Легенда о Ельякше. Книга 2 Любовь на Волге

В бывшем дворце

Только после того, как объявили трём ханшам, трём бывшим жёнам бежавшего из Астрахани хана Дервиша-Али, Ельякше, Ертагане и Ханзаде, об отправке их в Москву, началось строительство стругов.

А пока бывшие ханши жили в опустевшем дворце бывшего мужа, словно тени былой роскоши. Слуги давно разбежались, прихватив всё серебро, драгоценности, ковры, шелка и даже наряды и украшения ханш. Вместе с этим исчезли даже запасы муки и другой снеди.

В бывшем, когда-то богатом и красиво украшенном дворце, из всех слуг осталась лишь Сурайя – слишком старая, чтобы бежать, да и некуда ей было идти. Всю жизнь она провела среди этих стен, и теперь, словно тень, копошилась среди пустых сундуков.

- Ханзада сегодня плакала, – прошептала она Ельякше, подавая чашку с мутным кумысом. – Говорит, что крысы съели её последний изумрудный перстень.

По опустевшим коридорам дворца гулял ветер, шурша оборванными шелками на стенах. Ханзада, некогда гордая красавица, копошилась в опустевшей кладовой, выискивая хоть крошку хлеба.

- Сурайя, – позвала она хрипло, – там, в углу... кажется, осталась горсть фиников?

- Это не финики, госпожа, а крысиный помёт... – отозвалась служанка.

Ельякша наблюдала за происходящим из-за колонны. В руке она сжимала подаренный когда-то отцом Ямгурчи амулет – он был тёплым, будто живой. Другой рукой она прикрывала свой, уже изрядно округлившийся, живот:

- Скоро всё изменится, сынок, – подумала она, глядя в окно, где на берегу кипела работа.

Строительство стругов

Требовалось построить не простые, а царские струги, то есть большие 30х4,5 метра, поэтому для работы пригласили лучших плотников Астрахани. Их было семь человек, а ещё – двадцать работников для помощи.

Плотники обстругивали и подгоняли доски для бортов и стен кают. Как-то само собой получилось, что Янбакты стал главным среди плотников. Он принял на себя обязанности не только начальника строительства, но и посредника между поставщиками древесины и исполнителями. Руководил он тихо и спокойно, голоса ни на кого не повышал, но все, занятые на строительстве, слушались его беспрекословно.

- Эти доски нужно пустить не на борта, а на обшивку стен в каютах, – говорил Янбакты плотнику Бехтемиру. – Они дубовые и хорошо обработаны. Всё-таки для ханш делаем.

Он вытирал пот со лба и кричал подмастерьям:

- Беритесь за носовые доски, черти! Воевода приказал – четыре дня, а не четыре недели!

Его помощник, молодой Федот, поправлял резного волка на носу струга для Ельякши:

- А почему у этой ханши волк? Она что, воительница?

- Молчи, русский дурак! – прошипел Янбакты. – Говорят, она дочь того... Ямгурчи. У них в роду волчий знак.

Запах смолы и свежей древесины смешивался с ароматом жареной рыбы – ужин для работников. Съев рыбину, они выбрасывали кости в воду. Иногда на рыбьих костях оставались кусочки рыбы. Голодные чайки на лету выхватывали у плотников объедки. Гомон чаек разносился далеко над Волгой.

Под умелым руководством Янбакты три судна построили всего за четыре дня. Принимающий работу воевода Астрахани Пётр Тургенев осмотрел с пристрастием готовые суда, особенно каюты для ханш, и остался очень доволен. Струги выглядели массивно, с берега казались чуть ли не крепостями, а, главное, – красиво, что было немаловажно для ханш.

Носы каждого судна украсили большими резными носовыми фигурами – волк с золочёными зубами, лебедь бирюзового цвета и змея с инкрустацией небольшими кусочками чеканного серебра. Они казались устрашающими и готовыми поразить любого, кто задумает дурное против ханш.

