Легенда о Ельякше

Глава 1. Последний выбор Дервиша-Али

Астраханский дворец. Закат над Волгой.

Величественный ханский дворец возвышался над низкими глинобитными домами Астрахани, словно жемчужина в оправе из песка. Его стены, выложенные плиткой в узоре «ислими» – бесконечных переплетающихся ветвей – выглядели на закате мистически манящими. Орнамент ислими прославляет красоту земли, напоминает о райских садах, выражает идею символического духовного роста. Владельцу дворца этот узор виделся, как райский сад, в котором он проводил жизнь. Это еще более возвеличивало хана в собственных глазах и давало представление о себе, как о самом главном человеке на Земле.

Бирюзовые купола дворца, украшенные золотыми полумесяцами, пылали в последних лучах заходящего Солнца. Высокие минареты, увитые резными арабесками, состоящими из причудливого переплетения линий, завитков, растительных побегов и стилизованных цветов, бросали длинные тени во внутренний двор, где журчали фонтаны с розовой водой.

Сквозь ажурные оконные решетки панджара в покои проникал мягкий свет, играя бликами на персидских коврах и золоченых стенах, покрытых арабской вязью. Поскольку никаких стекол в окнах не было, решетки исполняли роль форточек, то есть, попросту говоря, решетки служили для проветривания помещений.

Этот дворец был последним отблеском былой славы Золотой Орды. Его стены, напоминали о временах, когда Астрахань была богатым торговым узлом. Сюда съезжались караваны из разных стран. Иноземные купцы привозили меха, выделанную кожу животных, древесину, оружие и рабов, а увозили благовония, пряности, соль и, конечно же, осетров и осетровую икру.

Залы дворца, пропитанные густым ароматом восточных благовоний – амбры, розовой воды – и сафьяновой кожи создавали атмосферу уюта и комфорта.

Внутри, в прохладной тени ханских покоев, воздух был пропитан ароматами сандала и сушеных лепестков граната, что успокаивало метущиеся мысли хана. Легкие шелковые занавеси с золотой вышивкой колыхались от ветерка, доносившегося с Волги. На персидских коврах, столь мягких, что в них тонула нога, лежали груды шелковых подушек, расшитых серебряными и золотыми нитями.

Здесь, внутри прохладной обители, в своих покоях на ложе из черного дерева, инкрустированного перламутром, на шелковых подушках возлежал Дервиш-Али – последний хан Астрахани. Он был уже не молод, можно даже сказать – стар, умудрен опытом политических и военных баталий.

Где-то в другом крыле дворца слышался смех жен его гарема – их голоса, как ручьи, еще более, чем запахи, успокаивали тревожный ум хана. Но сегодня даже этот смех не мог заглушить шелест рокового пергамента в его руках.

Перед ним на серебряном подносе дымился ароматный кофе с кардамоном, а на красивом блюде тонкого китайского фарфора лежала свежеиспеченная пахлава, но хан не притрагивался ни к напитку, ни к еде.

Его смуглые пальцы нервно перебирали янтарные четки. А темные глаза, подернутые дымкой тревоги, то и дело скользили по низкому столику из черного дерева, на котором лежала московская грамота с печатью цвета запекшейся крови.

Это был ультиматум из Москвы:

- Признай власть Белого Царя, разорви союз с Крымом... или Астрахань падет.

Губы хана дрогнули и искривились в горькой усмешке. Всего год назад он сам просил у московского царя Ивана помощи против своего врага – легитимного хана Ямгурчи. Царь тогда помог войсками и деньгами. Дервиш-Али одержал победу, изгнав предыдущего хана Астрахани.

Однако едва окрепнув, Дервиш-Али тайно поклялся в верности крымскому хану Девлет-Гирею. Теперь он был всего лишь вассалом, марионеткой в руках далекого северного правителя. Теперь за эту измену придется платить. Теперь все достанется русским.

Ханский гарем

В глубине дворца за массивными дверьми из черного дерева, среди ароматных клумб роз и жасмина, существовал особый мир – гарем, в котором жили сорок две женщины разного возраста и статуса, каждая из которых была драгоценным цветком в саду Дервиша-Али.

Среди всех выделялись четыре знатные царицы, словно четыре луны среди звезд.

