Легенда о Царях

Небеса луной обожжены. Дремлет Афлетан под взорами Девяти, ткут жрецы узоры молитв: ноту птичьего крика выплетут, птице в клюв по слову вложат, дабы разнесли они семена духа по бескрайним землям.

Из всех служителей Девяти сильнейшими и славнейшими слыли Танурефт и Тагарфа: они волю богов передавали царям афлетанским. Четверо было их. Старший – Агизур – великий воин, покорил многие известные народы. Средний – Амезвар – преданный наукам и искусствам, напоил ими царство, так что ни одного безграмотного не было. В один год с ним рожден был Имсен. Ему Девять вверили царскую казну, и оттого ни одного бедняка по всему Афлетану не сыскать было. Младший из братьев – царевич Гартаам, был слишком юн, чтобы заниматься государственными делами; его дар еще дремал, но Гартаам уже внимал разговорам птиц, знал, о чем перешептываются деревья и травы, слушал скорбные колыбельные увядающих цветов.

А когда был Агизур еще совсем молод, и было у него лишь два брата, завоевал он далекие земли народа тигарнийского, славившегося прекрасными девами своими. Несметные сокровища привез он, много пленных взял, и солнце, заливавшее путь его триумфа, видело вереницы людей, стекавшихся в Афлетан. И тогда же разделил прекраснейших из тигарнийских дев Агизур между собою и братьями, а остальных отдал военачальникам своим. Вошли тигарнийские девы в афлетанские гаремы, затаились там, змеям подобные: сладки были ласки их, мягки уста, а в глазах нет-нет, да поблескивала обида покоренных. Черны были их сердца, но кто прозревает сердце, плотскою жаждой ослепленный?

Взял Агизур в жены себе ворожею Нирру. Она же не только сердце свое в дар Агизуру отдала: с нею из земель тигарнийских привезли золотую змею. Говорили, что, своей хозяйке послушная, может она к жизни любого вернуть, душу в тело призвать из объятий смерти вырвать, из загробных миров дорогу в мир живых проложить. Обрадовался этому сокровищу Агизур, надежно хранил его, и, не боясь боле самой Вафат, уверовал, что не только земные царства покорятся ему.

Пусть искренне любила его Нирра, желания ее все равно подобны были крокодильей пасти: мало было ей афлетанских сокровищ, мало рабов, и само величие Агизура казалось ей слишком тусклым перед немеркнущей славой Девяти. Первой посеяла она злые семена в его душе, и легко проросли они во вспаханном сладкими речами разуме. С радостью подхватили их и другие тигарнийские девы, Амезвару и Имсену принадлежавшие.

Годы прошли, и сами не заметили Агизур, Амезвар и Имсен, как от Девяти Матерей отпали. Только Гартаам неподвластен был чарам тигарнийским, но не потому что был самым юным из царей, и еще не имел ни жен, ни наложниц, а потому что видел, как менялись его братья.

***

Однажды, когда пробужденная Ниррой жажда стала для Агизура невыносимой, собрал он братьев в одном из залов дворца.

– Все земли принадлежат Афлетану, все народы покорны нам. Выше – только старшие жрецы и боги. Куда пойдем мы дальше, чем жить будем? Ведь окончатся наши дни земные, а слава – ни тела, ни духа не сохранит. Все ускользнет из рук наших.

Амезвар и Имсен печально кивали в ответ.

– Не пора ли нам обратить взоры к Девяти? Пусть дадут они нам бессмертие и станем мы править в веках.

– Как же нам сделать это? – спрашивали братья. – Как будем мы силами с богами мериться?

– Пока с нами Нирра, не настигнет нас с вами Вафат. Не убоимся гнева Девяти, – сказал им Агизур.

Задумался Имсен и молвил:

– Говорила мне когда-то Танурефт о запястье Эсгериу, что только благодаря ему Девять Матерей могут с этим миром соприкоснуться. А если смертный получит его, то и сам с ними сравняется.

– Разве отдадут нам Девять силы свои и власть всю – вверят разве? – спросил Амезвар.

– Нет, – ответил Агизур. – Мы сами возьмем.

Сколько яда было теперь в крови царственных братьев? Сколько злых помыслов прорастили в умах их недобрые тигарнийские девы? Амезвару и Имсену замысел Агизура по сердцу пришелся, ведь мало что от них прежних осталось. Амезвар давно уж недобрыми делами занялся: стравливал людей, точно собак, от неугодных избавлялся с таким искусством, что одного его взгляда боялись даже друзья. Имсен, прежде рассудительный и сдержанный, тонул в утехах, пирах и роскоши, и время проводил сплошь в окружении наложниц или в обществе раба своего, Танана, которого подарил ему когда-то Агизур. Но силен был Афлетан, и не всякий понимал, что недоброе творится за стенами царского дворца и Девять с тоскою и гневом взирают на деяния правящих.