- Да-а! Струги добротны, – сказал он, наконец. – Всем плотникам – по чарке белого вина (водки), а старшему Янбакты – ещё и золотой рубль в придачу.

Плотники весело зашевелились, потирая руки и предвкушая, как крепкий напиток польётся в их глотки. Вообще-то мусульмане не пьют водку, но жизнь среди русских научила их пить этот обжигающий горло и грудь напиток, что собственно им очень нравилось.

Особенно доволен был Янбакты. Раньше он никогда не держал в руках монеты из чистого золота.

- Что на него можно купить? – осторожно спросил он у воеводы, боясь, что тот заберёт рубль обратно.

- Рабочую лошадь или пять баранов, или пять сабель, или много еды, – перечислял воевода равнодушно.

У Янбакты засветились глаза. Он поглаживал свой золотой и уже планировал покупки.

Одобрение работы

- Каждое судно выполнено с «чердаком» (возвышенное место для кормчего), под которым небольшая каюта. Всего шестнадцать квадратных метров, но обставлена по-царски, – пояснил Янбакты воеводе Петру Тургеневу.

Воевода пожелал лично осмотреть одну из кают. Ему показали ту, что на струге с волчьей головой. Войдя в каюту, он осмотрел её с пристрастием:

Два окна напротив друг друга позволяли видеть оба берега, не вставая с дивана. Деревянная дверь с небольшим окошком ограждала от проникновения посторонних и чужих любопытных глаз, и одновременно позволяла видеть происходящее на палубе.

Деревянный топчан для сна шириной больше метра, с настеленной на него мягкой периной и тёплым верблюжьим одеялом, манил к сладкому сну. В каюте также стояли два сундука: большой с одеждой ханши, другой, поменьше – с украшениями. На стене – зеркало в медной оправе. Под окнами – диван для дневного времяпрепровождения. Рядом с диваном низкий столик для приёма пищи, вокруг пара круглых подушек, расшитых золотыми нитями. Что было непривычно для ханш, так это рукомойник со стоящим под ним ведром.

- Что ж! Хорошо, – сказал воевода и с удовольствием потёр свои руки, предвкушая похвалу со стороны царя.

- Может быть, царь меня даже наградит, – размечтался он.

Начало пути

Когда рассаживались по стругам, Ельякша выбрала волка, а Ертагана – лебедя. Ханзаде досталась змея.

- Правильно, – подумала Ельякша, – Ханзада и сама – змея.

Караван из трёх стругов вышел в свой дальний путь ранним утром 25 июля 1556 года. Стояло жаркое лето. Изнуряющее днём солнце, казалось, всегда было в зените.

Разглядывая свой струг, Ельякша отметила, что скорость ему будут придавать двенадцать гребцов, сидящих на носу судна попарно вдоль бортов.

В каюте она неожиданно нахмурилась, разглядывая странный медный предмет, висевший на стене. В гареме ничего подобного не было – там воду приносили в чашах. Она осторожно дотронулась до рукомойника, словно боялась, что из него выпрыгнет джинн, и отдернула пальцы, когда внутри что-то булькнуло.

- Что это? – спросила она у своей служанки по имени Амиля, указывая на рукомойник.

- Не знаю, госпожа, – ответила служанка, – хотите, я спрошу у охранника?

- Я сама спрошу у него, – резко оборвала её Ельякша, увидев, что охранником был тот самый голубоглазый казак, которого она уже встречала в Астрахани при захвате гарема русскими.

- О! Это – рукомойник. Вы его раньше не видели? У нас, русских, это в обычае, – с некоторой подковыркой ответил он.

Её немой вопрос заставил его продолжить:

- Чтобы руки мыть и лицо, – пояснил и для большей убедительности показал, как нужно мыть руки. – Обращайтесь, если что.

Вода в рукомойнике дрожала в такт ударам вёсел. Открыв крышку, Ельякша увидела в ней своё отражение – искажённое, будто готовое распасться на тысячи капель – как её жизнь.

