на себе будем тянуть?! Дудки! Это еще не конец, — заявил я уверенно.

— Спокойно, не нужно кричать, — пытался снизить уровень гормонов внутри этого типи другой провидец. Кажется, его имя Гараддон.

— Нам всем сегодня досталось. Давайте отдохнем, дабы со светлыми головами думать, что делать дальше. Сегодня отдыхай — завтра воюй, — молвил Баратрум. — Я желаю вам всем спокойной ночи. Постарайтесь уснуть, несмотря ни на что.

После совещания, я покинул шатер, свесив ноги с пика Духов, да призадумался, глядя в пустой засыпанный звездами горизонт. Нужно собирать пожитки, и бежать отсюда, поджав хвост. Как это низко для воина. Пройти через все это, через все эти невообразимые события, и теперь просто скрыться? И что же делать потом? Я имею в виду… Хулн ведь не успокоится, пока не найдет нас, а это значит — война с калдореями? Не хочу даже об этом думать. Нет, даже он знает, что мы не победим в этой войне. Что же он будет после делать? Первым делом нужно известить отца. Не знаю, опустится ли Хулн до шантажа через наших друзей, но стоит предупредить всех. Не хочу, чтобы он требовал наши головы, держа в заложниках Тарука и Налани, например, или еще кого. «Кросс, где же ты, братишка? Будь осторожен там, береги себя, и не поддавайся искушениям», — молвил я, обратив взор к звездам. Они слышат меня? Если так, пусть передадут ему все, что я говорю.

Внезапные шаги за спиной прервали мое одиночество, заставив обернуться:

— А, Налани, это ты… — взглянул я на нее. — Все хорошо?

— Зхи (да), овачи (спасибо), Кафорд, — робко ответила она.

— Уну аваро (не за что).

— Место для двоих найдется? — намекнула она.

— Конечно, — подвинулся я, — садись. Что там в городе творится?

— Полный хаос. Ураган оставил множество разрушений по себе, все горожане заняты уборкой и восстановлением.

— Отлично… — обрадовался я.

— Провидцы что-то сказали по поводу исчезновения вождя?

— Не особо, — поднял я взор ввысь, помотав головой. — Представляешь? Прямо из-под носа! Я хотел еще остаться там, со стражей, так нет же… знал что так и будет, — ударил я кулаком по земле.

— Не вини себя. Ты сделал все так, как должен был сделать, я уверена, — положила она руку мне на плечо.

— Да к черту все, — отпихнул я ее руку. — Уже поздно что-либо менять. Как только Тарук вернется, уезжайте, не задумываясь, ясно? Не хочу, чтоб Хулн через вас пытался добраться до нас с отцом.

— Ясно. А как насчет тебя?

— Мне тоже пора отсюда бежать, поджав хвост… — разозлился я.

— Все будет хорошо, слышишь? — повернула она мою голову к себе рукою.

— Надеюсь… — неуверенно ответил я, глядя в ее глаза.

Этой же ночью я отправил отцу послание, в котором просил его побыстрее приехать обратно из-за сложившейся ситуации. Надеюсь, он поймет меня, и мы успеем убежать в Ясеневые Леса, подальше от гнева Хулна. Хотя, зная отца, он обязательно что-нибудь выкинет этакое геройское, что мы оба будем висеть вверх ногами с пиков столицы на всеобщее обозрение и пример. А гнев его будет скорым и ужасным…

Вместе с солдатами, мы расчищали завалы в городе, помогали восстанавливать жилища, ветряки и мельницы, которые поломал неистовый шторм. Я помог старику Хамуту возвратиться в его жилище вместе со всеми его тяжелыми мешками пожитков, и продолжил помогать остальным. Заглядывая наперед, я уже вижу, как брат вернется домой, и Хулн оплетет его своими лозами лжи. Черт побери, нашей семье, будто, не суждено воссоединиться. Это бесит меня…

И бесит еще больше тот факт, что придется уехать, но без отца я не поеду, чтобы снова не разлучиться. В послании ему я написал, что буду ждать его в форте Таурахо, дабы затем отправиться на нокии (север), в Ясеневые Леса к калдореям. За это время, Мулна и мой отец должны были доехать до каньона. Послание дойдет до него через денек-второй, и остается еще столько же дней ему, чтобы вернуться. В общей сложности, я жду его в Таурахо через пяток дней. К тому времени уже, наверно, и Тарук вернется, денек проведет в столице, и пусть едут на юку (юг), в каньон, подальше от Мулгора. Хотелось бы, конечно, забрать их с собою в Ясеневые Леса, там бы их никто не тронул, но я не имею права их разлучать, мотивируясь лишь личными соображениями.

Эта ночка добегала своего бессонного конца. Пятый день идет. Скоро рассвет, но я не сразу уеду в Таурахо… через пару дней. Побуду подольше здесь с теми, кого могу более и не увидеть. Заеду в Нараче, навещу еще раз наш типи, арангас мамы, попрощаюсь там со всеми. Эх, сколько воспоминаний мы там с братишкой оставили. Все время думаю о том, каким же камнем с горы упала на него его нынешняя сила. Должно быть, это перечеркнуло в братишке все на свете, и перевернуло мир с ног на голову. Кросс, получив силу свыше, как я слышал, и то напрочь отказывался верить в то, что его тем самым снарядили на эту великую миссию… навязанную судьбу. Интересно, как бы он жил, не получив это бремя себе на плечи?

«Рассвет пятого дня зимы»

На четвертый день я видел большую бурю, движущуюся в Мулгор. Чудом я не попал в нее, просто чудом! Надеюсь, что со всеми там на его пути будет все в порядке, а то вой ветра слышал аж сюда. А молнии какие были! Рассекали все небо от края до края. Это грызло меня внутри, и тревожило всю дорогу к высохшему руслу давно забытой реки. Хоть бы там с Налани все было хорошо… Хотя, что это я… уверен, что о ней там позаботятся. Эх, а я все еще в устье пересохшей реки. Оно удобно тянется себе на север – туда, куда мне и надо. В этом месте я и заночевал, приткнувшись к его холодной стене. Едва закончится завтра, на пятый день, но к полудню я уже должен буду дойти к оазису, как и планировал. Выйду рано утром, на рассвете.

Утро пятого дня было на удивление певчим, ясным, но, едва я глаза открыл, как увидел, что вокруг меня расхаживают рапторы, которых еще ночью не было. Меня охватила паника, но я быстро ее приструнил, не делая резких движений, лишь открыв глаза. Стараясь не шевелиться, я насчитал их четверо, и еще двое лазили позади. Угли в костре истлели, исходя тоненьким дымком, не оставив тепла практически, которое согревало меня всю ночь. Мой тотем… я медленно нащупал его рукою справа, хотя рапторы меня уже заметили. Их много. Я не отобьюсь, что делать? Они своими носами вынюхивают то мясо, что у меня в авоське… странно, что еще не утянули за то время, как я спал. Вот наглые твари, а? Они ждали, пока я проснусь, чтобы теперь попрошайничать вот таким себе ультиматумом? И откуда у них только ум? Что ж, нет выбора, придется остаться без завтрака, но живым.

Медленно я протянул руку к авоське с мясом, но не успел за нее схватиться, как они дернулись ближе, зарычав на меня. Я остановился, замерев на месте, едва дыша, боясь сделать что-то не так, но затем медленно стал тянуть ее к себе, дюйм за дюймом. Они глаз с нее не сводили, и в какой-то момент мне показалось, что это конец, когда они подбежали едва ли ни впритык. Я ощущал на себе их дыхание, и видел, как с пасти слюна капает, но медленно достал куски мяса и запустил их от себя прочь. Они тотчас бросились за ними, а я от них, перекинув тотем через крутой склон бывшего берега реки, и сам стал карабкаться наверх, сколько сил хватало. Сердце выскакивало наружу, но, как только я вылез наверх, я сразу понял, что я бросился из огня в полымя.