Тевкель-бике – старшая жена и царица, дочь могущественного ногайского мурзы Кель-Махамета – высокая, статная и властная, с лицом, словно высеченным из слоновой кости. Ее черные косы, перевитые золотыми нитями, приходили в движение при каждом шаге. Ее высокий парчовый тюрбан, усыпанный бирюзой и рубинами, свидетельствовал о высоком статусе. Выражение лица было строгим, как утренний ветер над степью, в глазах таилась мудрость.

Ханзада, дочь дагестанского правителя Крым-Шевкала – высокая, гордая, с пронзительным взглядом темных, как ночь над Каспием, глаз цвета густого тминового меда. Ее волосы рыжеватые, как медь, были увязаны в тяжелый пучок на затылке. Орлиный профиль и тяжелое золотое ожерелье на лебединой шее выдавали в ней гордую дочь Кавказа. Она носила платья из алой парчи, расшитые золотыми нитями, а ее голос звучал, как журчание горного ручья. Ханзада была молчалива и загадочна. Ее руки украшены тончайшими узорами хны. Глаза с длинными ресницами, будто подведенными сурьмой, и румянец на щеках говорили о хорошем здоровье.

Ертагана, старшая дочь свергнутого хана Ямгурчи – смуглая красавица с тяжелыми веками и пухлыми губами, окрашенными в цвет спелого граната. Темные, как ночь, волосы, заплетенные в сложную косу до пят, делали ее похожей на персидскую принцессу. Она носила платья из парчи, от которых исходил легкий аромат шафрана. Была молчалива, но взгляд ее говорил больше, чем слова.

Ельчакша, младшая дочь Ямгурчи – юная, легкая, как тростник, склоняющийся под ветром, гибкая, как ива, с кожей цвета светлого меда, отливающей золотом в лучах заката. Большие зеленые глаза, напоминавшие молодые листья винограда, казались еще больше из-за беременности. Она – жемчужина гарема. Сейчас, когда ее голубой шелковый наряд уже не скрывал округлившийся живот, она казалась хану самой беззащитной и самой любимой. Он знал, что ее имя Ельякша, но она была настолько худа и мала ростом, что походила на ребенка. Он прозвал ее Ельчакшой – маленьким деревцом или мелкой веткой.

Остальные женщины гарема – наложницы, служанки, пленницы из разных земель – окружали их, как россыпь звезд на ночном небе. Одни были стройными, как кипарисы, другие – пышными, как персидские розы. Их наряды тонкого шелка или плотной парчи переливались всеми цветами радуги, а серебряные украшения звенели при каждом движении.

Утро в гареме начиналось с омовения розовой водой, принесенной в серебряных кувшинах молчаливыми евнухами. День проходил в размеренных ритуалах:

Тевкель-бике, как старшая жена, принимала отчеты о хозяйстве, восседая на возвышении под шелковым балдахином. Она не просто правила гаремом, она была его душой. Каждое утро она лично проверяла запасы розовой воды и благовоний, каждую неделю распределяла обязанности между женами. Младшие наложницы дрожали при ее приближении, ведь старшая жена могла одним взглядом заставить поправить небрежно завязанный пояс или переделать неаккуратно выполненный узор.

- Порядок – основа нашего мира, – часто повторяла она, поправляя рубиновую шпильку в тюрбане. – Пока мы соблюдаем обычаи, Аллах хранит нас.

Ханзада проводила часы за чтением Корана в кожаном переплете – дара ее отца, дагестанского правителя.

Хан-Султан, тихая и боязливая обычно помогала Тевкель-бике, записывая в большой журнал все расходы, а иногда просто замещала ее, боясь спорить со старшей женой.

Ертагана обучала младших наложниц игре на уде, национальном музыкальном инструменте, и рассказывала древние сказки.

Ельчакша отдыхала у фонтана, в котором золотые рыбки плескались в мраморной чаше.

Хан любил всех своих жен. Среди сорока двух обитательниц гарема многие подарили Дервиш-Али самое драгоценное – наследников.

В покоях детей, смеющихся и плачущих одновременно, росли:

Трое сыновей от Тевкель-бике – четырнадцати, десяти и шести лет, гордость хана, уже обучавшиеся владеть саблей.

Пятилетняя Гюльназ – дочь Ханзады, унаследовавшая кавказскую гордость матери. Она иногда дерзила служанкам и даже хану. Он ее прощал, видя в ней свою мать, на которую Гюльназ была похожа.

Близнецы Ертаганы, еще не достигшие и года, но чей звонкий смех наполнял дворец радостью.

Были дети и от других жен. Старшему сыну Янтимиру уже исполнилось пятьдесят лет, а младший еще не успел родиться.