Ельякше очень понравилась каюта, особенно зеркало, висевшее на стене, но она вспомнила своё нынешнее положение и подумала:

- Это не гарем, но клетка с позолотой, – и провела рукой по холодному зеркалу. У неё с собой было небольшое зеркало с тамгой (знаком) Чингисхана – волчицей, воющей на луну.

- Большое – чтобы в него смотреться, маленькое – чтобы не забывать, что я из рода, идущего от Чингисхана.

Распределив обязанности между зеркалами, он села на диван и стала смотреть в окна. Сначала в одно окно, потом – в другое, чтобы видеть оба берега.

Знакомство с охранником

Волга расстилалась перед ней – широкая, незнакомая, чужая. Ельякша вспомнила уроки географии, которую преподавала ей в детстве старая Лейли-апа. В Золотой орде Волгу называли – Итиль, то есть «большая река». Русские называли реку – Ра, что означает солнце или божественный свет.

Восемнадцатилетняя Ельякша мысленно прощалась с Астраханью, где прошло её детство.

- Что ждет меня в Москве? – думала она. – Новая клетка? Или...

Мысли путались. В них был страх и надежда, и гнев на бывшего мужа Дервиша-Али за то, что бросил свой гарем и её беременную на произвол судьбы, а сам бежал, спасая себя – любимого.

- А если русский царь решит казнить нас, как жён изменника? Но зачем тогда эти красивые суда, эти каюты? Очевидно, Дервиш-Али где-то смеётся, зная, что я плыву в ловушку.

В этой момент ясноглазый казак тайно сунул ей кинжал с гравировкой«Волга не прощает слабых».

- Спрячьте, ханым. В Москве пригодится, там много разных людей, и даже стены имеют уши.

Он не назвал её пленницей, а его пальцы ненадолго задержались на её ладони.

- Я, кажется, понимаю по-русски? – Удивилась она.

Иван понял её по недоуменному выражению лица.

- Не удивляйтесь, госпожа. Я немного говорю по-татарски. Жил в Астрахани. Ещё при хане Ямгурчи.

Ельякша улыбнулась и тихо произнесла:

- Я его дочь.

Впервые за два года она почувствовала, что кто-то видит в ней не рабыню, а человека. Теперь у Ельякши было два кинжала – один её, который всегда странным образом оказывался при ней, второй – подарок русского воина.

Служанка Ельякши Амиля жила рядом с каютой под навесом от дождя, установленном на палубе. Под другим навесом жил их охранник.

Гребцов на каждом струге было двенадцать, а кормщиков – два. Их отыскали в Астрахани. Они работали посменно. Пока один кормщик стоял вахту, другой отсыпался на палубе или под навесом. Один из кормщиков – Василий, был капитаном судна и всего каравана.

На востоке алела заря, окрашивая воду в цвет граната. Вдалеке рыбацкие лодки покачивались на волнах, как спящие чайки.

Ельякша сразу после посадки уснула под стук вёсел, а проснулась только через сутки, тоже ранним утром, когда в окно каюты заглянуло солнце. Она впервые не была пленницей. От этого её охватывала радость и одновременно страх перед новой жизнью.

Она снова поднесла руку к своему животу, словно хотела защитить ещё не рождённого сына, другой – сжала амулет с большим рубином – подарок отца.

- Что ждёт тебя, маленький волчонок под моим сердцем? – подумала она, глядя с тоской на Волгу. Бежать сейчас – значило обречь дитя на гибель.

Ертагана, сестра Ельякши, на своем струге с носовой фигурой лебедя уже присматривалась к русским гребцам и кормчим. Она их сравнивала с русским охранником Ельякши – красавцем. Он был высокого роста, плечист и статен. Его яркие голубые глаза, казалось, проникали в душу. Из-под шапки выбивалась кудрявая прядь русых волос. Ертагана сделала выбор в пользу казака-охранника.

Ертагана, всегда мечтательная, даже в беде находила утешение в мыслях о новых землях и возможных новых знакомствах.

