Легенда о Ельякше. Книга 3 Любовь и смерть

7 января 1557 года. Рождественское утро.

Колокола ударили так, будто небо раскололось над Москвой. Ельякша вздрогнула, прежде чем поняла – это не похоронный звон. Вчера он гудел тяжело, как будто давил на плечи, а сегодня звонил легко, почти радостно, будто само небо запело гимны.

- Значит, жить будем, – подумала она и разжала пальцы, впившиеся в край одеяла.

В покои вошла прислужница – круглолицая, румяная, с руками, красными от горячей воды. Молча помогла одеться в праздничные русские наряды – сначала шерстяные носки, потом тёплые алые шаровары и красные сафьяновые сапожки. Поверх – белоснежная крахмальная рубашка с кружевным воротником и расшитыми цветными нитками широкими рукавами. На неё сверху – красный, расшитый по подолу жемчугом стёганый сарафан. Ткань рубашки была жёсткой от крахмала, а вышитые узоры на рукавах кололи кожу, будто напоминая:

- Ты здесь чужая.

- Боярыня, садись, – девушка взяла гребень.

Ельякша закрыла глаза, пока та расчёсывала ей волосы и заплетала косу. В степи она носила их свободными, в гареме служанка делала причёску, укладывая волосы в пучок. Здесь же всё было иначе. Служанка заплела волосы в две большие косы. На голову повязали шерстяной платок, белый с красными цветами.

- Так приказано, – прошептала прислужница, будто угадав её мысли, и водрузила на голову кокошник, усыпанный жемчугом.

В зеркале отразилась незнакомая женщина – в алой одежде, с короной на голове.

- Это я? Кто я теперь? Пленница? Гость?

Последней надели соболью шубу – длинную, до пят, с мехом, мягким, как южный степной ветер.

- Царский подарок, тепло будет, – улыбнулась прислужница.

Ельякша провела ладонью по меху, подумала:

- Мягко стелет, да жёстко спать! Но ведь и отказаться от шубы нельзя. Царь!

Улицы Москвы

Во дворе Кремля её усадили в роскошные сани, укрытые шубой мехом вверх, так что в них не чувствовался тридцати градусный мороз. Возница, закутанный в тулуп, направил сани в город, лишь изредка покрикивая на лошадей. Сани заскользили по белому снегу бесшумно.

- Куда едем? – с опаской спросила Ельякша.

- Праздник смотреть, – отозвался он.

Москва оказалась непохожей на вчерашнюю. Вместо сторожких взглядов – смех, вместо тишины – песни. По улице шли люди, закутанные в шкуры волков и медведей, били в бубны и кричали:

- Коляда! Коляда! Подавай пирога!

- Кто они? – потянулась Ельякша к вознице.

- Скоморохи. Рождество!

- А почему в шкурах?

- Чтобы звериный дух урожай хранил…

Один из ряженых подбежал к саням, сунул ей в руки деревянную птицу с раскрашенными крыльями:

- На счастье, боярыня!

Она сжала игрушку, чувствуя, как дрожат пальцы.

- Боярыня? Меня приняли за свою?

Впереди мелькнули другие сани – в них сидели Ертагана и Ханзада, тоже в кокошниках, с такими же испуганными глазами. Их взгляды скрестились на мгновение, но поговорить не удалось – свита торопила всех к Кремлю.

Ельякша подумала о Юрашты: сыт ли он? По возвращении узнала, что ему назначили кормилицу и трёх нянек. Еду для него готовила специальная повариха.

Прощание с детьми

Ближе к вечеру, но ещё до темноты бывших ханш пригласили в не слишком большую залу. Они пришли с детьми и служанками. Сопровождающие их стрельцы, велели оставить детей и служанок здесь, а самим перейти в следующую залу.

Ханши на всякий случай стали прощаться с детьми и делали наказы служанкам. Ельякша крепко обняла Амилю и не приказала, а робко попросила:

- Пожалуйста, береги Юрашты, если сможешь.

Это было не похоже на неё прежнюю. Но сейчас, перед лицом казни, она резко изменилась, став робкой и ласковой. Её голос дрожал, на глаза навернулись слёзы, когда она повторила просьбу:

- Береги, прошу тебя, Амиля. А если получится, беги с ним, куда глаза глядят. Только сохрани сына. Молю.

Первые знакомства

Простившись с детьми, ханши перешли в следующий зал, где за длинным столом уже сидели: царь во главе стола и пятеро мужчин, одетых по-праздничному. На ком-то были красные шёлковые рубахи, на ком-то парчовые кафтаны расшитые драгоценными камнями. Мужчины сидели по одну сторону стола. Ханш усадили по другую сторону напротив мужчин, которые с интересом разглядывали ханш, не скрывая своего любопытства. Ханши опустили головы, боясь глаза поднять на мужчин.