Только Гартаам осмелился братьям возразить, но те лишь посмеялись в ответ:

– Ты, Гартаам, еще слишком юн, чтобы понять. Пройдет время и благодарить нас будешь.

Расстроенный, покинул Гартаам братьев. Тревога снедала его: недоброе замыслили цари. Знал царевич, что Танурефт и Тагарфа давно уже волю свою от Девяти отвратили и Царям ее отдали, а значит, и многие жрецы Девяти с радостью за Агизуром последуют. Оттого Гартаам боялся, что преуспеют братья и тогда не устоять Девяти. Полный тяжелых дум, шел он длинными дворцовыми коридорами, и, когда миновал суровых стражей, явилась ему Мрок:

– Знаю, о чем ты печалишься, Царевич. И о братьях знаю. И в чем заключена тайна Нирры, мне известно. Не тебе тягаться с братьями, Гартаам, но нам ты послужить можешь. Возьми у Танана ключ от покоев Нирры, а когда Имсен ее искушать будет, забери золотую змею и спрячь ее во дворце моей верной Йерене. Тогда, быть может, откажутся братья от своего замысла.

***

Пока собирал свои рати несметные Агизур, Имсен проскользнул в покои Нирры. Давно желал он женою брата овладеть: влекла его красота Нирры и весть о золотой змее, в ее покоях спрятанной.

Дым курений кружил ему голову, но ярко горело в душе его чадящее пламя Танурефт. Увидев Имсена, испугалась Нирра: знала она о тайных помыслах его, но никогда не думала, что Имсен в покои брата своего войти осмелится.

Позвал Имсен Нирру, и, точно серна испуганная, выглянула она из-за тяжелых занавесей. Протянул Имсен к ней руки, и стал словами, точно вьюнами, оплетать, надеясь разум ее смутить и голос сердца заглушить, чтобы позабыла Нирра Агизура хоть ненадолго.

– Все золото царское – к твоим ногам брошу, сердце собственное вырежу – и к твоим ногам брошу, самую душу свою тебе вверю за один твой благосклонный взгляд, за прикосновение нежное… Умереть я готов, лишь бы в объятиях твоих возродиться.

Улыбнулась Нирра, замысел Имсена прозревая, и молвила:

– Пусть по-твоему будет, Имсен. Отгадаешь мои загадки – о чем хочешь проси, все для тебя исполню.

Дрогнул Имсен, но не отступил.

Нирра ресницами длинными взмахнула и сказала:

– Вот первая: сто лошадей — одна уздечка.

Задумался Имсен, вожделеющим взглядом скользя по ней, и, торжествуя, ответил:

– Это гроздь виноградная.

Дрогнула улыбка Нирры.

– Она рождается рогатой и рогатой умирает.

– Это луна! Легки твои загадки, Нирра.

Потемнел взгляд Нирры, и молвила она:

– Слушай последнюю: эта птица не знает покоя, всегда в полете она; у нее четыре крыла, и, в небо взмывая, уносит она лучшие ароматы.

Долго думал Имсен над третьей загадкой, сокрушаясь, что не так он умен, как брат его, Амезвар. Тем временем, Гартаам и Танан пробрались в дальние комнаты Нирры и змею золотую выкрали. Укрытые плащом Мрок, тихо шли они – никто не смог им помешать. И все еще думал Имсен, когда несли их быстроногие кони ко дворцу чародейки Йерене.

Не справился с третьей загадкой Имсен, и прочь прогнала его Нирра.

***

Недолго радовалась Нирра, что чар Имсена избежала: верные слуги сказали ей, что пропало ее сокровище, залог бессмертия правящих. Безутешно было горе ее, ведь больше всего на свете боялась она с Агизуром расстаться. Сколь бы ни была велика ее тревога, все она своему господину поведала. Выслушал ее Агизур, и пусть шевельнулся в душе его страх, от замысла прежнего он отступить не решился: подговорил Агизур Амезвара поскорее выкрасть Запястье Эсгериу. Тот, покорный желанию брата, под покровом ночи черным дроздом в узкое окно дворца Девяти влетел, змеею в чертог Эсгериу заполз – и забрал великую драгоценность.

Весь день следующий готовились братья к битве грядущей, точно к большому празднеству, и придворные поэты уж сочиняли хвалебные гимны Царям, всех богов превзошедших.

Обретенной силы братьев остерегаясь, отправила Илму нежнейшую из Девяти на поиски той из смертных, кто сильнейший из земных дурманов вместить бы смог, явив красоту и любовь, прежде невиданные, дабы затуманить бдительный ум злонамеренных.

