Легенда о Лите

Трудно отыскать в Пятимитье того, кто не слышал бы имени легендарного Литы. Первый и единственный император Леды, сумевший в годы смуты объединить множество разрозненных княжеств лед'ен в единое государство, он вызывал восторг, ужас и трепет в сердцах даже спустя многие века. Бессмертный Владыка, причисленный к святым. Тот, чьего нового пришествия ждали как кару за все грехи и спасение от них же. Его перерождением считали чуть ли не всякого великого короля и героя, его именем было строго запрещено нарекать своих детей… Его нетленное тело было святыней.

И кто бы мог подумать, что столь блистательный персонаж со страниц древних поэм когда-то был живым, когда-то мог, как и все, ходить по земле, есть, спать, чувствовать… Что и он когда-то был слабым беспомощным ребёнком… Неграмотный народ, передававший легенду в песнях и сказках, и помыслить не мог, что не был их герой ни любимым сыном, ни даже наследником своему отцу…

Не знал народ, что богоподобный Лита, на чьё имя молились, кого они просили о благополучии и справедливости, не ведал ни того, ни другого. Всё, что у него когда-либо было, на самом деле – лучший друг и доброе, милосердное сердце. Но в отчаянной жажде спасти и защитить свою страну, он потерял и то, и другое.

В одном народ оказался прав – шутки богов всегда были невообразимо жестоки.

Особенно если бог тот – Дана.

Он родился, когда первый снег окутал умирающий мир, укрыл его искристым одеялом. Низкие хмурые тучи, нёсшие в себе грядущие бураны, закрывали княжества равнины от света равнодушной Исы – ей, ещё при рождении выпившей силы своей навечно Уснувшей сестры, давно было плевать на своих детей, как бы не утверждали обратного служители храмов.

В жестоком мире, где презирали всякого, чья кровь потомков Первого Света была разбавлена кровью любого другого народа, а уж тем более недостойных аниа, ему безмерно повезло родиться чистокровным лед'ен. Если, конечно, можно было назвать везением бытие пятым сыном не самого влиятельного князя. У него, хозяина Тарисы, были все возможности привести свой народ к процветанию, но князь предпочитал вести праздный образ жизни и игнорировать свалившиеся на его голову проблемы, сохраняя текущий порядок вещей… Во многих своих неудачах князь винил своих бестолковых советников, а злость вымещал на жёнах. И если старшая их них, княгиня, была защищена влиянием своей родни и могла не скрывать свой вздорный характер, то его матери не повезло быть третьей. Той, брак с которой был заключён лишь ради политического союза с её братьями. Из союза того в итоге мало что вышло, но клятвы на крови были принесены, и отказываться от своих слов оказалось поздновато. Да и не принято было среди ледианских князей возвращать ставших ненужных им жён, брачные ритуалы развода не предусматривали, а оскорблённые братья могли и заглянуть для выяснения отношений и возмездия за обиду своей сестры, а за одно под шумок разорить и разграбить земли обидчика.

…Он родился в ту эпоху, когда уже давным-давно с Гибелью Светил пали древние царства, оставив после себя лишь поросшие мхом руины да строчки в уцелевших храмовых летописях, а Леда оказалась разорвана на сотни крохотных княжеств, чьи правители утверждали, что в их крови остались последние лучи погибшего Первого Света. Божественное благословение было для них достаточным обоснованием для притязаний на престол, но таких «избранных» находилось слишком много, и войны не утихали – княжества рождались в блеске славы своего господина и растворялись в забвении, стоило его потомкам дать слабину или среди соседей появиться новому великому герою и господину.

Всякий князёк хотел уподобиться аксаанскому королю Эйрену, что век назад покорил последних драконов и объединил разрозненные кланы шесс'ен в единое королевство – и они стали непобедимы. Всякий хотел завоевать всех вокруг и возвыситься над остальными.

Ни у кого это не получалось.

Верность своему слову была давно забыта, клятвы ничего не стоили, если не были принесены на крови – всюду царили упадок нравов, озлобленность, ненависть и вся та тьма, которую обнажил в народах Ианэ и яро хотел, но так и не успел уничтожить Убийца Светил. Лишь магическим обрядом можно было обеспечить гарантии выполнения каких-либо обязательств, иначе никому нельзя было верить. Благо, при дворе каждого князя был свой сай'нел. Они, члены магического братства, пожалуй, были единственным, что не допускало тотальной войны всех против всех. Власть придворных магов была огромна, авторитет – неоспорим, и страх перед ними, как перед носителями божественного дара, оказывался столь же велик. Таким же уважением могли похвастаться только священнослужители – но и в большинстве своём были магами, просто посвятившими свою жизни служению богам светлого Пантеона…

…А ведь до падения Абеша, до Гибели Светил всякий народ, всякое разумное создание было пронизано этой силой, управляло магией столь же естественно, как дышало. Светила дарили своим мирам жизнь и эту энергию, и была им она народам столь же необходима, что и пища, и вода, и воздух.