Всюду, куда оком не кинь, шныряло множество голодных рапторов, и, увидав меня, они тотчас приковали свои взгляды ко мне. Подхватив боевой тотем, я, недолго думая, бросился на них с криками, зная, что если дать им сгруппироваться, они нападут первыми. Это решение далось мне очень непросто. Мне пришлось перешагнуть через свой страх, несмотря на то, что Баратрум наложил на меня все эти заговоры. Страх это такая ужасная коррозия, которая разъест даже самую доблестную защиту в самом непредсказуемом месте. Мешкать было нельзя. Я бросался на них, разгоняя прочь, но вскоре мне самому пришлось бежать, когда они оказались все у меня за спиною. Они бы догнали меня, само собою, но я бежал вперед в надежде поскорее увидеть на горизонте зеленые чащи оазиса. Всякий раз оборачиваясь назад, я видел, как они бегут следом, не отставая, и заходя с флангов. Они хотят окружить меня! Заразы этакие!

Так и не позавтракав, мои силы быстро истощались. Несмотря на то, что солнце не печет, как летом, пот с меня катился весенним ливнем, оставляя мокрую дорожку позади, образно говоря. Рапторы догнали меня, и пришлось замахнуться тотемом, при этом упав в траву, сделав несколько кувырков. Быстро вскочив на ноги, мне пришлось отгонять их со всех сторон, а они и страх вовсе потеряли, пытаясь цапнуть меня и даже мой тотем. Один даже вцепился в него! Я едва откинул его, отцепив, как прилипшую пиявку к телу, но этот спектакль обещал быть долгим. Хватаясь за жизнь, за несравненное благородство и мощь желания выжить, я брал силы из неоткуда, раскидывая рапторов, как детей. Один вцепился зубами в тотем, а я ударил им и раптором в землю, сломав ему зубы, кажется. Время шло слишком медленно — минуты казались часами. Я чувствовал их голодные оскалы и горячее дыхание на спине, отчего не раз проводил круговой удар. Но это, как сражаться с водой — выгоняешь ее, а она вновь обступает тебя со всех сторон. В глазах помутилось все — поплыло, дыхание сбилось, а силы куда-то пропадали с каждым взмахом. Рыки рапторов растворялись, как и их фигуры предо мною, падая в бездну, и все, что я слышал ранее, затмило сердцебиение.

Сколько я так держался? Не чувствую рук, не ощущаю даже тотема в них, будто стал каким-то воздушным облаком. Как только я перестал различать что-либо перед глазами, ноги мои подкосились, и я упал… не сразу понял, что упал. В глазах все потемнело, сужая яркий кружок ясного мира, будто я падал в колодец — в глубокий колодец, и падал медленно. Яркая точка вскоре исчезла, и я вырубился. Не знаю, что со мной происходило далее… Я умер? Нет, я слышу что-то. Чувствую, будто меня куда-то тянут по земле. Голоса расплываются, как свет в тумане.

Меня вернули в чувства насильно и резко, окатив холодною водою. Веки мои разбежались прочь с глаз, но очи все еще неясно показывали мне, кто это, оставаясь залитыми туманом. Я жив? Да, раз чувствую все это, но почему мне так неудобно? Не могу пошевелить, ни рукой, ни ногой. Что это за голоса? Я прищурился, проморгав изображение в глазах, и ужаснулся, обнаружив себя в компании кентавров! Проклятье! Это они меня спасли? Хах, спасли! Наверняка, будут издеваться до полусмерти, а затем съедят… мерзавцы. Мое лицо тотчас скривилось при виде их сопливых, грязных рож, ртов, набитых кривыми гнилыми зубами, этого дурацкого хвостика сзади на голове и копытного тела. Чудовища проклятые! Но… что это? Они смеются, широко разводя свои улыбки на рылах, убивая меня запахом изо рта, а я… подвешен вверх ногами? Весело… просто прекрасно, черт побери!

Они тыкали в меня пальцами, щупали, выкрикивая какие-то непонятные возгласы, да поднимая вверх свои копья, словно радуясь мне, как дару с небес. Затем, один из них, вероятно предводитель, снова повернулся ко мне, уткнувшись прям в нос, и протянул зловещей ухмылкой мне по лицу:

— Гешарахан сегодня плотно пообедает, хе-хе, — промолвил он с ужасным кривым акцентом, будто что-то жевал во рту.

Мой ответ полетел в его поганую рожу плевком, за что я получил по ребрам, как следует, но я не собирался сдаваться до самого конца. Похоже, та гидра все же пообедает мною, а не станет моей добычей, кто бы мог подумать. Вися вот так вверх ногами, тяжело было различить что-то вокруг, но кентавров я видел этак с десяток всего. Жилища и укрепления из частокола они построили неподалеку с оазисом, чьи пышные пальмовые заросли уже мелькали бельмом в глазу. Они называют свои дома юртами. Как по мне, так это простой настил из шкур на опоры. Нас копируют, проклятые гады. Во мне бушевала такая злость, что я едва сдерживал себя, чтобы не заорать на них не своим голосом. То, как они ходят, топчутся нашими землями, уничтожают здесь все, плюют своей липкой слюной в нашу землю… Меня раздражало в них абсолютно все, от копыт до хвоста. Признаться, не ожидал я, что вот таким способом освобожусь от тех рапторов. Уж лучше бы они меня там съели…

Но, это ведь здесь, по словам Баратрума, я встречу некоего таурена не из нашего времени? Нужно прожить как можно дольше. Мало ли, что может произойти. Средь узников у них только я, а значит, он еще не появился здесь. Странно, почему именно здесь? Он пришел именно ко мне, зная, что я буду здесь проходить? Ладно, долой вопросы. Нужно попытаться как-то выкарабкаться и освободиться. Просто раскачиваясь, я делу не помогу. Что же делать? Поблизости ничего острого, обо что можно было бы разрезать эти путы. До моих рогов тоже далеко. Меня, словно, распяли здесь – как шкурку натянули на солнышке, и тешатся себе вдали под тенью навесов. Их малышня стала бросать в меня камни, найдя это забавным. Черт, как я жалею, что у меня нет сейчас силы Кросса, чтобы запустить в них молнией. Камни врезались мне в ребра, в руки, ноги, лицо. Я терпел, хотя и кровушка моя покапала вниз, на зеленую траву.

Вдруг, их кто-то разогнал. А, это тот главарь. Он молвил, что жертва гидре должна быть свежей и бодрой, иначе их постигнет беда потом. Странно. Кентавры мало кому поклоняются, и считаются отпетыми язычниками, а тут… поклонение гидре? Видать, чтобы она впоследствии не съела их ночью. Интересно, каково это — жить в постоянном страхе быть съеденным, если не принесешь добычу? Они же кочевники, взяли бы и переехали дальше. Но нет же, это их забавляет! Клянусь копытом, что пропавшие таурены в этом оазисе заканчивали в пасти одной из голов этой прожорливой гидры!