- Глядите, какую диковину мне привезли из Астрахани – бывшие жёны Дервиш-Али. Давайте знакомиться, – предложил царь, и начал представлять мужчин, пытаясь заглянуть в глаза ханшам, чтобы узнать, кто им понравился.

- Боярин Михаил Яковлев Морозов, уже знакомый вам;

- Приближённый Григорий Лукьянов Скуратов-Бельский;

- Боярин Алексей Данилов Басманов;

- Боярин Захарий Иванов Плещеев-Очин;

- Боярин, князь Пётр Семёнов Серебряный-Оболенский.

Каждый представляемый мужчина вставал и кланялся ханшам.

Ельякше с первого взгляда полюбился Захарий Плещеев-Очин. Он был красив, строен, плечьми крепок. Серые глаза с голубизной. Русые волосы и чуть рыжеватая борода. Она вспомнила Ивана, стражника со струга, но тут же прогнала эту мысль. Иван и мизинца Захара не стоил.

- Теперь – вы, – царь с интересом посмотрел на ханш.

Те молчали.

- Имя своё назовите по очереди, – уже с нетерпением потребовал царь.

Первой встала Ертагана – смуглая, с пухлыми губами, будто готовыми к поцелуям, черные волосы до пят заплетены в тугую косу. Очи, чёрные с искорками, смотрели с интересом и на царя, и на мужчин напротив.

- Ер-та-га-на, – отчётливо произнесла она.

- Хертагана, – передразнил царь.

Ертагана, дочь хана Ямгурчи, а потому гордая, села, выпрямив спину, и переложила косу свою со спины вперёд так, что коса легла на стол, словно увлекая за собой мужчин.

Второй была Ханзада – дагестанка по происхождению. Рыжеватые волосы затянуты на затылке в тугой пучок. Орлиный профиль, тонкая лебединая шея, глаза с поволокой из-за длинных ресниц. Она тоже встала и поклонилась в пояс сначала царю, потом мужчинам:

- Ханзада моё имя.

Услышав её имя, царь засмеялся и, указывая на неё рукой, пошутил:

- Зада, а зад-то не велик, ущипнуть не за что.

Приближенный Григорий Скуратов тоже засмеялся, вторя царю. Остальные мужчины только улыбнулись, опустив глаза долу. Ханзада, сжав кулаки, выпрямилась и не спеша села, глядя прямо на мужчин.

Зеленоглазая Ельякша, красавица с родинкой на виске, вдруг поняла, что не может встать. Ноги сделались ватными и не слушались её. Она видела, как царь, глядя на неё, начал хмуриться. Усилием воли она встала, но смутившись, опустила голову.

- Ельякша, – тихо произнесла она, не поднимая головы.

- Что, что? Какая каша? – смеясь, переспросил царь. – Мало каши ела, коль говоришь тихо, будто цыплёнок пищит. Сама-то мала, как он. А ведь уже курица – снесла яичко-то. Мне уж доложили, что татарчонка привезла нам. Вот, что значит – мал да удал.

От этих никому не нужных подробностей, она покраснела, боясь, что над ней будут смеяться. Но никто из мужчин не улыбнулся. Очевидно, им тоже стало неловко, как и ей.

Царь вдруг встал из-за стола, подошёл к Ельякше и руками схватил её за обе груди. Кто-то из мужчин дёрнулся, готовый встать, но его удержали другие. Кажется, это был Захарий Плещеев-Очин.

- А кормить-то нечем, – засмеялся царь. – Дам кормилицу ребёночку.

Ельякша вспыхнула, краснея от обиды, боялась поднять голову, чтобы не показывать внезапно хлынувшие слёзы. Царь развернулся, чтобы занять своё место, но, уходя, звонко шлёпнул её по ягодицам, сказав разочарованно:

- И у этой зада нету.

От злости Ельякша широко раскрыла глаза, глянув на царя своими зелёными глазами так, что он поперхнулся. Амулет на её груди стал нестерпимо горячим. Тень волчицы вышла и встала рядом с царём, готовая схватить за горло. Но её видела только Ельякша.

Мужчины сидели, пригнув головы, даже приближённый Григорий Скуратов. Захарий Плещеев покраснел. В горле его пересохло. Он даже закашлялся.

- Ну, будя, будя, – произнёс царь, глядя на Захария. – Эк, тебя разобрало-то. Действительно хороша баба, да не про твою честь, – припечатал царь.