Но те времена было не вернуть, и ныне магия большинству простых смертных казалась чем-то непонятным, загадочным и чужеродным.

Неестественным.

Всех наделённых магией детей забирали или в Братство, или в храмы – все они служили на благо Леды. Ведь раз боги дали своё благословение ребёнку, то, конечно же, он должен был служить богоизбранному народу и конкретно князьям, как наместникам оных высших сил среди смертных. Хотя, порою, искра дара была слишком слаба, но и её могло быть достаточно, чтобы породить пожар.

Мать Литы была той искрой.

Он – стал пожаром.

Пожаром, в котором сгорел весь уклад старого мира вместе с ним самим. Но прежде, чем это произошло, ему пришлось пережить очень многое.

И – просто выжить.

Для ледианских князей их сыновья всегда были обоюдоострым клинком – линия наследования была строго мужской, но всегда было желательно называть своим наследником мальчика, рождённого княгиней, а не одной из многочисленных младших жён. Старшинство тоже играло роль, но в меньшей мере, нежели статус матери. Слишком много сыновей – борьба их родительниц за власть, смута в княжеском дворце и паутины интриг… Ничего из этого не было нужно никому из князей. Князю дома Расери – тем более.

Потому матери Литы не повезло вдвойне. Впавшая в немилость жена, родившая никому не нужного сына… Что могло быть печальнее в дворянском кругу лед'ен? Её с младенцем отослали в одно из отдалённых поместий в Озёрном Краю, с минимальным штатом слуг. Всё же девушка оставалась княжной, и её подстроенная смерть могла бы стать предлогом для начала новой войны, а Расери не могли себе этого пока позволить.

Хорошо, княжна обладала крепким здоровьем, и последовавшую за рождением Литы зиму, самую лютую за на памяти всех живущих, они пережили без особых последствий. В отличие от многих крестьян. Народное недовольство нарастало – в буйстве стихии видели вину правителя, чем-то прогневавшего богов.

…Спустя многие годы будут говорить, что те морозы как раз и знаменовали приход в мир божественного посланника, и погибшие от болезней и голода отправятся в Белый Город без каких-либо испытаний. Те же, кто видел в Лите тёмное и злое начало, утверждали, что он нёс погибель всем, и само его рождение погубило десятки тысяч жизней, и лучше бы ему было умереть в дороге младенцем, а не вырасти и стать безумным чудовищем.

Но история не знала сослагательного наклонения…

С приходом весны ситуация лишь накалилась – жуткие морозы, погубившие все озимые, сменили зной и засуха. Казалось, сама Иса решила выжечь земли Расери, за невесть какие прегрешения. Даже в Тарисе, столице княжества, чувствовались отголоски происходящего на равнине. И только в Озёрном Краю было все благополучно – наказание внезапно оказалось спасением, и молодая княжна могла растить сына, не беспокоясь ни о чём.

На своё несчастье, княжна была любимой дочерью в своей семье, а потому не только умела, но и любила читать и писать. Это не приветствовалось – грамоте традиционно обучали в семьях только мальчиков. Исключением являлись лишь представители духовенства и магического братства – ссориться с монахинями и колдуньями ни у кого не было желания, себе дороже…

Рисковать, рассуждая о философии и политике, княжна не решалась, но передать хоть какие-то свои знания сыну она могла.

Могла – и делала.

Так прошли первые годы жизни Литы – в тенистых садах поместья, наполненные смехом и цветами, старыми пыльными книгами и перьями для каллиграфии, в запахе чернил и шелесте бумаги, в усталых улыбках матери и жалостливых взглядах слуг, которые мальчик просто не замечал. Он вспомнит их намного позже. Когда у его ног будет весь мир, и он сумеет отблагодарить всякого, кто был к нему так или иначе добор.

Всё изменилось в седьмое лето Литы.

Озлобленные и ожесточившиеся от зноя и голода, вызванного многолетней засухой, крестьяне решили выместить свою злобу на самых беззащитных членах правящей семьи – пятом княжиче и его матери, раз уж до засевшего за крепостными стенами князя было не добраться.