Шли часы. Время летело так медленно, что я начал улавливать мыслишки о смерти, но гнал их прочь долой. «Что же вы так долго возитесь со мной? — спрашивал я мысленно кентавров. — Мучите, гады… вам это нравится, да? Ненавижу вас! Снимите меня отсюда, и я покажу вам, с кем вы связались!» — кричал я на них внутри себя, но вымолвить не мог ни слова. Все мое тело затекло, охладев в конечностях, взор потерял направление, рассеиваясь по бродящим мимо теням. О чем я думаю сейчас? О том, что стану кормом для гидры… да, об этом. Как нелепо все заканчивается здесь, и сейчас. Я хочу увидеть вновь Налани, мою маму, хочу с ними проститься. Клянусь предками, как умру, духом здесь останусь, и не успокоюсь, пока не изведу и не выживу этих тварей отсюда! Пусть на это вечность уйдет, я не тороплюсь…

Меня не раз обливали водой, приводя в чувства, пока, наконец, не перевернули в нормальное положение, с головы на ноги. Фух, аж полегчало. Теперь я отчетливо вижу этот мелкий лагерь, это поселение, обнесенное вокруг кольями и мелким острым частоколом. Не так уж много хижин, но запах… вонь от этих животных стоит мерзкая и отвратительная, выедая и глаза и ноздри. Я терпел ее все это время, и никак не мог внюхаться настолько, чтобы не чуять вообще. Живут, как свиньи у болота. Мужчины, женщины, дети… воины, лучники, какие-то примитивные шаманы. Я бы лучше предпочел сквозь землю провалиться, чем и дальше подавлять в себе вылезающее наружу отвращение. Мои брови нахмурились, присев на глаза, и я смотрел на них взором из-подо лба, окатывая каждого своей раскаленной яростью.

— Хватит надо мной издеваться. Делайте то, что задумали, хватит тянуть кодо за хвост! — накричал я на них.

— Скоро, шу’хало, скоро… ты пойдешь к своим предкам.

— Ага, через глотку Гешарахана.

— Хе-хе-хе, — смеялись они.

Мерзавцы! Это им даром не пройдет, я клянусь! Твари, смеются мне в лицо, а я ворочаюсь руками и ногами, но не могу вырваться никак, чтобы вцепиться в их самодовольные глотки, и растоптать их ухмылки копытами. Постойте, одна из веревок ослабела… на правой руке! Может, это мой шанс выбраться отсюда? Где же эти подонки утащили мой тотем? Не вижу… что они с ним сделали? Проклятое отродье Зетара, что б его…

Я стал работать рукою, чтобы и дальше ослабить путы, но уже начал натирать себе кожу от этой веревки, сплетенной, кажется, из их собственной шерсти. Левая рука все еще безнадежно была узником хорошо сплетенного узла, и не подавала никаких надежд на освобождение. Веревки на копытах тоже разболтались, всякий раз утолщаясь, как я работал ногами, и ослабевали, как новая одежда, которую разнашивают. Я старался делать это не так заметно, чтобы никто не подумал, что я могу освободиться, и часто замирал, когда кто-то проходил. К моему глубочайшему разочарованию, было поздно трепыхаться. За мной пришли.

— Идем, — довольной улыбкой молвил их хан.

Меня потащили вот так, схватив под руки, в пышные заросли оазиса. Раньше, я мечтал их увидеть, и будь я в другом положении, радовался бы, но не сейчас. В этот момент красивые пальмы молчаливо смотрели сквозь меня, словно судьи, уже вынесшие приговор, и тень их упала на меня, как злой рок собственной неуклюжей судьбы. Пути назад нет. Мне страшно, я не хочу умирать! Я ворочался так сильно, как мог, уже не чувствуя, ни боли от веревок, ничего. На какой-то миг, я откинул всю эту возню, и решил хоть глазком глянуть на эти необычные джунгли. Здесь растут растения самых необыкновенных видов и форм, некоторые, как завитки, некоторые, как лианы, а остальные и вовсе цветут красивыми орхидеями на деревьях, прямо на стволе. Всюду зеленый ковер, пахнущий свежестью и жизнью, средь которой вскоре растворится и моя, под пение птиц в прожорливой пасти гидры. Зная, что здесь небезопасно, я все равно пошел. Почему я не убежал? Был бы посмешищем, зато живым… нет, слабаки всегда ищут обходные пути! Уж лучше быть слабаком, но с головой на плечах…

Тянули меня всем стадом они, наслаждаясь предвкушением кровавой расправы, в которой их похоть удовлетворится. А я не терял время зря. Почти освободил руку, а ногам осталось лишь выскользнуть из веревок, и все. Сердце мое вырывалось наружу, стуча, словно барабан, и шуршание густой листвы, сквозь которую меня тащили, порядком скребло голову. Странные здесь звуки, как для леса. Слишком необычно, все стоит, укутанное загадкой, замерев в ожидании какого-то действа. Изредка выскакивают под ногами какие-то зверьки, всюду ползают слизни, разбивают застывший воздух своими крыльями бабочки, лазают змеи и прочие творения природы. Сколько мы так шли? Долго. Дышать здесь как-то тяжело, слишком влажно. Эти джунгли — настоящая парилка, хотя сейчас начало зимы. Снег никогда не выпадает далее северных степей, и здесь его не бывает, здесь никто и ничто не знает, что такое холод. Зато я знаю, что такое холод. Холод страха, который окутал меня своим ознобом, и отравил работоспособность всех суставов и мышц.

Когда из-за огромных листьев тропических растений показались воды далекого оазиса, мне стало не до шуток. Но, всматриваясь в эту гладь огромного озера, которое раскинуло мне свои объятья, я не чувствовал никакой опасности. Оазис под открытым небом с чистой водой, всюду расползались прочь увидавшие нас черепахи, о которых я лишь в книжках читал. Срывается с верхушки пальмы какая-то красивая белая птица, перелетает на другую, словно невольный зритель, занимающий свое почетное место в зале. В спокойных водах озера плавает моя смерть, выныривая головами на поверхность вдалеке, чтобы глотнуть воздуха. Кентавры поставили меня на берегу, и стали шуметь, чтобы привлечь внимание гидры, силуэты которой я видел, как тень в зеркальном полотне озера. Нас со всех сторон окружали высокие пальмы, прячущие за собою солнце. Было тесно, но мне уже все равно. Мой взгляд остекленел, и вся жизнь вспышками проносилась перед глазами. Я так мало сделал, так мало прожил, увидел… я не хочу умирать. Спасите меня!

Я стал кричать, когда кентавры замолчали, стал проклинать их род от начала и до самого конца, ворочаясь на своей смертной виселице. Увидав вдалеке расходящиеся в стороны волны, я сжал руки в кулаки, став дышать так быстро и неистово, что ритм моего сердца превратился в один непрерывный стук. Гидра приближается, мелькая верхушками своих плавников, разгоняющих воду. «Вот и все, Тарук…» — подумал я. Эти минуты ее приближения казались мне душераздирающими моментами, которые я хотел замедлить, насколько это было бы возможно, или же вообще остановить. «Проклятый Ноздорму, что ж ты тянешь мои жилы?» — ругал я его, зная, что его вины в этом нет.

Я слышал, как кентавры попятились назад, топчась звуком удаляющихся копыт, и это насторожило меня. Момент густой тишины, когда ничего не происходит, именно в нем ты думаешь о том, как хорошо жить, как хочется жить, и как хочется спастись. Умоляешь все прекратиться, но ты не властен над этим. И вот, хлюпнула вода, разбилось прямое зеркало, отделяющее меня от смерти, и из нее резко вынырнули три огромных головы, издав в унисон чудовищный рык, проколовший меня ужасом насквозь. Гляжу на эту медленно шагающую ко мне громадину, смотрящую своими тремя головами в меня, и понимаю, что спрятаться негде. Страх захлестнул порог безумия, смешавшись с ним в коктейль, во власти которого ты ни о чем не можешь думать, кроме как о смерти.