Но Захар для себя уже решил, всеми правдами и неправдами добиваться её себе в жёны. Ему явно понравилась Ельякша, пусть без груди и без зада. Её зелёные глаза, как у степной кошки, запали ему в сердце. Было очень неприятно, что царь столь бесцеремонно обошёлся с этой молодой и красивой ханшей. Захарий сжал крепко кулаки и заскрипел зубами. Больше он ничем не мог ответить царю.

Вой волчицы услышали все.

- Что это? Волк в палатах? Стража! – закричал царь.

Стрельцы обшарили всё вокруг, но волка не нашли.

- Верно на улице волк, – сказал царь и отправил стрельцов искать во дворе.

Царский обед

Ханши были очень голодны, но не смели вкушать яства раньше царя. Он, словно догадавшись, громко сказал:

- Исти давайте, – и первым взял большой кусок мяса.

За ним последовали другие: сначала мужчины, потом и ханши.

Ельякша увидела, что мужчины, включая самого царя, достали свои кинжалы и стали ими резать мясо. Она тоже хотела достать свой кинжал, который всегда чудесным образом был при ней вместе с амулетом, но побоялась.

- Решат, что я хочу зарезать царя, – подумала она. – Тогда точно казнь самая суровая.

Она вспомнила Великую Ясу – свод законов Золотой Орды, созданный Чингисханом. В Ясе перечислялись разные виды казни, от самой гуманной – отрубание рук, до самой страшной – разрывание на части четырьмя лошадями, пущенными на четыре стороны.

Сидящий напротив неё Захарий Плещеев заметил, что она смотрит на мясо. Ловко подцепив большой кусок своим кинжалом, он переложил его на тарелку, стоящую перед Ельякшой, и порезал на мелкие куски. Дальше она справилась при помощи ложки. Его примеру последовали другие, помогая женщинам насладиться мясом.

После обеда ханши поспешили в свои покои.

С того обеда Захар старался чаще видеть Ельякшу. Проходя мимо, всегда оборачивался вслед. Походка у неё была лёгкой, будто не на землю ступала, а летела над ней.

- Фигурка ладная, а что горда, так на то и бывшая ханша, – думал он. – В обиду себя не даст.

Рождественская вечерняя трапеза

В обеденной палате пахло мёдом и маком. На столе – двенадцать блюд: кутья в глиняных мисках – сладкая, как надежда, жареная рыба в уксусе, ещё отварная и в желе, отварное мясо говядины и свинины, солёные грибы с луком, жареные орехи фундук, тушёная свёкла, пареная репа, икра осетровая чёрная, икра сёмужья красная.

- По числу апостолов, – шепнула Ельякше служанка.

Ельякша удивилась такому разнообразию незнакомых ей яств – в степи так не готовили.

- Теперь мы их гости? – тихо спросила она у сидящей рядом Ертаганы.

- Нас ему подарили, – прошептала Ертагана, наклоняясь. – Как дорогих соболей в клетке. Слышала, как бояре шептались? Крымский хан Девлет-Гирей прислал нас в дар – чтобы царь «остепенился» и не гневался на Астрахань. А теперь мы здесь… то ли заложницы, то ли украшение для его палат.

Ельякша вздрогнула.

- Значит, мы не пленницы войны… Мы – подарок.

- Крым задобрил Москву нашими спинами. И теперь царь решает – то ли нас крестить, то ли в гарем определить… Мы – дипломатический дар, чтобы избежать войны или получить уступки.

Царь Иван отхлебнул белого вина (водки), медленно проводя взглядом по сидящим за столом ханшам. Он сидел во главе стола, его смех гремел, как гром. Он что-то говорил боярам, кивая в сторону ханш.

Неожиданно голос царя, тихий, но чёткий, прозвучал, как удар хлыста:

- Крымский брат наш Девлет-Гирей прислал нам дорогих гостинцев. Думал, видно, обрадовать. Жаль – ваш муж Дервиш-Али не оценил моей милости.

Он намеренно сделал паузу, наблюдая, как Ельякша непроизвольно выпрямила спину, а Ертагана замерла с кубком у губ.

Захарий видел, как царь гладит бороду, разглядывая Ельякшу. В груди защемило – не страх, а ярость. Он мысленно прикинул, сколько верных людей в его дружине.

- Подожди, – будто говорил он ей взглядом. – Я найду способ.

- Только теперь вы – не астраханский товар, а московские боярыни. И крещены будете по нашему обычаю, и жить станете по нашим законам, – продолжил царь, будто уже приготовил указ.