Поместье охранялось слабо, да и не было до него никому дела на протяжении многих лет – мятежникам, вооружённым топорами да вилами, не составило особого труда проникнуть на его территорию. Найти покои княжны оказалось и того проще – с лезвием у горла слуги сразу же становились на диву сговорчивы. Хотя некоторые не хотели предавать своих господ и отчаянно пытались задержать мятежников – и эта преданность обходилась им слишком дорого.

Лита, не знавший ещё в жизни чужой жестокости, не видевшей ни крови, ни смерти, был в ужасе. Спрятанный старой кухаркой в кладовой, он через щель в двери наблюдал за творившимся кошмаром, неспособный даже пошевелиться от сковавшего всё его тело страха. Если бы ему сейчас пришлось бежать, чтобы спасти свою жизнь – он бы не смог.

Всё было такое яркое…

Красное.

Он ненавидел красный цвет.

Словно сквозь толщу озёрной воды Лита слышал крики перепуганной прислуги и топот крестьянских сапог – никому не было дело до кладовой.

…Или было.

Они искали его.

Именно его.

Шаги замедлились. Даже за отчаянным стуком его сердца Лите они казались оглушительными. На странное же жжение в кончиках пальцев он тогда просто не обратил никакого внимания…

Шаг.

Второй.

Третий.

Тёмная фигура загородила собой свет – мятежник замер прямо напротив двери.

Само время замерло.

Лита сжался, напружинился, чувствуя, как горела кожа ладоней и, стоило открыться двери, он, зажмурив глаза от хлынувшего на него света, вскинул руки, словно бы это могло защитить.

Как потом выяснилось – могло.

Очень даже.

Его так и нашли – потерявшим сознание, лежавшим в самом центре круга потрескавшихся словно от жара плит на полу. Напротив него лежало тело. Оно казалось почти нетронутым – никаких ран или травм, ничего, что могло бы послужить причиной смерти. Но стоило приглядеться – и всё становилось лишь запутаннее. Глаза мертвеца были выжжены, словно бы в них влили расплавленного железа, но нигде не было ни следа гари и копоти. Очевидно – здесь не участвовал огонь. Уже потом, после вскрытия магами выяснилось, что сам мозг того мятежника словно был сварен, вскипел в считанные мгновения – страшная, мучительная смерть.

Снова вступила в игру неимоверная удача Литы – оказавшись в смертельной опасности, он сумел пробудить свой доселе мирно спавший магический потенциал. Действуя интуитивно, он не рассчитал сил – там, где любой другой молодой сайши только ослепил бы противника, не став тратить слишком много энергии, напуганный ребёнок ударил сразу на поражение. Но только зарождавшиеся меридианы не были готовы к такому потоку энергии – истощенный, Лита рухнул без сил. На его счастье, к тому моменту уже опасность миновала.

В тот день в городке возле поместья остановился один из мастеров Тау-Ри-Эвен. Как и любой другой сайши, он странствовал по миру, разыскивая и уничтожая чудовищ, порождённых некогда Убийцей Светил и его Мраком. Маги, тоже в теории способные бороться с Тварями, на деле зачастую были беспомощны в столкновении с ними – редкий член магического братства был действительно хорошим бойцом, их оружием в большей степени всегда являлись интриги и коварство. Да и слишком высокомерны были члены братства, когда дело касалось Тварей – от них чаще всего страдали крестьяне, неспособные щедро заплатить за помощь, а не высокородные господа, заранее озаботившиеся вопросом своей безопасности.

Мастера-сайши были совсем не такими. Защита простого народа от тварей Бездны была их прямой задачей, главной обязанностью и священным долгом, но полноценно координировать свои действия на землях ледианских княжеств ордена сайши не могли – магическое братство не терпело конкурентов. Потому только странствующие одиночки или мастера с учениками могли как-либо исправить ситуацию – они не брали за свою работу больше, чем им могли предложить, а уничтожение чудовищ помогало оттачивать мастерство. В итоге все были в выигрыше, а поголовье чудовищ, рыскавших по кладбищам и полям битв, постепенно сокращалось. До первой новой войны, но тем не менее.