Разбитое на огромные чешуйки и пластины тело гидры брюхом было белым, а на спине — пурпурным, тусклым, покрытым многочисленными выступающими колючками. Ее шипение подобно змеиному, и взгляд настолько злющий, что эта хищная злоба уничтожает в тебе все, что ты собою являешь, делая беспомощной жертвой. Медленно, переваливаясь с лапы на лапу, гидра вышла на берег, опираясь на свой широкий перепончатый хвост, и три головы нависли надо мною. Я закрыл глаза, не желая видеть, как от меня будут отгрызать куски, и приготовился к смерти, но что-то во мне кричало бороться. Голос… внутренний голос, который был голосом Налани.

Раскрыв глаза, я увидел, как средняя голова замахивается, чтобы нанести по мне удар, и как только она метнулась ко мне, я освободил руку, выскользнул из веревок на ногах, и упал в сторону. С грохотом ее огромная пасть зачерпнула лишь воздух, и вернулась обратно. Кентавры ахнули где-то там, в кустах, но мне было не до того. Левая моя рука все еще была привязана к этой штуке, что меня держала. Гидра снова разогналась, чтобы меня сцапать, а я подставил ее морде конструкцию, к которой был привязан, и она с треском разбила ее, освободив меня.

Сердце выпрыгивало одновременно от страха и безысходности, и пока я был не рад тому, что выбрался. Все три головы бросились за мной, перерывая песок пляжа, в который врезались, когда я отпрыгивал, но когда они пошли это делать не синхронно, я думал, что мне настанет конец. Пальма, за которой я спрятался по глупости, продержалась лишь один удар, оказавшись не более чем веткой, которую гидра с легкостью перекусила и выбросила прочь. Я сообразил, что стоит попробовать рискнуть, и направить гнев этого существа в толпу ликующих кентавров. Плюнув на все, я метнулся гидре навстречу. Ее головы тотчас устремились ко мне, нагнув шеи, и когда я пригнулся, надо мною клацнули огромные зубы, а дальше я забрался по ее головам на спину, и скатился как с горки. Она быстро развернулась, и бросилась за мной, летевшим на толпу кентавров, которая еще не подозревала, что их ждет. Но, как только я подбежал ближе, они схватились за оружие, но было поздно. Оказалось, гидра бегает быстрее меня, и когда она догнала меня, я отскочил назад, а в пасть ее ненасытных голов нырнули кентавры. Остальные бросились наутек, но что-то их остановило, и клянусь, это был не я. Натянутые сети выросли перед ними, зажав в угол меж пальмами, которые тотчас выпрямились, и оставили лишь ход для гидры. Ужасная кормушка, но мне повезло, что она забыла обо мне, дав возможность драпануть.

Тех же, кто прорывался сквозь сеть, разили стрелы откуда-то. Я не знал, кто это, и бежал себе прочь, слыша лишь предсмертные крики тех, кто попался на обед своему же зверю. Меня трясло изнутри. Адреналин бурлил через край, и я бежал, куда глаза глядели, пока вдруг не упал. Я бы мог поклясться, что там была ровная тропинка, но посмотрев на свою ногу, я увидел, что ее пригвоздила к вылезшему из земли корню стрела, зацепив за край штанины. Бегло пройдясь по деревьям, я никого не заметил, и тут вдруг – бац! Вторая стрела пригвоздила мне руку за рукав, третья — вторую руку, и снова лежал я, без возможности пошевелиться. Что за чертовщина?

— Кто здесь?! — кричал я в тишину.

Звуки кровавого пиршества стихли секунду назад, и было бы глупо орать сейчас сквозь эти пальмы, чтобы на свою беду не услышала и гидра, и не решила закусить мной. Лучше бы стрела попала мне тогда в голову сразу, и все, ибо я продолжал кричать, всматриваясь в пальмы и небольшую скалу, которая нависала по левую руку вдали. Вот так вот… освободиться от оков, чтобы в них снова попасть? Да что же это такое? Боги явно меня не любят.

Оглянувшись еще раз, я увидел, как на эту скалу кто-то издали поднимается. Замерев на месте в жадном интересе, я пилил взором то место, где внезапно вынырнули очертания таурена. Он вскочил на камень, радостно глядя на меня сверху, а я почему-то никакой радости встречи не ощущал. Кто он? С виду такая знакомая морда, лишь окраска не та: черный с белым он, на вид дашь зим этак с два десятка, в кольчужной броне полностью, с широким вычурным луком и колчаном стрел, а так же прикрепленными к поясу ножнами, в которых виднелась рукоять кинжала или меча. Он смотрел на меня взглядом, который я уже где-то видел. Я, можно сказать, знаю этого таурена откуда-то! Это тот самый, из ниоткуда? Не принадлежащий ни вашим, ни нашим?

Мы, как бараны, смотрели друг на друга, словно на новые ворота, пока за ним не выросли три головы гидры, одна за другой, собираясь ударить.

— Берегись! — крикнул я ему, и тотчас раздались три глухих удара о камень.

Он спрыгнул, подбежав ко мне, и освободил тотчас. И вот, когда он так близко, от него даже пахнет как-то знакомо. Черт побери, кто же он? Он достал стрелу, натянул тетиву и выстрелил прямо гидре в пасть, когда та фыркнула на нас. Достав следующую, он попал левой голове прямо в глаз, а когда подошла третья, пришлось бежать нам оттуда. Но, погодите-ка, мне эту ерунду убить нужно, вообще-то, если никто не возражает.

— Стой, стой! — остановил я его. — Нужно в лагерь кентавров, там где-то остался мой боевой тотем!

В этот раз я схватил его за руку, и побежал прямо навстречу гидре, что валяла деревья, заляпывая своей кровью зелень вокруг. Миновав беду в виде атакующей головы, мы метнулись в другой конец леса, откуда доносился свежий запах недавней кровавой трапезы. «Вот настойчивое, это существо», — молвил я сам себе, изредка оглядываясь назад. Я бы уже давно бросил гоняться за тем, кто меня ранил, так нет же. И создает же природа таких тварей на нашу голову. Хотя, язык бы мне за эту мысль отрезать надо, ибо все, что создает природа, уникально и бесценно, а это наш порок — вечно клеветать в ее сторону, находя некоторых животных бесполезными, опасными, и так далее. Порок в нас, а не в ней…

— Кстати, — молвил я на бегу, — рад встрече. Я — Тарук, — представился я.

Таурен, что спас меня, почему-то не отвечал. Я глянул на него, но подумал, что это неподходящее время для знакомства или разговора. Он смиренно бежал следом, запуская стрелы в гидру с невероятной точностью, однако, по мере звуков хлыста от его тетивы, стрел в его колчане становилось все меньше и меньше. Я велел ему их беречь.

Эти заросли… мы миновали кровавое месиво, оставшееся от кентавров, их трупы, подстреленные моим спутником, но сквозь густую листву, я все еще не мог найти пути назад. Страх подгонял меня, и я изредка оглядывался, дабы посмотреть, где там мой новоиспеченный боевой товарищ. Он не отставал, и его лицо, в отличие от моего, не выказывало, ни страха, ни сомнения, никакие иные эмоции, кроме каменной уверенности. Помимо доспехов, на поясе и портупее у него было множество прикрепленных кармашков, распираемых своим содержимым. Да он словно на войну собрался, скажу я вам…

Прорывая руками густую листву, шуршащую, словно непрерывный водопад, спустя какое-то время, я вывел нас в редеющие полянки этого тропического рая, и оглянулся.