Бояре за столом переглянулись. Один из них, седой, с хищным носом, ехидно добавил:

- Как же, государь! Пусть крымский хан теперь своих соболей назад требует. Да только уж мех-то другой стал – православный!

Громкий смех покатился по палате. Ельякша почувствовала, как огонь стыда и гнева разливается по щекам, делая их красными. Она поняла главное: их не просто подарили – их перекраивали, как узорчатую парчу, чтобы вписать в новый узор московской жизни.

Она сжала кубок так крепко, что казалось – серебро раскрошится:

- Меня даже не завоёвывали… меня продали.

Царь в это время поднял кубок в их сторону:

- За новых боярынь московских! Пусть Астрахань в вас живёт, а вы – в Москве! Мы ещё замуж вас выдадим – будете роды честны́е вести.

Все зааплодировали.

Царские подарки

После ужина слуги внесли ларцы.

- Ханзаде – сапожки из красного сафьяна, – объявил царь. – Лето не за горами, не успеешь оглянуться. А на зиму – меховые рукавички. Руки беречь надо – они теперь будут заняты русским бытом.

Девушка взяла подарок, смущённо прижав его к груди.

- Ертагане – жакетку из горностая, – продолжил Иван, улыбаясь. – Мех тёплый, как твоя новая родина. А ещё серебряное зеркало, чтоб в нём красота твоя отражалась.

Ертагана осторожно провела пальцами по жемчугу, которым был расшит воротник.

- А тебе, – царь повернулся к Ельякше, – шубу. Ты теперь часть Москвы.

- Такая же, как у того, кто встречал нас, – подумала она.

Царь собственноручно надел шубу на Ельякшу. Шуба грела тело, но не душу – как и новые имена, ставшие масками для старых ран. Она поклонилась, чувствуя, как жемчуг кокошника давит на лоб.

Захарий непроизвольно сделал шаг вперёд, будто хотел защитить её, но тут же остановился. Это заметила только Ертагана и шепнула сестре:

- Смотри-ка, у тебя уже есть рыцарь.

Ханзада тайком примерила под столом сапожки и улыбнулась, впервые за долгое время. А Ертагана шепнула Ельякше:

- Горностай – мех королей. Насмешка или милость?

Царь сделал подарки и детям.

Гюльназ получила девичий сарафан и сафьяновые сапожки. Ахмет – царские рукавицы с руки. Для Юсуфа царь начал снимать свои меховые, расшитые драгоценными камнями, штаны с возгласом «Живём однова». Однако его остановил боярин Морозов. В итоге царь подарил кафтан.

Ертагана шёпотом:

- Значит, мы теперь и не свои, и не чужие?

Новые имена

Дни в Москве катились быстро. Во-первых, поздно светало и рано темнело. Во-вторых, всё светлое время ханш возили по Москве, показывая и рассказывая об интересных местах и постройках.

Их принимали у себя знатные вельможи – Морозов, Скуратов-Бельский, Басманов, Курбский и другие.

Царь Иван решил дать ханшам православные имена. Собрав их в думской палате, он объявил тоном, не требующим возражений:

- Дарю вам, вашим детям и слугам новые имена. Скоро крещение, тогда и перекрестим вас, а пока – привыкайте.

Думный дьяк Фёдор Татаринов, щурясь при свете свечей, развернул грамоту с тяжёлой печатью и начал читать монотонным голосом, будто перечислял скот на торгу.

- Ертагана теперь – Агриппина. Имя редкое, но благородное. Сокращённо – Груня. Сыновья: тот, который был Ахметом теперь – Фёдор – Божий дар. Сокращённо – Федя. Другой – что был Юсуфом – теперь Михаил – как Бог. Сокращённо – Миша. Служанка её – Арина.

- Ханзада – Анна – княжеское имя. Сокращённо – Аня или Анюта. Дочь её Гюльназ – Наталья – рождественская. Сокращённо – Наташа. Служанка – Фёкла.

- Ельякша – Ульяна – Иулиания – та, кто обладает тайным знанием. Сокращенно – Уля. А Юрашты – теперь Пётр – как апостол. Сокращённо – Петя. Служанка Амиля – Агафья. Сокращённо – Агаша.

Ханши растерялись, пытаясь запомнить новые имена. Дьяк дал каждой свиток с их именами, а ещё – детей и служанок.

- Учите, – сказал он равнодушно и ушёл.

19 января – Крещение

Лёд на Москве-реке синел, как вены на теле. Ельякша сжала руки – ей вдруг представилось, что это Волга, замёрзшая от горя.