Хан знал каждого ребенка по имени. По вечерам, когда солнце клонилось к закату, он часто заходил в шумные детские покои, где его встречали восторженными криками: «Ата! Ата!» Дети сбегались к нему со всех сторон, наспех побросав свои игрушки. Дервиш-Али раскрывал объятия и умудрялся обхватить всех сразу.

Но сердце хана принадлежало, младшей и самой любимой жене Ельчакше, так хан называл Ельякшу, тоже ожидавшую от него ребенка.

Гарем всегда был его отрадой, а сейчас, в эти тревожные дни, был его последним утешением. Из глубины покоев до него доносился мелодичный звон бубенцов и женских голосов – смех, шепот, тихое пение.

Хан с гордостью называл свой гарем – цветы Астрахани.

Ельчакша – последняя любовь хана

Ельчакша – весенний цветок гарема, была младшей и самой нежной из его жен. Стройная, как молодая березка, с кожей цвета светлого янтаря. Ее волосы, черные, с синеватым отливом, как крыло ворона, рассыпались по плечам тяжелыми волнами. Глаза – большие, миндалевидные и зеленые, как листья молодого винограда.

Она вошла в его покои неслышными шагами, осторожно придерживая округлившийся живот. Легкое платье из голубого шелка, подпоясанное золотым кушаком, мягко струилось по телу. На ногах звенели золотые браслеты с бирюзой – подарок хана. На тонких пальцах сверкали кольца тоже с бирюзой – и тоже подарок Дервиша-Али. Хан любил бирюзовый цвет, бирюзовые украшения и одежды.

Волосы Ельчакши, уложенные в сложную прическу, были украшены лишь одной скромной жемчужной шпилькой – подарком хана в день, когда она рассказала ему о беременности.

Дервиш-Али вздрогнул. Он не заметил, как она подошла. Ельчакша опустилась рядом с ним на колени, и тонкие пальцы с золотыми колечками коснулись его виска.

- Почему ты не с нами, мой хан? Почему ты так хмуришься, мой повелитель? – ее голос был ласков и тих, словно шепот ветра в камышах.

Ельякша изображала, что сильно любит Дервиша, но в душе она его люто ненавидела. Он был виноват в свержении ее отца и в том, что Ямгурчи оставил ее без своей защиты.

- Москва требует моей покорности, – прошептал хан.

- Наконец-то, – подумала Ельякша. – Теперь ты хлебнешь горя, как когда-то мой отец.

Но она не показывала виду. Была по-прежнему ласкова с ним и улыбалась широкой сияющей улыбкой, слова три солнца одновременно.

Глаза ее лишь на секунду сверкнули ненавистью. Два года назад, когда она попала в его гарем вместе с сестрой Ертаганой, она узнала от старших жен и от наложниц, что Дервиш-Али на самом деле очень жесток и легок на расправу.

Строптивых он морил голодом, чтобы добиться послушания. Говорили даже, что нескольких женщин он уморил до смерти. Если какая-то из женщин ему надоедала, он выдавал ее замуж за кого-либо из своих мурз. Жены в его гареме менялись часто.

Ельякша тогда решила, что сделает вид, будто покорилась ему. Она мастерски играла роль любящей жены. Ее сестра тоже покорилась ему.

Ельякша ненавидела Дервиша-Али даже за то, что он изменил ей имя и называл Ельчакшой. Слог «чаг» означал «мелкая», «мелочь». Это унижало ее, но приходилось терпеть. Когда она узнала, что ждет ребенка от него, еще больше возненавидела его. Даже хотела вытравить плод, но потом решила, что этого ребенка она воспитает по своим правилам. И, возможно, потом он отомстит Дервишу-Али за все страдания ее, сестры и их отца хана Ямгурчи.

Бегство Дервиша-Али

- Москва требует от меня подчинения, – хрипло повторил хан. – Они знают о моей переписке с Девлет-Гиреем.

Зеленые глаза Ельякши расширились от страха.

- Что будет с нашим ребёнком? И кто такой этот Девлет-Гирей? – прошептала она, инстинктивно прижимая ладонь к животу.

- О! Девлет Гирей – хан Крыма из династии Гиреев, двоюродный брат османского султана Сулеймана Великолепного по материнской линии.

- Али! – ее глаза блестели. – Ты оставляешь нас.

Ельякша упала на колени, цепляясь за его халат:

- Али! Не уходи! – ее голос дрожал от страха перед будущей судьбой и сорвался на шепот. – Как я одна... с ребенком...