— Вон, деревня кентавров, скорее! — указал я пальцем, и метнулся туда.

Отчего это я раскомандовался? Черт его знает, во мне проснулись те силы, которые раньше скрывали сомнения и страхи. Более того, я не собираюсь так просто оставлять эту гидру после того, что пережил, это однозначно! Деревня была пуста… никого не осталось, и никто сюда не вернулся, даже молодняк. Мне не было их жаль, ибо еще с детства в наших сердцах поселяют раскаленную искру ненависти к ним. За спиной послышался грохот лесоповала… Это гидра.

— Проклятая тварь, долезла аж сюда за нами! — свирепо метнул я эти слова в ее сторону.

Судорожно переворачивая юрту за юртой, типи за типи, я искал свой боевой тотем. Краем ока я увидел, как мой компаньон тоже шерстит деревушкой, собирая стрелы. Наши стрелы и стрелы кентавров практически одинаковы, и годятся для применения в бою. Видно, что он больше предпочитает дальний бой, чем ближний, хотя, я еще не имел возможности его в нем увидеть. Гидра прогрызла себе путь из джунглей, и оказалась в затруднении перед деревней. Мы спрятались за юртами, по разные стороны, краем глаза наблюдая за тем, как неуклюжая раненная гидра перебирает своими двумя ногами вперед. Ее головы пригнулись до земли, ползая змеями меж домами, вынюхивая все вокруг, как волки. Шорох по земле, что они за собой тащили, в наших ушах звучал проводником к действиям. Мой компаньон медленно обнажил свой клинок, который засиял золотом и самоцветами, и приготовился совершить безумие.

Едва голова гидры показалась с его стороны, он выскочил, накинулся на нее, и, оседлав, как кодо, пронзил своим сверкающим мечом. Вынув его из головы, его окатило фонтаном крови, а я увидал свой тотем! Метнувшись к нему, я мигом схватил его и вернулся к компаньону, который уже со всего размаху разил остальные две головешки из своего лука. Голова, что он убил, волочилась по земле мертвым грузом, а две остальные громили ее, пытаясь попасть по таурену, стоящему на ней. Он ловко провел ее, отбиваясь клинком, что так и сиял под полуденным солнцем. Я поспешил к нему, залез на спину гидры с хвоста, и стал молотить ее тотемом по двум оставшимся головам, как по барабанам. Ее толстые чешуйки служили ей хорошей броней, но стрелы, которые пускал мой спутник, разили ее в мягкие места и щели меж ними. Кровь хлыстала во все стороны, и мы упивались ею, разя беспощадно. Существо стало отползать, хаотично снося все вокруг своими головами.

Мой спутник залез ко мне, гидре на спину, но она резко развернулась головой, сбив его вниз, и приготовившись для атаки, слепо бросилась на него. Я лишь услышал металлический звук. Звук лезвия, что пронзило плоть. Пронзенная им, голова гидры еще трепыхалась, пока конец концом не сдалась, упав вниз, как бревно. Осталась последняя. Мой компаньон подхватился на ноги, схватился за лук, и начал стрелять ей в глаза, в пасть, всюду, куда доставал. Я молотил ее по затылку, едва удерживаясь на спине, пока она не дернулась, сбив меня на землю. Мой тотем упал рядом, но не успел я его взять, как надо мною нависла голова с раззявленной пастью, и — клац! Я успел подхватить тотем, и закинул ей в пасть, откатившись оттуда прочь. Он оказался великоватым для ее горла, и застрял прямиком в нем, перекрыв дыхание.

Мы отошли назад, ожидая, когда же этот гигант упадет, но она долго барахталась, покосившись в ногах. Ее носило из стороны в сторону в предсмертной агонии и удушье, отчаянно пытаясь выплюнуть тотем, застрявший в горле.

— Гляди того и на нас рухнет, — предупредил я своего компаньона.

Мы шатались в стороны по мере того, как в стороны шатало умирающую гидру. Она попыталась скрыться вновь в джунглях, но у первой же пальмы рухнула, издав из пасти какой-то странный бурлящий звук. «Подавилась, наконец? — спросил себя я. — А вдруг притворяется?» Оказавшись залитыми теперь полной тишиной, мы с моим спутником переглянулись неуверенными взглядами, и стали медленно подходить к гидре сзади. Шаг за шагом, все мое существо протестовало против дальнейшего продвижения, но мой компаньон был непреклонен. Он первым подошел к ней, и ткнул в ее хвост своим изящным клинком. Хвост дернулся, напугав нас изрядно, но затем окончательно упал на землю, как широкая ладонь. Мне понадобилось время, чтобы осознать, что я еще жив, и эта тварь более не поднимется, а дальше я подпрыгнул от радости, выкрикивая слова победы.

— О, да, так держать! Что, съела ты таурена, а? Подавилась! — тыкал я пальцами, глумясь над тушей гидры.

Мой компаньон с улыбкой на лице вернул клинок в чехол, подхватил с земли свой лук, и подошел ближе, поглядывая на меня, а я на него.

— Овачи за помощь, — поблагодарил я его, а он лишь кивнул мне в ответ. — Как твое имя? — спросил, наконец, я.

Его взор как-то неуверенно стал рушиться вниз, и вскоре потерялся среди травы и пыли.

— Эй, ты чего? Мы же победили! Благодаря тебе, я жив. Скажи мне свое имя, — подбадривал я его, думая, что он расстроен.

Когда он окатил меня вновь своим взглядом, в глазах его я увидел порыв охватившей его грусти и озабоченности. «Что же с ним не так? Он не в настроении? Тогда, пожалуй, не буду его трогать», — решил я отложить этот разговор до лучших времен.

— Ты… тот самый таурен, о котором мне говорил Баратрум, стало быть? Я рад знакомству. Мое имя Тарук. Если есть что-то, что я могу для тебя сделать, только скажи, — тянулся я к нему словами, но это еще больше расстраивало его.

Странно, что это с ним? Он не меня ожидал тут увидеть и спасти, или что? Я чего-то не понимаю…

— Ладно, если ты не в настроении, то поговорим позже, идет? Давай отцепим себе парочку трофеев, и уберемся отсюда, — махнул я ему рукою.

Не знаю, что с ним такое, но я все же благодарен ему, несмотря на то, что он неразговорчивый. У него, видать, есть свои причины хранить молчание, кому какая разница? Мне еще надо достать как-то тотем из глотки этой проклятой рептилии. Но как? Подойдя к морде, которая проглотила мой тотем и подавилась им, я руками своими раскрыл ей рот, а мой компаньон выдернул откуда-то подходящей длины палку, и вставил, чтобы пасть не захлопнулась.

— Фу, ну и запашок, — тотчас отскочил я, отмахиваясь руками. — Гадость какая…

Мой компаньон заглянул внутрь, скривив лицо, а затем указал мне лезть туда, за тотемом.

— А может, черт с ним, а? — передумал я на ходу, но он косо посмотрел на меня, сдвинув брови, резко указав пальцем лезть внутрь.

— Р-р-р, ну ладно, я еще это вам всем припомню, — закатил я рукава.

Нагнувшись, я все никак не мог заставить себя залезть сознательно в пасть даже мертвой зверюги, но как только я наклонился, мой спутник толкнул меня туда, и поскользил я прям в горло, уткнувшись в тотем, да барахтаясь ногами снаружи. Ухватив его руками, я велел ему тянуть меня за ноги. Невозможно передать словами те мерзкие ощущения, что я испытывал, находясь в пасти мертвой гидры. Меня воротило, хотя я так ничего и не ел, от запаха, который невыносимо было ощущать носом.