Возле проруби собралась толпа. Мужчины, голые по пояс, в одних исподних штанах (кальсонах), прыгали в прорубь с криками:

- Во имя Отца!

Вода брызгала на лёд, а они смеялись и крестились на купола соборов. Стоя на льду босиком, они быстро хватали подносимые им кубки с белым вином (водкой).

- Нас тоже окунут? – со страхом спросила Ханзада, цепляясь за руку Ельякши.

- Нет, – ответил кто-то за спиной.

Они обернулись – боярин в собольей шубе, такой же, как у Ельякши, улыбнулся:

- Баб в прорубь не пускаем.

- Значит, здесь тоже запреты, – подумала Ельякша.

- А сам-то не ныряет. Греется в шубе, – шепнула Ертагана.

Боярин, очевидно, услышал её – сбросил шубу на снег и в одних исподниках нырнул в прорубь, три раза перекрестясь.

- Видела, какой статный? – восхитилась Ертагана. – А выходил-то – исподнее просвечивало от воды. Видела?

- Сестра, тебя не переделать. Вечно ты об одном.

- О чём это? Интересно знать.

- О мужиках. Не насмотрелась еще? Или забыла Дервиша? – Ельякшу аж передёрнуло от воспоминания о Дервише-Али. Он был старым, более чем на пятьдесят лет старше её, и с огромным потным животом.

- Только не напоминай о нём. Посмотри, сколько мужчин вокруг. И все в мокром исподнем. Дай налюбуюсь. – С восторгом в голосе отвечала сестра.

Ельякша не ответила, только улыбнулась – она тоже заметила мужчин, выходящих из проруби, но более всех ей понравилось красивое тело молодого боярина, которого она уже видела ранее. Но где? Когда?

- Не знаешь, кто такой? – не унималась сестра.

- Захарий Плещеев-Очин, – ответил стоящий рядом мужчина, который подносил ныряльщикам кубки с водкой.

Когда Захарий выпрыгнул из проруби, увидел перед собой стоящую на снегу шубу с головой девочки-подростка.

- Чей ребёнок? – хотел спросить он.

Она, улыбаясь, взглянула на него, и он обомлел. Её большие зелёные глаза сверкали, как изумруды искорками яркого света. Ровно звёзды сошли с неба и теперь летели в него из её глаз. Лучи света попали ему прямо в сердце, отчего на душе стало легко и радостно. Он поперхнулся и закашлялся, вспомнил эти прекрасные очи и их хозяйку. Глаза Ельякши на всю жизнь запали в его сердце и оставались там до самого мига его смерти.

- Какая красавица! Хороша! – подумал он.

Шуба двинулась в его сторону, но запнувшись о длинные полы, упала. Он ловким движением, все ещё в одних исподних штанах, подхватил её на руки. Его руки, грубые от меча, касались её так бережно, словно боялись разбить... Руки дрожали, укрывая Ульяну шубой – будто впервые ощутили хрупкость жизни.

С тех пор, как её привезли в Москву, никто не смотрел на неё так – видел в ней не трофей, а человека.

Её щека оказалась на его плече. Она чувствовала тепло его тела, даже биение его сердца. Видела, как передергиваются его мышцы на шее. От столь близкого к нему положения, в ней возникло чувство ответной заботы о нём.

- Замёрзнешь, – сказала она, жалея его, – босой ведь и мокрый.

Он не понимал её, но улыбался. Потом аккуратно поставил на снег, а сам побежал переодеваться в палатку, расставленную рядом с прорубью. Когда, одевшись, он вышел, Ельякши уже не было. Сани мчали её в Кремль.

- Вспомнил, – хлопнул себя по лбу Захар, – её имя Ельякша. А красавица какая! Хоть и мала́ ростом, но затмит красотою всех рослых девиц. Очи – что тебе изумруды.

Он понял, что она ему нравится. И решил найти её, во что бы то ни стало.

Крещение в соборе

Крещение новоприбывших прошло в Успенском соборе Кремля – главном храме России, где венчали на царство. Полумрак свечей, в воздухе сладковатый запах ладана. Фрески на стенах – Страшный суд напугал всех крещаемых. Царь лично был крёстным ханш и их детей. Он присутствовал при их крещении.

Митрополит Макарий заставил ханш раздеться до рубах. Они стеснялись, но послушались. Босиком, дрожа от холода, они по его команде прошли по холодному мрамору пола в купель, где митрополит, нажимая рукой им на затылки, заставил три раза окунуться и перекреститься.

- Крещается раба божья Ульяна Ивановна Татаринова …

Ельякша сжала зубы от неожиданности.