Дервиш-Али потянулся было к своей любимой, но в этот момент за дверью раздались тяжелые шаги и грубый голос на ломаном тюркском сказал:

- Хан! Воевода Черемисинов у ворот! Он требует твоего ответа! Русские готовы к штурму!

Это были стрельцы, уже вошедшие в город.

Сердце Дервиша сжалось от страха. Он резко встал, поняв, что его время истекло.

- Москва не тронет беременную, – резко оборвал он, избегая взгляда любимой Ельчакши.

Хан прошел в свои личные покои, где верный слуга Юсуф уже готовил одежду для дальней дороги – простой кафтан купца, потертый, но добротный. Хан быстро окинул взглядом покои – ковры из Бухары, золотые кубки с вином.

- Вели седлать моих лучших коней, – приказал он, – Через потайные ворота!

Когда Дервиш-Али в последний раз вошел в гарем, все женщины замолчали, опустив глаза. Тевкель-бике стояла, гордо выпрямившись, но Дервиш видел, как дрожат ее губы. Ертагана тихо плакала, уткнувшись в плечо Ханзады. Ельчакша стояла отдельно, бледная, как полотно, крепко сжимая руки на животе. Она подняла на него взгляд, полный немого укора.

Она вскрикнула:

- Ты покидаешь нас!?

- Москва не пощадит меня… но вас, возможно, оставит в живых. Они возьмут вас как почетных пленниц, а не как рабынь.

Тевкель-бике гордо выпрямилась:

- Мы не боимся, повелитель. Но что будет с тобой?

- Если я сейчас уеду, со мной будет все в порядке, - ответил хан.

Ельчакша упала перед ним на колени, перед глазами были его сапоги из мягкой сафьяновой кожи:

- Возьми меня с собой!

Дервиш-Али наклонился и с нежностью, которой сам от себя не ожидал, провел рукой по ее щеке.

- Ты ждешь дитя. Оставайся. Живи ради него, – он резко отвернулся. Больше он не мог смотреть ей в глаза.

Хан выпрямился и, не оглядываясь, вышел.

Последнее, что он услышал – душераздирающий вопль Ханзады:

- Вернись! Пожалуйста, вернись!

Через час Дервиш-Али, переодетый купцом, покидал горящую Астрахань через потайные ворота. Последний взгляд – на минареты, на Волгу, на женщин, что стояли на балконе, провожая его.

Он бежал. Один. Его сопровождали лишь двое верных нукеров (дружинников). Когда они поднялись на ближайший холм, хан оглянулся. Астрахань горела. Шел август 1556 года.

Его дворец, где оставались жены, гарем, вся его прежняя жизнь, пылал багровым заревом в ночи. Запах розовой воды с террас дворца смешивался с дымом пожаров в городе, будто сама Астрахань колебалась между роскошью и гибелью.

- Аллах Акбар… – прошептал он и резко повернул коня в сторону Крыма.

А в Москве в это время царь Иван Васильевич, разламывая восковую печать на новом донесении, удовлетворенно кивнул:

- Астрахань наша. Отныне и навсегда она – земля Русская

На столе перед ним уже лежала новая карта с границами, протянувшимися далеко на юг, к самому Каспию.

Вторжение в гарем

Три дня и три ночи длился штурм Астрахани. Русские воины под руководством воевод методично захватывали квартал за кварталом, пока не подступили к ханскому дворцу. Здесь их встретили последние верные нукеры и евнухи гарема, вооруженные кривыми ятаганами.

- Не пустим неверных к ханским женам! – кричал старый евнух Ахмет, перевязывая раненую руку обрывком шелка. Но когда пали главные ворота дворца, даже его преданность не смогла остановить лавину русских воинов.

Тишину гарема разорвал грохот. С улицы донеслись крики, звон мечей, топот коней. Женщины в испуге бросились в центральный зал, где высокие окна пропускали последние лучи заката.

То, что предстало их глазам, заставило кровь застыть в жилах: Они увидели стены дворца, охваченные багровым заревом пожара. Русские знамена с ликом Спаса Нерукотворного уже развевавшиеся над ближайшими башнями. Толпы русских воинов в металлических шишаках, методично обыскивающих каждый уголок двора.

Хуже всего было видеть ханский штандарт – золотой полумесяц на бирюзовом поле – падающий с главной башни.