— Тяни сильнее! — кричал я ему назад, и, мало-помалу тотем стал поддаваться.

Мой компаньон резко потянул меня за ноги, и выволок всего в слюне и липкой мерзости наружу, так и оставив лежать на животе. Я не вставал – лежал и отплевывался от той дряни, что прилипла к моему лицу, и внезапно я услышал его громкий смех.

— Да, да, смейся, смейся… — потешался и я, хотя мне не было смешно. — Будь ты в такой ситуации, посмеялся бы я, — встал я, присев на колени.

Тотем, мягко говоря, не годился для того, чтобы вот так нести его всего, покрытого мерзкой слизью. Я с ноги выбил подпорку, удерживающую верхнюю челюсть и она рухнула вниз.

— Захлопнись, яма зловонная, — приказал я следом. — Ну, что? Тебе полегчало, я смотрю? — обратился я ко все еще улыбающемуся компаньону.

Он кивнул головою, так ничего и не ответив. Далее мы принялись за трофеи. Естественно, долбить тотемом гидру, чтобы отодрать от нее кусок, это не самая удачная идея, поэтому я ждал, когда мне поможет вновь мой компаньон своим изящным клинком. А его понесло вглубь, как я понял, за сердцем гидры. Он срезал с ее груди пластинчатые чешуйки, и разрезал ее, тотчас отпрыгнув назад, ибо с раны выпали внутренности наружу. Меня едва не вывернуло при виде этого, и я отвернулся, вновь услыхав смешочки за своей спиной. Пока он там орудовал, я подумывал как-то его разговорить, и спросить, пойдет ли он далее со мной. Но как? Он все время молчит, даже на вопросы, требующие однозначных ответов, он просто кивает головой. А что если он не может говорить? Хм-м.

— Ну, что, ты там закончил? — повернулся я к нему, а он как раз вынырнул из груди гидры, весь в крови, и в руках своих держал ее огромное сердце, с довольной улыбкой на лице.

Меня опять едва не стошнило от вида внутренностей, но он достал из кармашка мешок, бросил сердце туда, а мне скромно обрубил коготь с ее лапы, но пока не отдавал. Обшарив юрты кентавров, мы нашли бурдюки для воды, немного провианта, шкуры, и прочее добро, которое грех было бы оставлять здесь, но у нас не было кодо, чтобы все это погрузить на него, а тащить на себе я не собираюсь.

Решив вымыться после всех этих неприятностей в том же озере в джунглях, мы с ним оказались на его тихом берегу, хотя я и побаивался туда зайти. Вдруг там еще чего водится-то? А вот мой компаньон теперь повел себя, как ребенок, быстро скидывая с себя кольчугу и одежду, и, оставив только штаны, полез на пальму, что росла практически у воды.

— Эй, ты что делаешь? Смотри, убьешься еще! Спускайся, не дури! — кричал я ему, но он упрямо лез вверх.

Черт побери, что с ним такое? Он забрался на верхушку, струсив вниз четыре ореха, а затем стал раскачивать пальму, шатая вперед да назад. Орех Кеа! Глазам не верю, это ж такой деликатес! Надо будет натрусить и с других пальм этих плодов, и хоть один принести домой, Налани… вот она-то обрадуется. Но сейчас меня мало интересовало лакомство, которое я впервые видел. Я больше беспокоился за этого самоубийцу, который уже раскачал пальму, как качели:

— Эй, что ты творишь?! Слезай, разобьешься, а я не лекарь, увы! — кричал я ему, пока вдруг…

Пальма рывком поклонилась едва ли не до земли, а затем, как пружина, выпрямилась, метнувшись в обратную сторону, к воде. Тут мой компаньон отпускает руки, и летит с нее, как с катапульты в воду, расправив руки, как крылья. Я, с отвисшей челюстью, наблюдал за его непродолжительным полетом, закончившимся поднятием брызг посреди тихого озера. Он шлепнулся в воду, как стрела, летя почти горизонтально. Надеюсь, с ним все в порядке. И, когда он вынырнул на поверхность, меня охватило облегчение, а затем и его смех издали.

— Ты сумасшедший, ты знаешь об этом?! — кричал я ему с берега.

Он рассмеялся, махнув мне рукою залезать в воду. Я покивал головою, спокойно сняв с себя эти церемониальные одежды, и вошел по пояс в прохладную бодрящую воду. Берег вскоре кончился, и пришлось немного поплавать. Вспоминаю дни, проведенные мною в детстве на берегу озера Каменного Быка. Эх, детство, лишь Ноздорму знает, где тебя снова найти. Хоть мы уже не дети, это чувство не стало для нас чем-то далеким, и никогда не станет. Хватило бы лишь сил, чтобы порезвиться в старости с друзьями и семьей, чтобы ощутить себя ребенком… нет, чтобы разбудить его внутри себя.

Воды озера были чистейшими и прозрачными. Мы ныряли, и на дне видели какую-то странную расселину, из которой наверх вырывались пузырьки газа, видели странных рыб, угрей, моллюсков и крабов, которых доселе никогда не видали, и нам было весело. Здесь, под водою, слова не нужны. Мы общались знаками и сигналами, показывая все руками, и понимали друг друга без слов. Теперь я знаю, кого он мне напоминает… Кросса – вот кого. Я вспомнил, что Кафорд мне тогда говорил, когда мы с ним разговаривали в таверне. Он сказал, что Кросс раньше был черный с белым, и этот таурен, не знаю, насколько, но был им, без преувеличения. Он, словно, был тем Кроссом, которым должен был быть, без белого меха, без своих божественных сил и судьбы, что стала ему бременем. И все же, несмотря на сходство, это не был тот Кросс, не был тот самый друг, который сейчас где-то там далеко. Хотя сквозь него, я вижу его лицо… эти глаза, они идентичны, и одновременно уникальны.

Вдоволь наплескавшись, почистив одежду от всякой нечисти, мы отошли подальше и набрали воды в бурдюки, прицепив к поясу. Разглядев его поближе, моим глазам открылись многочисленные затянувшиеся шрамы, сокрытые под его шерстью. Сдается мне, этот таурен побывал во многих передрягах, и многое видел, вот только сказать об этом не мог. Выжимая воду из одежды, я ненароком спросил его об этом:

— Не думал, что у моего задания будет и обратная приятная сторона. Слушай, я тебе серьезно благодарен за все, — положил я ему руку на все еще мокрое плечо.

Он обернулся, бегло обнял меня, и, похлопав по спине, с улыбкою отпустил, надевая кольчугу. Странно… но все же, почему нет?

— Наверно, ты… ну, — чесал я затылок, не добирая слов. — Ты… не умеешь говорить, да? — с капелькой стыда спросил я с большим смятением на совести.

Он прочувствовал это, но не огорчился, немного застыв с натянутой на голову кольчугой. Поправив ее, он обернулся, посмотрел на меня поникшим растерянным взглядом, и кивнул головою, что не может. Другого бы это удовлетворило, но только не меня. Я не думал, что все так серьезно, и был невежественным, возможно даже, саркастичным для него:

— Не беда. Я научу тебя, хочешь? — подкапывался я к нему, все больше его огорчая. — Вот смотри… — пытался я ему показать пример, но он остановил меня, забросив руку на плечо, и помотал головой, отказавшись.