- Нет больше Ельякши… но и Татариновой я не стану, – мелькнуло в голове.

Царь лично возложил руку на голову Ульяны:

- Во святом крещении нарекаешься Ульяной Ивановной Татариновой. Сын твой – Пётр Иванович Татаринов. Да будет вам честь по роду, а мне – послушание по кресту!

- Хорошо, что не в прорубь, а в купель, – подумала Ульяна.

Она окунулась в тёплую воду купели, уже не боялась. В тёплой купели ей стало необыкновенно легко и радостно. Когда на шею надели серебряный крестик – подарок царя – на душе, словно кто-то запел – тихо и спокойно.

Митрополит сказал ей:

- Имя твоё теперь – молитва.

Следом за Ельякшой крестили её сына Юрашты.

- Крещается раб божий Пётр Иванович Татаринов.

Ельякша вздрогнула:

- Кто это Пётр? Он же Юрашты, – подумала она.

Макарий опустил младенца в маленькую купель, тот не заплакал, а внимательно посмотрел на митрополита своими зелёными, как у матери, глазами.

- Ага! – произнёс царь. – Быть ему воеводой. Никого не боится, шельмец.

Однако заметив, что у мальчика посинели губы, а маленькое тельце покрылось мурашками, царь снял с себя бобровую шубу и, держа на своих руках ребёнка, аккуратно завернул его в шубу.

- Чуть не застудили мальца, – сказал он. – Шуба в дар ему.

Ельякша заметила, как у Ханзады от зависти загорелись глаза.

Затем крестили Ертагану. Она босиком, приподняв рубаху выше колен, гордо прошла мимо царя, смотря ему прямо в глаза. Царь заметил её озорной взгляд и в ответ подмигнул.

- А, что? Царь ещё не старый. Вот бы взял меня в жёны, – размечталась Ертагана.

Зная, что мокрая рубаха просвечивает, она после купели нарочито медленно прошла мимо царя к своей одежде.

Ханзада не хотела креститься, а потому долго не снимала платье. Остаться перед мужчинами в одной рубашке, которая, намокнув, станет прозрачной, для неё было немыслимо.

Митрополит, заметив её нерешительность произнёс:

- Стыд греховен перед таинством. Иван Васильевич – царь. Соизволил быть вашим крёстным. Его воля – закон.

Дело решил царь, сказав:

- А на строптивых – монастырь.

Деваться было некуда. Ханзада, зажав свою волю и стыд в кулак, на цыпочках прошла в купель.

Когда выходила, заметила, что царь в упор смотрит на неё, точнее не на неё, а на слегка выпуклый живот. Она покраснела, чем заставила царя ухмыльнуться.

Крестив всех, митрополит объявил:

- Теперь вы – православные. Не татаре. Вы – рабы божьи. Все крещены с отечеством Ивановичи и фамилией Татариновы.

При слове – рабы – Ельякша вздрогнула.

- Опять – рабы. Я уже неоднократно была в рабстве. Ничего хорошего там нет.

- Радуйтесь, Господь освятил вас своей улыбкой, – продолжил митрополит.

- И чему радоваться? – Подумала Ельякша-Ульяния, но виду не подала.

Царь улыбнулся:

- Отныне ты, не ханша Ельякша – боярыня Ульяна Ивановна Татаринова. А сын твой – Пётр Иванович. Не забывай, чьи имена носите!

Царь милостиво даровал ей боярский статус, но это не отменило его власти над её судьбой.

Ульяна поклонилась, но мысленно поклялась стереть это имя, как стирают грязь с сапог.

Боярыня Ульяна Ивановна Татаринова – звучало гордо, но в глазах бояр она навсегда оставалась «полонянкой крещёной».

Крестины

Вечером опять был пир на весь мир в честь новокрещённых. Опять за столом было много бояр, на этот раз с жёнами. Опять закуски ломились. А хмельные кубки не уставали подниматься, заливая содержимое в глотки.

Крестины, конечно же, не обошлись без подарков, которые царь лично дарил бывшим ханшам.

Ульяне подарил икону Богородицы Владимирской – защитницы Руси. Ертагана получила серебряный ковш. Ханзада тоже получила икону – Анны, праведной матери Богородицы. Все три бывшие ханши получили от царя именные серебряные кресты с царской монограммой.

Ертагана/Агриппина шепнула Ульяне:

- Значит, мы теперь и не свои, и не чужие… А чьи?

Ертагана/Агриппина и Ханзада/Анна пили вино, точнее ягодную наливку. Её готовили не столь крепкой, специально для женщин. Ельякша/Ульяна, как кормящая мать, пила узвар.