Легкокрылая Амра нашла среди дев афлетанских сладкоголосую Тадефи. Посвятила она ее в замысел свой, и не дрогнула дева, с радостью возложенное принимая. Тогда поцеловала Амра горящие щеки ее – и озарилось красотою лицо Тадефи. Коснулась Амра волос ее – и завились, точно змеи, косы тяжелые до самой земли. И сказала Амра:

– Когда упадет на город ночь, ты войдешь в покои того из Царей, кто хранит Запястье Эсгериу. Дай ему все, что он попросит, но сама – ни слова не говори. На рассвете же возвращайся домой и жди, пока верный нам жрец не заберет у тебя то, что принадлежит нам.

Вняла словам ее прекрасная Тадефи. От прикосновений Амры стала она вся точно распустившийся цветок, светом неземным напоенный. А когда наступила ночь, отвел ее ключник в покои одного из Царей, где предстала она перед Амезваром. Он же Тадефи принял за одну из новых наложниц своих и ничего не спросил у нее. Насладился он с нею любовью долгою и сладостною, точно патока, и на исходе ночи ниспосланный Эсгериу сон, подобный огромной хищной птице, унес его дух в далекое царство грез.

Но бодрствовала Тадефи. Не без труда нашла она браслет Эсгериу и, обрезав тяжелые косы свои, отправилась домой. Не знала она, что коварная Танурефт, от служения Амре отпавшая, уже вложила в сердце ее брата преступную страсть: он и сам не понимал, где корни его чувства, он был как зверь, и жгучая волна гнева поднималась в нем, стоило ему помыслить о том, что его сестра принадлежала кому-то другому. Следовал он за нею до самого дома и там же убил ее. Тут же развеялись злые чары Танурефт: понял он, чьею кровью обагрены его руки, и разум совсем оставил его.

***

Когда вступило утро в свои права и сон соскользнул с Амезвара, точно шелковое покрывало, увидел он, что пусты его покои, и нет больше Запястья Эсгериу на прежнем месте. Тогда отправился он в свой гарем, чтобы Тадефи отыскать: коварен оказался замысел Амры, ведь сети ее оставались как прежде крепки, и шел Амезвар, позабыв о Запястье, не отнятое вернуть, но зову сердца своего покориться.

Тонкая девушка с нежным лицом и глазами темными, точно нутро пустого кувшина, спрашивала Амезвара:

– Повелитель, отчего печален? Может, я помогу тебе?

И он рассказал ей о Тадефи. Выслушала его жена и отпрянула:

– Как же ты коснёшься меня, если этой ночью ласкал незнакомую, двуличную, чужую? Если любовь свою дарил воровке? Если губы твои пили из её губ, если взоры ваши переплетались и в объятиях своих вы были – точно две змеи, как теперь смотреть тебе на меня? Кто она? Кто она? Не найдёшь! Не отыщешь! Зря покорных жён оставил, не пустил бы воровку в дом, был бы спокоен, мой повелитель.

Тогда вернулся Амезвар в покои свои. Там, у распахнутого окна, срезал он несколько прядей с головы своей, сжег их на солнце – и обратились они в длиннохвостых птиц с перьями цвета рассветного неба. И отправил Амезвар этих птиц на поиски Тадефи.

Птицы скоро вернулись, и перья их были черны от принесенных вестей. Хотел было Амезвар отречься от братьев и броситься к Девяти, моля их вернуть ту, что завладела его сердцем, но пришел к нему Агизур:

– Говорят мне мои верные люди, что хороший сегодня день, чтобы с Девятью покончить и нам самим воцариться. Дай же мне Запястье Эсгериу: войско мое готово, сила нечеловеческая бьется в мускулах воинов моих. Посмотри, как сияют их нагрудники, сколь резвы кони, запряженные в колесницы. И Девять Матерей, и всех их воинов одолеем мы теперь с большей легкостью, чем самых грозных из прежних врагов наших.

Опечаленный, отвечал ему Амезвар:

– Прости меня, брат, но нет со мной больше Запястья Эсгериу: как я посмел на него покуситься, так и другие не побоялись. Оно снова украдено, и не ведаю я теперь, где его искать.

Этот ответ Агизура ударил, точно копье в самое сердце. В гневе и страхе покинул он брата и отправился искать помощи у Тагарфы.

***

В утреннем свете горящий кольчугой, ждал Тагарфа его среди войска. Поведал смятенный Агизур ему о том, что случилось.

– Не одолеть нам теперь Девяти, Агизур, – отвечал ему Тагарфа. – Войска Вурушмы сильны и могучи, но бой мы принять сможем. И, если будем достойно сражаться, быть может, не угодим в объятия Вафат.

Натянул Тагарфа лук свой и спустил с тетивы стрелу, не знающую промаха. Долетела она до высей небесных и вонзилась в тяжелую черную тучу. Огненные молнии разбили ее, и осыпалась она на землю не дождевыми каплями, но россыпями черных блестящих камней.