Он попытался выдавить из себя какие-то слова, приоткрыв рот, но видно было, что он не может говорить. Вероятно, он немой. Черт, а я тут так себя постыдно повел… Совесть сжалась калачиком за то, что я заставил его это сделать, но черт бы побрал мое любопытство, теперь оно довольно, хоть и напугано. Я боялся далее лишь из уважения к тому, что он меня спас, расспрашивать, кто это сделал и почему. У меня в голове томилась целая уйма вопросов в тот самый момент, и набежало целое озеро дополнительных за те дни, что я сюда шел. А теперь они все спрятались, столкнувшись с правдой. Мне было его жаль, но я не знал, как нужно в этой ситуации посочувствовать, и стоит ли…

В предвкушении дороги обратно, мы едва покинули озеро, как услышали знакомый рык. Спрятавшись за пальму, мы оглянулись, и увидели на другом его берегу целое стадо кодо, что пришло напиться из оазиса. Везение? Подарок судьбы? Да, как угодно, главное теперь поймать хоть одного. Мой компаньон сразу же судорожно оглянулся в поисках какой-то веревки, и метнулся назад, к ловушке, которую сделал для кентавров. Я же остался наблюдать за тем, как беспечные кодо все, как один, опустили свои мордочки в воду, жадно хватая обновляющую их прохладную водицу. Я никогда не ловил кодо, и не знаю, что надо делать, а вот мой немой спутник, похоже, знал. Он связал все веревки и сети, что сам здесь использовал, наматывая в один комок, а мне велел подойти к нему, подозвав рукою.

— Что? — спросил я, присев к нему.

На пальцах он пояснил мне возвращаться в деревню кентавров и готовить барахло к конфискации, вместе со шкурами с юрт, боеприпасами, провиантом, и так далее. Что ж, я согласился, ибо ничего не смыслил в поимке кодо, и не хотел ему мешать в процессе.

— Хорошо, удачи тебе, — похлопал я его по плечу, метнувшись в заросли.

Подхватив свой тотем, я покинул своего товарища, не зная, что будет с ним, и стоит ли беспокоиться. Думаю, не стоит. Он старше меня, но не знаю уж, старше ли он самого Кросса, на которого все равняются. Да и вообще, кто он? Надо будет найти к нему какой-то подход. Я знаю! Я все соберу в лагере кентавров, разведу костер, и приготовлю нам поесть. Думаю, он не откажется, ведь, кем бы он ни был, ему тоже нужно есть, в конце концов. Интересно, зачем он здесь? Как тут оказался? Откуда сам? Что мне с ним делать? Эх, хотел бы я знать…

В лагере меня ждал непочатый край работы. Необходимо было сложить юрты, разложить их на части, сбросить шкуры в отдельные тюки, завязать, затем заняться вещами и провиантом. Заняться было чем, но я не особо-то торопился, сдирая шкуры аккуратно, чтобы не повредить. По возвращению в столицу, за это удастся выручить хорошие деньжата на рынке, особенно на холодную пору, да и себе чего оставить на пошив. Юрты покрывались толстой грубой кожей сверху, чтобы отражать непогоды, такие, как дождь, а изнутри обшиты шкурами помягче, даже с мехом. Обработаны они были на редкость средне, но по стандарту, с грубыми швами. Так же я нашел там и ткани ручного пошива. Примитивненько, но в хозяйстве сгодится, как ширма, или материал для выкройки и шитья легких сарафанов или рубах. Забавно было грабить врагов, но… в лагере было настолько спокойно и тихо, что любой шорох повергал меня в настороженность, вызывая страх. Лишившись шумных хозяев, этот лагерь стал предметом любопытства с боку диких зверей, которые настырно шныряли вокруг него в густой траве, как акулы в океане. Рапторы то и дело, с опасением, но все же заскакивали на территорию, манимые запахом еды. Пришлось оружие держать при себе, на всякий случай.

Через часок я закончил собирать добро вокруг по лагерю, связал это удобными тюками, и разжег костер, чтобы приготовить обед себе и своему спутнику. То и дело пришлось отгонять настырных зверей, которые, казалось, собрались вокруг лагеря со всей саванны. И гиены, и рапторы, и саблезубцы… черт возьми, а сидишь тут без домов в частоколе, словно кусок мяса среди зубочисток. Глазами я мало следил за мясом, томящимся на огне, и больше наблюдал за тем, как меня обступают дикие звери, делая на них выпады с тотемом в руках. Оказалось, запах гидры, что мы убили неподалеку, привлекал их всех на лакомый дармовой пир. Осознав это, я не стал им мешать, ибо они обходили меня у костра стороной. Стон и смех гиен царапал мне уши, и там черт знает, что творилось у той туши, казалось, каждый хотел ухватить свой кусок и побольше. Странно было ощущать себя рядом с этой жадной кормушкой, но отойти далеко я не мог, ибо ждал своего спутника.

У кентавров здесь была кое-какая посуда, заготовки мяса, которые я бросил в глиняный сосуд, пытаясь сварить нечто похожее на суп. Овощей у них мало было, да и вообще — одни эти орехи Кеа, которые я даже не знаю с какой стороны открывать. Зато нашел ароматные травы и специи, которыми можно было бы разукрасить вкус предстоящей похлебки. Одновременно я на вертелах развесил над костром мясо, что здесь нашел, чтобы зажарить. Пока это все готовилось, у меня слюни текли водопадом, провоцируя вцепиться зубами в сырое мясо и разодрать его, как те звери. Вскоре по мою левую руку на горизонте из-за пальм выглянул силуэт таурена, ведущего за собою двух заарканенных кодо. С ума сойти… ему удалось! Я приподнялся, и помахал ему издали рукою, дескать, «Я здесь». Мое счастье просто, что я встретил этого незнакомца здесь, иначе на вертеле висел бы я.

— Триумфальное возвращение героя, м-м? — бегло бросил я на него многозначительный взгляд из-подо лба, как только он подошел ближе.

Он оглянулся назад, удивленно, сделав вид, что это я не ему говорю, а кому-то другому за его плечом. Что ж, чувство юмора у него есть:

— Тебе, тебе говорю, более тут никого нет, — улыбаясь, молвил я ему, ковыряясь в углях. — Присаживайся. Вижу, с кодо тебе повезло, молодец. Не знаю, что бы я без тебя вообще делал.

Кодо, на редкость, хоть и были дикими, но слушались. Не знаю, как он их поймал, и что пообещал, но они даже не пытались убежать. Он не стал привязывать их к кольям частокола, опасаясь буйства зверей, что рвали тушу гидры на другом конце бывшего лагеря, оттого и присел вместе с их поводьями в руках рядом. Я удивлялся всему, что он делал, и всему, что он не сказал, но пока готовилась еда, и он, и я, понимали, что тишина — это не тот друг, который сядет между нами. Как только кодо присели на землю рядышком, я все же попытался завести разговор:

— А все-таки, овачи тебе за все, но… я даже не знаю твоего имени.

Он окатил меня взглядом, в котором читалось недоумение, будто я как-то неудачно пошутил. Он всяческими жестами показывал на себя, дескать, это же я, как можно меня забыть, но… я, действительно, понятия не имею, кто он такой. Вскоре мой спутник замахнулся рукою за плечо, запустил ладонь в колчан, и достал стрелу. Я думал, он собирается меня застрелить, и аж дрожь пробежала телом, но он просто-напросто написал свое имя ее острием на земле, между нами:

— «Кейро», — прочитал я. — Очень приятно познакомиться, наконец, — протянул я ему руку, и он пожал ее с легким поклоном головы. — А меня звать Тарук. Я из рода Каменного Копыта.