Неожиданно к ней подошёл царь, уже изрядно выпивший. Он положил руки ей на плечи и, низко наклоняясь над ухом, громким шёпотом, чтобы все его услышали, произнёс:

- Ты что? Сама кормишь? Грудь не бережёшь? Дам тебе кормилицу для Петра. Пей!

Стыд накрыл Ельякшу, раскрасив лицо красным. Она с трудом сдерживала себя, готовая вонзить в него свой кинжал. За столом воцарилась тишина. Никто не смел перечить царю.

Захарий намеренно отводил глаза, когда царь унижал Ельякшу, но сжимал кубок так, что костяшки побелели. Алексей Басманов, его двоюродный брат, заметил это и шёпотом упрекнул:

- Ты себя выдаёшь.

В это время царь сделал знак рукой, и слуга моментально налил Ульяне полный кубок белого вина (водки).

Царь поднёс кубок к её губам. Водка пахла хлебом и жжёной травой – как будто сам дух Руси проникал в неё насильно.

- Пей! – скомандовал царь. – Не отвергай царской чаши, коли милость оказана.

Она сделала глоток, и пламя распространилось по жилам, но не согрело – лишь обнажило беспомощность.

- Это не милость, – поняла она, – это метка.

Сделав три глотка – остановилась.

- Пей! – подталкивал кубок к её губам царь.

Она чувствовала, как водка жжёт горло, а смех царя режет слух, будто нож по стеклу.

- Пей, говорю! – тон царя изменился, стал более грубым.

- Это не праздник – это испытание на прочность, – мелькнуло у неё в голове.

Она выпила ещё. Голова закружилась. Всё поплыло перед глазами. Лицо царя, искажённое хмелем, будто расплылось в красном мареве, и в его глазах мелькнуло что-то звериное. Ельякша упала на пол.

Царь хохотал во весь голос.

- Отнесите её в покои. Да лекаря ей. Лекаря!

- Царь швырнул её, как игрушку, на пиру… Но разве дар Божий – будь то женщина или власть – можно топтать? – думал Захарий, а внутри у него зрел гнев на царя.

Ертагана и Ханзада замерли и чуть не сползли под стол от страха. Крестины продолжались. Хорошо, что царь сильно опьянел и на них не обращал внимания.

Болезнь Ельякши

Ельякша не слышала, как чьи-то руки отнесли её в предназначенные ей покои.

Захарий, несмотря на свою обычно сдержанную натуру, остался с пьяной Ульяной, проявляя неожиданную заботу. Он мог бы объяснить это долгом, но на самом деле его привлекли её зелёные глаза. Похожие глаза были у его матери – тёмно-зелёные. Воспоминания о матери сделали его мягче, нежнее, заботливее.

Ночью Ульяну рвало. Голова болела нещадно. Лекарь давал пить какие-то микстуры, от которых опять рвало. Наконец, она забылась в горячечном сне.

Тишина. Только треск свечи да тяжёлое дыхание Ульяны, опьяневшей до беспамятства. Захарий сидел у её постели, сжав кулаки.

- Как можно было её так? – Жалость клокотала в груди, смешиваясь с гневом.

Он поправил одеяло, смахнул с её лба растрёпанные пряди. Ночь тянулась, а вместе с ней менялось что-то в нём.

Ульяна металась во сне, бормотала что-то несвязное. Он ловил её горячие пальцы, успокаивал, гладил по волосам – и вдруг осознал, как хрупки её запястья, как беззащитно дрожат ресницы. Жалость таяла, превращаясь в нечто иное.

Он не заметил, когда начал говорить с ней шёпотом, будто она могла услышать. Не заметил, как пальцы его перестали просто поправлять одеяло, а стали бережно касаться её плеча, щеки.

- Господи, да что со мной?

Но сердце уже знало ответ.

- Мама … Нет ... гарем… Отец… помоги… – бредила она.

Захарий, вспомнив ласковые руки матери, гладящей его по голове, когда он болел, отвечал ей:

- Я с тобой, доченька. Всё будет хорошо. Я теперь тебя никому не отдам.

Она взяла его руку и поднесла к своей груди, как в детстве брала руку Гульчачак. Он ожидал, что рука его наткнётся на мягкую грудь, но вместо этого наткнулся на что-то твёрдое, висевшее на цепочке. Он приоткрыл ворот – на его руке лежал её амулет с большим алым рубином. За окнами раздался волчий вой.