- Я теперь не жена хана. Могу же я полюбить другого мужчину? Русского, например? Они все рослые, крепкие. А руки? Такая как схватит – косточки затрещат, – размечталась она.

- Эх, будь я помоложе... – вздохнула Ертагана, но тут же спохватилась. – Хотя нет, моя сестра ещё злее волчицы, если речь о мужчинах.

Ельякша тем временем, выглянув из своей каюты, сразу же встретилась своими зелёными глазами с голубыми глазами охранника.

- Доброе утро! – весело сказал он, – моё имя – Иван.

Не поняв, что он сказал, Ельякша всё же улыбнулась ему в ответ. Улыбка для неё была столь неожиданна, что она даже немного смутилась. Раньше она никому из посторонних не улыбалась.

В этот момент воздух наполнился пряным ароматом – кормчий Василий заваривал мёд с имбирём и гвоздикой, как делали русские в долгих плаваниях. Она повела носом. Охранник, поняв её жест, тут же принес ей большую глиняную кружку с ароматным напитком.

- Рахмат, – тихо ответила Ельякша, удивляясь своему поступку.

До этой минуты она никогда никого не благодарила. Она брала, что ей было разрешено или нет. Но Иван был столь милым, что просто так взять у него кружку она не смогла.

В ответ на её рахмат он произнёс:

- На здоровье, госпожа, – и опять улыбнулся ей. – Не бойтесь.

Впервые в жизни она почувствовала, как её сердце сжалось в ожидании чего-то необычного, доброго.

К полудню служанка Амиля принесла обед: Лепешки с мёдом, ещё тёплые, пахнущие дымом – совсем не так, как изысканные сладости гарема. Ельякша ела с аппетитом – не боясь яда. Вяленая вобла оказалась мягкой и жирной. Осетровая икра в глиняной чашке не удивила Ельякшу. Она принялась за еду. Ела руками, только икру подцепляла кинжалом – подарком Ивана.

Мысли о побеге

Перед сном Ельякша, прислушиваясь к шуму воды за бортом, обдумывала план побега.

- Что, если... – мелькнула дерзкая мысль. – Что, если прыгнуть за борт? Доплыть до берега. Бежать...

Но ребенок под сердцем пихнул её маленькой ножкой, будто протестуя.

- Нет! – решила она. – Я не трусливая Ханзада. Я доплыву до Москвы. Узнаю, зачем русскому царю нужна волчица из Астрахани.

Ночью ей приснилась плывущая против течения волчица, её шерсть серебрилась в лунном свете. Следом плыла она сама, словно пытаясь догнать волчицу, но вода становилась всё гуще, как жидкое серебро. Лунная дорожка на воде повторяла узор тамги Чингисхана. Вдруг волчица обернулась – и Ельякша увидела в её глазах собственное отражение. Волчица вела её к новой жизни.

Проснувшись ранним утром, она обнаружила, что держит в руках оба кинжала – свой и Иванов. На лезвии последнего лунный свет вывел узор, похожий на волчью тропу. На подушке проступил мокрый волчий след, исчезающий на глазах.

Начало пути

Когда рассаживались по стругам, Ельякша выбрала волка, а Ертагана – лебедя. Ханзаде досталась змея.

- Правильно, – подумала Ельякша, – Ханзада и сама – змея.

Караван из трёх стругов вышел в свой дальний путь ранним утром 25 июля 1556 года. Стояло жаркое лето. Изнуряющее днём солнце, казалось, всегда было в зените.

Разглядывая свой струг, Ельякша отметила, что скорость ему будут придавать двенадцать гребцов, сидящих на носу судна попарно вдоль бортов.

В каюте она неожиданно нахмурилась, разглядывая странный медный предмет, висевший на стене. В гареме ничего подобного не было – там воду приносили в чашах. Она осторожно дотронулась до рукомойника, словно боялась, что из него выпрыгнет джинн, и отдернула пальцы, когда внутри что-то булькнуло.