Он кивнул головою в подтверждение услышанного.

— Знаешь, меня предупредили о том, что я встречу здесь кого-то из… эм-м, ну, ты понял – кого-то не отсюда, — загадочным взглядом посмотрел я на него, в ожидании чего-то большего.

Он лишь улыбнулся в ответ. Ясное дело, что он знает куда больше, чем говорит. Но, как бы он не хотел мне все рассказать, я чувствую, что он не может или не хочет. Хм-м, возможно, у него есть свои причины на это. Или, быть может, не о чем рассказывать? Вдобавок, писать стрелою на песке это не тот вид разговора, который был бы приятен обеим сторонам.

— Эх, хочется спросить, как ты оказался здесь, и все такое, но… я не знаю, сможешь ли ты ответить… — опустил я голову, следя за огнем и мясом.

Он похлопал меня по плечу, а затем стал писать стрелой длинную фразу, переходя на строку ниже, отступая назад всякий раз. Я читал за ним следом глазами:

— «Мы с друзьями подались в здешние пещеры в поисках приключений. Я преследовал нечто золотистое, мелькнувшее во мрак пещеры, пока не наткнулся на тупик со странной стеной. Дотронувшись до нее, я прошел насквозь, и вышел снова к выходу. Не нашел своих друзей, как вышел. Ты не видел их, случайно?» — прочитал я, и удивился. — Твоих друзей? Нет, не видел никого здесь, кроме кентавров, к сожалению… Так, а откуда ты здесь?

Он написал далее, стерев то, что написал до этого:

— «Я родом из Нараче», — вновь прочел я, и удивился еще сильнее. – Из Нараче? Хм-м, забавно, но… мы с тобой как-то никогда и не пересекались, раз уж ты оттуда. Будто ты никогда и не спускался с плато Красного Облака вниз, в деревню Кровавого Копыта…

Кейро снова окатил меня таким взором, будто я несу откровенный бред. Даже усмехнулся, и помотал головой… но все же продолжил писать дальше:

— «А что ты здесь делаешь, Тарук?» - прочитал я этот вопрос. – Ох, я? Я как раз прохожу свое испытание, дабы вступить во взрослую жизнь. Та гидра и была моим заданием, так что овачи за помощь с той зверюгой.

Кейро изменился в лице, и задумался с подозрением. Не знаю, отчего он так себя ведет, но у него, должно быть, есть свои причины на это. Он и без того для меня странный таурен, так что… чего уж там.

— Ум-м, ну так, что… куда мы теперь-то? – решил я перейти к делам насущным.

Кейро вновь стер все, что было написано до этого, и начал заново:

— «Как бы там ни было, я возвращаюсь домой. Возможно, мои друзья, «львиные сердца», уже там», - прочитал я. – Хех, возможно. А я возвращаюсь в столицу, так что нам с тобой очень даже по пути. Слушай, а кто твои друзья, о которых ты говоришь?

И вновь этот удивленный взгляд, словно я чушь несу полную. Он посмеялся и помотал вновь головою. Я ожидал, что он напишет хотя бы их имена, но этого не произошло. А я не осмеливался настаивать… Но, черт побери, было так интересно. Попробую немого зайти с иной стороны:

— Знаешь… — присмотрелся я к нему вновь уверенным взглядом, — я как первый раз тебя увидел, ты показался мне знакомым. Черты лица, — указал я рукою, — взгляд, даже цвет шерстяного покрова. Ты очень похож на Кафорда или… даже Кросса, если бы он не был белым. Знаешь их?

Он уверенно кивнул головою, когда я упомянул Кафорда, но задумался, когда услышал о Кроссе. И видно было, что он, то ли знает эти имена, то ли имеет к ним какое-то, не побоюсь сказать этого, прямое отношение. По крайней мере, к одному из них, это уж точно. Стоит ли расспрашивать дальше?

— Ладно, не заморачивайся. Как бы там ни было, а я благодарен тебе за помощь и спасение.

Буря странных эмоций бушует сейчас внутри меня. Я очень хочу помочь ему, очень хочу узнать от него больше, и рассказать ему больше. Но если я буду наседать, это превратится в навязчивость. У нас еще будет куча времени, чтобы наговориться, дорогою назад. Немного утихомирившись, я снял мясо с огня вовремя, как и похлебку в глиняном кувшине, предложив ему сперва поесть, а затем на пути назад, в Мулгор, он услышит все, что знаю я.

— Приятного аппетита, Кейро, — протянул я ему миску.

Он кивнул мне головою, взяв миску, и тотчас набросился на кусок мяса, раздирая его руками.

— Святые кодо, ты хоть пережевывай еду тщательнее, - молвил я, глядя на то, как он уплетает еду, и это внезапно дало мне сильное чувство дежавю.

Ну точно же! Я когда-то сказал эти же слова Кроссу в казарме, когда он так же жадно набросился на еду. Совпадение? Ох, аж мурашки побежали по спине…

— Эй, если хочешь, я на обратном пути расскажу тебе подробнее, как я оказался здесь, и вообще… - был я осторожен, хотя не терпелось, если честно.

Кейро кивнул головою, что не будет против, и я очень обрадовался этому. Не стану скрывать, что он очень похож на Кросса или Кафорда, только молчаливее, как бы саркастично это ни звучало. Более того, он был умельцем, казалось, во многих вещах, не только в стрельбе из лука. Кафорд, насколько я знаю, умелец управляться с луком. Может, Кейро имеет какое-то отношение к нему? Вдруг Кафорд – его отец? Хех, вот это будет откровение, ежели чего. Интересно, сколько ему зим отроду? Он выглядит старше меня…

После обеда, мы погрузили добро кентавров на кодо, связав их веревками, дабы они шли единым караваном друг за другом, сами сели на второго кодо, и отправились в путь. В путь домой… хотя, я не знал, захочет ли он далее со мной возиться. Кажется, нет. Наши пути разойдутся в столице. Я отправлюсь в каньон Тысячи и одного Пика с Налани, а Кейро, вероятно, вернется в Нараче. Странно, что он сказал, что именно оттуда родом. Не то, чтобы я там бывал, но все парни из Нараче, так или иначе, оказываются в нашей деревне на тренировках ведь. И его я ни разу не видал у себя в деревне. Хотя, если так подумать, то я и с Кроссом-то не помню, чтоб пересекался. Ну да ладно. Спрашивая его, мне приходилось перестраивать вопросы так, чтобы он отвечал положительно, отрицательно или пожимал плечами. Странно ехать с ним. Даже не знаю, что и сказать. Ежели провидцы о нем ничего не знали, и проведали лишь из видения через меня, то кто я вообще такой, чтоб вставлять в это дело свои два медяка, а? И тем не менее, мне очень интересно понять, кто он такой. Я до конца не знаю историю семьи Ярость Земли… Может, Кейро – какой-то их родственник, что ли? Черт, не могу выбросить эту тему из головы. Ах, если б он только мог говорить…

Кейро велел выехать нам на дорогу, тянущуюся от Таурахо на север, прямиком в Ясеневые Леса, и ехать ею, дабы кодо было легче передвигаться. Да и на дороге более цивильно, и меньше шанс встретить хищников. Будем надеяться, что это так, а то мне порядком надоело ощущать на себе голодные взгляды, что кипятят мои нервы. Я уже знаю, что меня ждет, но вот что ждет его? Знаю? Что я знаю? Ничего я не знаю, кроме того, что просто хочу уехать в каньон с Налани. Как там сложится наша с ней жизнь, я не знаю…