- Вот ведь мороз вельми крепкий, – подумал он, – заставил волков в город зайти. В лесу-то сейчас трудно прокормиться волкам.

Захарий почувствовал, как неожиданное чувство, сходное с любовью, начинает просыпаться в сердце.

Он долго не мог заставить себя уйти, но обязанности вернули его на службу.

Утром Ельякша застала возле себя прислужницу Матрёну. Та готовила ей крепкий чай с сухарями.

- Это ты была со мной ночью? – хриплым голосом спросила Ельякша.

- Ночью-то? Не. Не я. То был окольничий Захар Плещеев-Очин. Он-то и принёс Вас на руках. Ох и рвало же Вас! А он убирал тряпками. Да ещё клал на лоб мокрые полотенца. Хоть и важный чин.

Ельякша покраснела. Ей было стыдно, что едва знакомый молодой боярин видел её в таком неприглядном виде.

Она отвернулась к стене и уснула. Болезнь начала отступать.

Разговор с братом

Утром, перед тем, как заступить на службу, Захарий встретился с братом Никитой.

-Ты рискуешь головой, Захар, – сказал брат. – Остерегись царя.

- Я его не боюсь.

- Не лезь на рожон, говорю, – строго продолжил Никита.

- Нравится она мне. Как не лезть?

- Говорят, что царь уже приметил её для Морозова… А если отдаст её Морозову? – спросил Никита.

Захарий стиснул зубы:

- Тогда пусть готовится к войне. Я не Скуратов, чтобы кланяться там, где честь величает стоять. Не отдам её в руки того, кто видит в женщинах токмо трофей.

- Мы поможем тебе, Захар. Все братья. Только кликни, – заверил его Никита и обнял крепко по-братски.

25 января – День рождения

В детстве в день её рождения отец Ямгурчи всегда устраивал праздник. Накрывали праздничный стол. Все дарили Ельякше подарки. Сегодня утром она не ожидала никакого праздника, ведь никто не знал о её дне рождения.

Однако Матрёна принесла неожиданную новость.

- Собирайтесь, царь ждёт на прогулку. – Равнодушно сказала она. – Да, с рождением Вас.

- Откуда узнала?

- Так служанка Ваша Агафья сказала.

- Ох, уж эта Амиля, – подумала Ельякша, – ну кто тебя просил?

Пришлось снова надевать уличные наряды.

Захарий тайком передал Агафье тёплый плат и микстуру для Ельякши со словами:

- Скажи, что это от Матрёны.

Царь поджидал Ульяну в санях.

- Коли у тебя такой праздник – повезу тебя на реку – с горки кататься.

Когда приехали к берегу Москвы-реки, Ульяна с высоты увидела большую прорубь, оставшуюся после Крещения и слегка подёрнутую тонким ледком.

Царь направил сани прямо к проруби. У неё сжалось сердце:

- Он хочет утопить меня или просто играет с моим страхом …

Когда сани на большой скорости подъехали к проруби, Ульяна резким прыжком выскочила, следом за ней – царь.

- Ну, и ловка же ты и не хороняка (трусиха), – то ли с сожалением, то ли с завистью сказал царь. – Держи гребень в подарок.

- Он испытывал меня ... – с горечью думала Ульяна.

Вернувшись в свои палаты, она забросила царский гребень в угол. В кармане платья нащупала тёплый платок – единственный подарок в этот день, что не обжигал, как издёвка.

Укутавшись в этот плат, Ульяна легла и горько зарыдала в подушку – такого горького дня рождения у неё ещё не было. Слёзы растекались по подушке, как узоры на морозном стекле – предсказывая судьбу, которую она ещё не видела.

Эпилог

Летопись тех времён сообщает следующее:

«О привезении на Москву цариц астраханских. Месяца октября 18 день в четверток привели в Москву к благоверному царю и великому князю Иоанну Васильевичу всея России самодержцу пленниц, астраханского царя Емгурчея цариц его, Тевкель, да Канзаду, да младшую дочь Ельякши, что взяты во Астрахани. И царь и великий князь государь русский велел цариц астраханских почтить, не как пленниц, но как бы свободных встретить казначею своему за посадом, и честно их велел государь держать, и корм довольный давать от своих царских погребов и палат. А младшая дочь царица астраханская Ельякши, едучи, по дороге в судах на Волге родила царевича, именем Юрашты. И когда приехали к Москве, царь и великий князь государь велел царевича крестить и с матерью, и наречено имя царевичу Пётр, а матери его имя Ульяния. И царь и великий государь пожаловал, велел её дать замуж за Захария Ивановича Плещеева, а царевича велел кормить матери его до возмужания».