- Что это? – спросила она у своей служанки по имени Амиля, указывая на рукомойник.

- Не знаю, госпожа, – ответила служанка, – хотите, я спрошу у охранника?

- Я сама спрошу у него, – резко оборвала её Ельякша, увидев, что охранником был тот самый голубоглазый казак, которого она уже встречала в Астрахани при захвате гарема русскими.

- О! Это – рукомойник. Вы его раньше не видели? У нас, русских, это в обычае, – с некоторой подковыркой ответил он.

Её немой вопрос заставил его продолжить:

- Чтобы руки мыть и лицо, – пояснил и для большей убедительности показал, как нужно мыть руки. – Обращайтесь, если что.

Вода в рукомойнике дрожала в такт ударам вёсел. Открыв крышку, Ельякша увидела в ней своё отражение – искажённое, будто готовое распасться на тысячи капель – как её жизнь.

Ельякше очень понравилась каюта, особенно зеркало, висевшее на стене, но она вспомнила своё нынешнее положение и подумала:

- Это не гарем, но клетка с позолотой, – и провела рукой по холодному зеркалу. У неё с собой было небольшое зеркало с тамгой (знаком) Чингисхана – волчицей, воющей на луну.

- Большое – чтобы в него смотреться, маленькое – чтобы не забывать, что я из рода, идущего от Чингисхана.

Распределив обязанности между зеркалами, он села на диван и стала смотреть в окна. Сначала в одно окно, потом – в другое, чтобы видеть оба берега.

Знакомство с охранником

Волга расстилалась перед ней – широкая, незнакомая, чужая. Ельякша вспомнила уроки географии, которую преподавала ей в детстве старая Лейли-апа. В Золотой орде Волгу называли – Итиль, то есть «большая река». Русские называли реку – Ра, что означает солнце или божественный свет.

Восемнадцатилетняя Ельякша мысленно прощалась с Астраханью, где прошло её детство.

- Что ждет меня в Москве? – думала она. – Новая клетка? Или...

Мысли путались. В них был страх и надежда, и гнев на бывшего мужа Дервиша-Али за то, что бросил свой гарем и её беременную на произвол судьбы, а сам бежал, спасая себя – любимого.

- А если русский царь решит казнить нас, как жён изменника? Но зачем тогда эти красивые суда, эти каюты? Очевидно, Дервиш-Али где-то смеётся, зная, что я плыву в ловушку.

В этой момент ясноглазый казак тайно сунул ей кинжал с гравировкой«Волга не прощает слабых».

- Спрячьте, ханым. В Москве пригодится, там много разных людей, и даже стены имеют уши.

Он не назвал её пленницей, а его пальцы ненадолго задержались на её ладони.

- Я, кажется, понимаю по-русски? – Удивилась она.

Иван понял её по недоуменному выражению лица.

- Не удивляйтесь, госпожа. Я немного говорю по-татарски. Жил в Астрахани. Ещё при хане Ямгурчи.

Ельякша улыбнулась и тихо произнесла:

- Я его дочь.

Впервые за два года она почувствовала, что кто-то видит в ней не рабыню, а человека. Теперь у Ельякши было два кинжала – один её, который всегда странным образом оказывался при ней, второй – подарок русского воина.

Служанка Ельякши Амиля жила рядом с каютой под навесом от дождя, установленном на палубе. Под другим навесом жил их охранник.

Гребцов на каждом струге было двенадцать, а кормщиков – два. Их отыскали в Астрахани. Они работали посменно. Пока один кормщик стоял вахту, другой отсыпался на палубе или под навесом. Один из кормщиков – Василий, был капитаном судна и всего каравана.

На востоке алела заря, окрашивая воду в цвет граната. Вдалеке рыбацкие лодки покачивались на волнах, как спящие чайки.

Ельякша сразу после посадки уснула под стук вёсел, а проснулась только через сутки, тоже ранним утром, когда в окно каюты заглянуло солнце. Она впервые не была пленницей. От этого её охватывала радость и одновременно страх перед новой жизнью.