- О, Аллах! – Тевкель-бике подняла дрожащие руки, пытаясь перекрыть этот ужасающий вид. – Не смотрите! Не показывайте страха!

У входа в гарем двенадцать евнухов встали стеной, держа перед собой не оружие, а священные свитки Корана. Главный евнух, почтенный Евти, шагнул вперед:

- Здесь только женщины и дети. Разве в вашей вере дозволено поднимать руку на беззащитных жен?

Русские воины замешкались. Лишь, когда к дверям гарема подошел сам воевода, евнухи молча расступились.

Двери гарема с треском распахнулись. В проеме появились русские – бородатые, в кольчугах, с обнаженными саблями.

Некоторые женщины вскрикнули, закрывая лица длинными рукавами халатов. Ханзада без чувств рухнула на ковер.

- Джаным! (Душа моя!) – Ертагана бросилась к ней, забыв о собственной безопасности.

Только Ельякша не шевельнулась. Она сидела в углу, прижимая руки к животу, и смотрела на воинов широко раскрытыми глазами. Она, как и все женщины гарема, боялась русских воинов, но не показывала виду.

- Где хан? – прогремел рослый воевода с рыжей бородой.

Тевкель-бике сделала шаг вперед, бросив гордый взгляд:

- Повелитель наш ушел. А мы – лишь слабые женщины. Разве достойно воинам пугать нас?

Воевода смутился, опустил меч. В этот момент в зал вошел знатный боярин в парчовом кафтане.

- По приказу царя Ивана Васильевича, – сказал он торжественно, – вас отвезут в Москву с почетом. Никто не причинит вам вреда.

Ханзада, пришедшая в себя, обычно молчаливая, вдруг вырвалась вперед:

- Вы, русские псы, смеете осквернять ханский гарем?! – ее голос звенел, как сталь. – Я дочь Крым-Шевкала, мой отец...

Ертагана стояла неподвижно, лишь пальцы судорожно сжимали складки платья. В ее глазах читался холодный расчет – она уже искала способ использовать свою красоту для спасения, поглядывая на рослых русских воинов.

Тевкель-бике медленно сняла с шеи золотое ожерелье – подарок Дервиша-Али – и отдала его боярину, с надеждой глядя в его глаза.

- Мы будем жить!? – сказала она то ли утвердительно, то ли вопросительно. – Ради детей. Ради памяти.

Боярин принял дар и встал, как вкопанный, не давая ополченцам пройти вглубь гарема.

Когда русские вышли, в гареме повисла тишина.

- Азизлар… (Дорогие мои…) – Ертагана обвела взглядом женщин. – Что теперь будет?

Младшие наложницы рыдали, обнимая друг друга, а старая кормилица Айша шептала молитвы, прижимая к груди ханских детей.

Ельякша молча смотрела в окно. Астрахань горела, и зарево окрашивало ее лицо в багровые тона. Она прикрыла живот руками – последняя нить, связывающая ее с этим миром.

Евнухи продолжали стоять у дверей гарема, пока последняя женщина не покинула дворец.

Судьба гарема

Через месяц весь гарем был распущен. Главный евнух Евти выдал Тевкель-бике и Хан-Султан замуж за знатных мурз.

А троих жен, Ханзаду, Ертагану и Ельякшу, посадили на царские струги и направили верх по Волге, в Москву.

- Почтите их, как подобает царицам, – приказал Иван Грозный.

По прибытии Ханзаду и Ертагану поселили в особых покоях Кремля, где их кормили с царского стола и одевали в дорогие русские наряды.

Ельякша, едва отплыли от Астрахани, родила сына.

- Юрашты, – прошептала она, целуя младенца.

Но при крещении в Москве Иван Грозный сам выбрал ему имя:

- Будь Петром, как наш первоверховный апостол!

Ельякшу крестили под именем Ульяния.

Во время крещения сына она стояла рядом, уже в русском одеянии и кокошнике.

Когда священник трижды окунал младенца в купель, Ульяния (бывшая Ельякша) сжала руки. Где-то там, за кремлевскими стенами, лежала сожженная Астрахань. А здесь, в этом холодном белокаменном соборе, под чужими иконами, начиналась ее новая жизнь.

- Юрашты... Петр... – шептали ее губы, пока слезы капали на парчовый рукав. Сквозь эти слезы она видела, как ее сына – последнего царевича Астрахани – передают кормилице.

Так закончилось правление последнего Астраханского хана Дервиша-Али и история его гарема. Началась новая жизнь его женщин и детей в Московском царстве.