…Вот и дае Мэйри возвращался из странствия в родные Тау-Ри, и, по счастливому совпадению, в момент нападения на поместье оказался неподалёку. Узнав о происходящем, он ринулся на помощь княжне. Одно дело, когда обделённый своими правителями народ жаждал справедливости в ответ на причинённое ему зло, и совсем другое, когда озлобленные головорезы хотели отыграться на слабых. Учение сайши на этот счёт имело весьма чёткие инструкции – невинных, беспомощных, сирых и убогих требовалось защищать.

Если бы перегрузивший свои меридианы Лита не получил вовремя помощь, на его развитии можно было бы поставить крест – но и здесь ему повезло. Дае Мэйри в меру своих знаний исцелил мальчика, отметив при этом, что подобный дар, управление чистым светом, встречается исключительно редко, и, если стоял вопрос о дальнейшем обучении княжича, то мастер с удовольствием назвался бы его наставником.

Из-за всей этой ситуации разгорелся страшный скандал. Братья матери Литы наконец узнали о положении своей сестры, и пригрозили-таки войной, если бы князь отказался её вернуть в отчий дом. Что характерно, о княжиче речи не шло.

Узнав о предложении дае Мэйри, князь поспешил дать своё согласие – отправить отпрыска в Тау-Ри-Эвен показалось ему хорошей идеей. Всё же свидетелей силы Литы оказалось слишком много, всём ртов было не заткнуть, а отдавать сына магическому братству всё равно что подписать себе смертный приговор – те не преминули бы посадить на трон своего ставленника, благодарного мудрым наставникам за науку. Сайши же всегда были вне политики, а потому оставались идеальным и, собственно, единственным решением.

Естественно, ни княжна, ни сам Лита с этим согласны не были. Конечно, девушка была рада заступничеству братьев, но оно не распространялось на её сына, с которым она категорически не хотела разлучаться. В конце концов, он был её единственной отрадой последние семь лет, и расставаться навсегда с ним она совсем не хотела – но князья были непреклонны.

Для Литы же всё события после нападения были как в тумане. Взрослые решали их с матерью судьбы, распоряжались его будущим, но ему до этого не было дела – перед глазами мальчика всё ещё стоял тот ослепительный свет, сорвавшийся с его пальцев, а в ушах звенел крик мятежника.

Ему было больно.

Он был врагом.

Никто не заслуживает смерти.

Он сознательно пошёл на преступления.

Он страдал, он дошёл до отчаянья, прежде чем решился пойти дорогой насилия.

Он был убийцей.

Лита был убийцей!

Теперь.

Матушка учила Литу, что всякая жизнь была бесценна, вне зависимости от социального статуса и принадлежности к какому-либо народу – всякий имел право жить. Убивать из прихоти – удел Тварей, и всякий идущий путём насилия, нападающий, а не защищающий, уподоблялся им, порождениям бездны, приспешникам Убийцы Светил и вечного Мрака. Был чудовищем.

Стало быть, Лита теперь тоже – чудовище?

Нет… Он ведь защищался, это не он первый напал, он ведь… просто хотел жить.

Отчего же теперь ему было так страшно?

Отчего же комок в груди не давал дышать?

Отчего же так больно было в сердце?

Неужели не мог он простить сам себе свою жажду и дальше дышать, дальше греться в свете лучей равнодушной Исы? Он ведь доселе ни разу не поднял руки на живое существо! Даже мясо отказывался есть с тех пор, как узнал, как именно оно появлялось на обеденном столе.

Слуги в поместье в большинстве своём были ледани, некоторые даже и вовсе аниа – но матушка учила его относиться с уважением ко всём народам, не смотреть свысока на людей и полукровок. Учила почтению к женщинам, чья судьба вне зависимости от социального статуса была незавидной. Своей доброте она и была обязана спасением – её вывели из поместья тайными проходами, переодев в служанку. Старый садовник не забыл хорошего к себе отношения – и это заставляло теплиться надежду, что не во всём матушка ошибалась, слишком наивная или просто не желавшая давать сыну видеть мир таким, каким он был на самом деле – подобным Исе, жестоким и равнодушным. В конце концов, Иса и Леда были родными сёстрами[1].

До этого кошмарного дня Лита жил в чудесном иллюзорном мире всеобщей доброты и справедливости, взаимного уважения и понимания – тем больнее оказалось столкнуться с реальностью, увидеть, что далеко не всё привитые ему ценности применимы к окружающей действительности.

Даже рыдая, вцепляясь в полы матушкиного платья, когда его с ней разлучали, Лита словно бы наблюдал за собственными поступками со стороны – что-то замёрзло внутри него, что-то очень важное и хрупкое навсегда сломалось. В одном он был уверен точно – матушку, чудом спасённую, он видел в последний раз.