– Вот, Агизур, тебе дар мой. Нет в нем всей силы Запястья Эсгериу, но пусть каждый воин возьмет себе по камню, и тогда обещанное мною свершится.

Так и поступили воины Агизура. Видели они, что собираются рати Вурушмы, и так велики они, что растянулись до самого горизонта. Пыл грядущей битвы бился в сердцах воинов, и готовились они к последнему кровопролитию, не ведая, что Тид смотрит на них внимательно, судьбы их уже предрешены волей Эсгериу, и справедливая Илму уже вынесла свой приговор.

Потрясали они оружием и не знали, что в это же мгновение оплакивает Амезвар убитую Тадефи, озлобленный Имсен стучится в чертоги Йерене, золотую змею вернуть надеясь, а малодушный ключник, нашедший Запястье Эсгериу, горячит коня, чувствуя, что конец близок, и давно уж пора было древний Афлетан покинуть.

И схлестнулись могучие рати. Несколько дней бились они, пока земля не пропиталась кровью. Сколь бы ни был силен дар Тагарфы, сколь бы ни были хороши воины Царей, Вурушма их одолела. Верные воины ее пленили Агизура, верные слуги ее привели Амезвара и Имсена, заковали всех троих в цепи и заставили преклонить колени перед Девятью Матерями.

– Я говорю вам, именем породившей меня Тид, что вы предали любовь нашу, надежду нашу. Вы очернили сердца свои, забыв, что чистыми вышли они из первозданных вод. Погибель вы навлекли на собственные земли, и нет вам ни прощения, ни спасения.

Так рекла Илму, таков был ее приговор, и Девять Матерей покинули Афлетан. И несся над ним горестный плач по воинам убитым и царям поверженным. И в тот же час из огнистых облак полился на землю не дождь, но песок. Пересохли озера и реки, рухнули дворцы и храмы, исчезли в песках прекрасные сады, далекие леса и плодородные нивы. Ничего не осталось, и многие люди погибли в эти несколько недель, под тяжелыми песками погребенные.

***

Никогда прежде не доносилось до слуха Девяти столько горьких воззваний и молитв, полных отчаянья. И тогда Мейшет, Амра и Вириде предстали перед Тид, Илму и Эсгериу.

– Велики ошибки царей, тяжелы грехи народа афлетанского. Слышим мы горе их безутешное, видим, сколь велико их страдание. Разреши нам, великая Тид, облегчить участь их. Разреши нам сойти на землю и уврачевать сердца кровоточащие.

Но отвечала ей Илму:

– Благо отнятое не можем вернуть: слишком велико их предательство.

И Эсгериу молвила:

– Разве заслуживают они нашей милости?

Тогда великая Тид рекла:

– Вернитесь и посмотрите, какую жертву они теперь принести готовы.

Поступили они, как велела Тид, и, сойдя на землю, увидели лишь мучения, в которых смерть казалась даром и утешением. Сами Цари каялись и были безутешны, как весь Афлетан. Среди непроглядной тьмы накрывшей город боли, разгорались сердца. Много было их. Но ярче всех пылало сердце царевича Гартаама. Ничто не угасило его дух; не держал он зла на братьев, не гневался на Девять Матерей, и многое готов был дать, лишь бы все исправить. Немало сил он тратил на помощь афлетанцам, но ничего не мог Гартаам сделать против воли Девяти.

Увидев его, удивились они. И тогда предложила ему Илму:

– Стань царем над Афлетаном. Возвысим тебя, и попирать станешь прах братьев своих; милостью же своею – возвысишься.

– Разве могу я отказаться от родных братьев? Я готов принять любое наказание вместе с ними, но уговори, о Илму, великую Тид снять наказание с Афлетана.

Задумалась справедливая Илму и сказала:

– Я не убью, но изгоню твоих братьев, а тебя оставлю править. Согласен ли ты?

– Как я оставлю их? Позволь мне принять наказание вместе с ними, но уговори, о Илму, всемогущую Тид снять наказание с Афлетана.

Удалилась Илму в чертоги небесные и поведала обо всем Тид.

Велика ее мудрость и безгранична – сила. И пока говорили они, Мейшет, Амра и Вириде стояли на высоких скалах, созерцая разрушенный Афлетан, ввергнутое во прах величие его, и слезы катились из глаз их на укрытую песками землю. Долго простояли так они, безгранично было их горе, и неизмеримо – страдание.

Тем временем вернулась с известием Илму. Новый приговор объявила она Царям:

– Не к смерти приговариваем мы вас, но к изгнанию. Всех четверых. И пусть сколь угодно долог будет путь ваш, вы не вернетесь сюда, пока прегрешения свои не искупите. Такова воля Тид.

И поднялся могучий ветер, и пропали в песчаном вихре три царя и молодой царевич.

А с темных скал, порожденная слезами Милостивых, несла свои животворные воды благословенная Великая Река.