Она снова поднесла руку к своему животу, словно хотела защитить ещё не рождённого сына, другой – сжала амулет с большим рубином – подарок отца.

- Что ждёт тебя, маленький волчонок под моим сердцем? – подумала она, глядя с тоской на Волгу. Бежать сейчас – значило обречь дитя на гибель.

Ертагана, сестра Ельякши, на своем струге с носовой фигурой лебедя уже присматривалась к русским гребцам и кормчим. Она их сравнивала с русским охранником Ельякши – красавцем. Он был высокого роста, плечист и статен. Его яркие голубые глаза, казалось, проникали в душу. Из-под шапки выбивалась кудрявая прядь русых волос. Ертагана сделала выбор в пользу казака-охранника.

Ертагана, всегда мечтательная, даже в беде находила утешение в мыслях о новых землях и возможных новых знакомствах.

- Я теперь не жена хана. Могу же я полюбить другого мужчину? Русского, например? Они все рослые, крепкие. А руки? Такая как схватит – косточки затрещат, – размечталась она.

- Эх, будь я помоложе... – вздохнула Ертагана, но тут же спохватилась. – Хотя нет, моя сестра ещё злее волчицы, если речь о мужчинах.

Ельякша тем временем, выглянув из своей каюты, сразу же встретилась своими зелёными глазами с голубыми глазами охранника.

- Доброе утро! – весело сказал он, – моё имя – Иван.

Не поняв, что он сказал, Ельякша всё же улыбнулась ему в ответ. Улыбка для неё была столь неожиданна, что она даже немного смутилась. Раньше она никому из посторонних не улыбалась.

В этот момент воздух наполнился пряным ароматом – кормчий Василий заваривал мёд с имбирём и гвоздикой, как делали русские в долгих плаваниях. Она повела носом. Охранник, поняв её жест, тут же принес ей большую глиняную кружку с ароматным напитком.

- Рахмат, – тихо ответила Ельякша, удивляясь своему поступку.

До этой минуты она никогда никого не благодарила. Она брала, что ей было разрешено или нет. Но Иван был столь милым, что просто так взять у него кружку она не смогла.

В ответ на её рахмат он произнёс:

- На здоровье, госпожа, – и опять улыбнулся ей. – Не бойтесь.

Впервые в жизни она почувствовала, как её сердце сжалось в ожидании чего-то необычного, доброго.

К полудню служанка Амиля принесла обед: Лепешки с мёдом, ещё тёплые, пахнущие дымом – совсем не так, как изысканные сладости гарема. Ельякша ела с аппетитом – не боясь яда. Вяленая вобла оказалась мягкой и жирной. Осетровая икра в глиняной чашке не удивила Ельякшу. Она принялась за еду. Ела руками, только икру подцепляла кинжалом – подарком Ивана.

Мысли о побеге

Перед сном Ельякша, прислушиваясь к шуму воды за бортом, обдумывала план побега.

- Что, если... – мелькнула дерзкая мысль. – Что, если прыгнуть за борт? Доплыть до берега. Бежать...

Но ребенок под сердцем пихнул её маленькой ножкой, будто протестуя.

- Нет! – решила она. – Я не трусливая Ханзада. Я доплыву до Москвы. Узнаю, зачем русскому царю нужна волчица из Астрахани.

Ночью ей приснилась плывущая против течения волчица, её шерсть серебрилась в лунном свете. Следом плыла она сама, словно пытаясь догнать волчицу, но вода становилась всё гуще, как жидкое серебро. Лунная дорожка на воде повторяла узор тамги Чингисхана. Вдруг волчица обернулась – и Ельякша увидела в её глазах собственное отражение. Волчица вела её к новой жизни.

Проснувшись ранним утром, она обнаружила, что держит в руках оба кинжала – свой и Иванов. На лезвии последнего лунный свет вывел узор, похожий на волчью тропу. На подушке проступил мокрый волчий след, исчезающий на глазах.