В чём-то он даже оказался прав.

Дорогу до Тау-Ри Лита плохо запомнил.

Сначала были бесконечная выжженная палящими белыми лучами степь и невыносимый зной, комариный писк и назойливые мошки, потом – тенистые леса, пропахшие мхом и прелой листвой, обдуваемые всеми ветрами холмы предгорья, и вот, наконец – горы.

Тау-Ри были вершиной Леды, здесь располагались самые высокие её пики. Это были земли свободы – от правил и законов лед'ен, от магического братства и священнослужителей Светлого Пантеона.

Это были земли сайши.

Тау-Ри-Эвен же была крупнейшей школой сайши в Пятимирье. И, в определённом смысле, единственной. Народ Аритума практиковал собственный, никому иному не доступный путь; нет'ен были, как и лед'ен светлыми, им сложно давались магические боевые искусства, они в основном были целителями да стихийниками; цав'ен были тёмными, но больше специализировались на создании чудовищ и управлении ими; у шесс'ен же в большинстве своём были кланы сайши, объединённые кровным родством или узами ученичества, и Школ как таковых у них не было.

Изначально, до Гибели Светил, Тау-Ри-Эвен была простым монастырём. Храм, на месте которого теперь находилась школа, по легенде, создала ещё Авен, богиня мудрости и знаний из Тёмного Пантеона, одна из трёх дочерей богини смерти Саинэ, Хозяйки Белого Города.

Не считая Саинэ, Три Сестры – Авен, Лаун, богиня дорог, путей и судеб, и Дженел, богиня верности и клятв, – были единственными божествами Тёмного Пантеона, которых почитали светлые народы.

…Теперь же от первого храма, построенного ещё во Вторую Эпоху, остались лишь руины, как и от древних царств, и неведомо, кому он был посвящён. Но был выстроен новый, посвящённый уже самой Авен – она же и считалась покровительницей Тау-Ри-Эвен. После Гибели Светил оставшиеся пять миров Ианэ всё равно оказались под угрозой, потому что произошедшие изменения оказались необратимыми – из Бездны, занявшей место погибших миров, стали вырываться искажённые души, и, контактируя с живыми созданиями, они превращали их в чудовищ, заполонивших земли даже далёкие от Разлома.

Те, кто раньше постигал мудрость Творцов, стали защитниками осиротевшей Ианэ – мирные монахи стали воинами, чьим призванием было уничтожение Тварей.

Так появилась школа Тау-Ри-Эвен.

…Обо всём этом дае Мэйри рассказывал Лите по пути в горы. Рассказывал и о том, почему именно горы… Как оказалось, на возвышенностях всегда скапливалась природная энергия, в основном исходившая от Светила, но именно в Тау-Ри горные породы были сами по себе богаты духовной энергией.

Это был крупнейший в Пятимирье Источник.

Место, где даже не имевшие большого потенциала от природы могли стать сильными. Чтобы потом этой силой служить учению Авен.

И, признаться, когда их путь подошёл к концу и Лите открылся вид на Школу, он на несколько мгновений забыл, как дышать. Горные гряды окружали потрясающую цветущую долину, и на берегу небольшого озера расположился городок. Сюда, как поведал ему дае Мэйри, любили в свободное время сбегать ученики, чтобы развлечься… быть может, Лита тоже будет когда-то среди этих учеников.

Его приняли неплохо.

Учителя с удовольствием ставили в пример другим детям его, начитанного, почтительного, молчаливого мальчишку. Они хвалили его каллиграфию, его тягу к знаниям, за которой Лита прятал тоску по матери и оставшейся навсегда позади мирной жизни в поместье. Он не хвастался своей родословной, не отвлекался на уроках, не болтал с другими сие – чудо, а не ребёнок, по мнению старших адептов. Внимательный, тихий, исполнительный.

Не по годам взрослый.

Он не тратил времени на глупые проказы, не дразнил детей менее знатного происхождения, вообще сторонился всех, стараясь не встревать в проблемы.

Но проблемы находили его сами.

Лояльное отношение со стороны старших быстро разозлило других новичков. Многие из них были сиротами, полукровками или даже людьми, детьми мятежников или беглых рабов, и чистокровный лед'ен не вызывал у них никаких положительных чувств.

…Дети бывали жестоки.

Лита, не приученный жаловаться, молча терпел и старался игнорировать обидчиков. Но где-то внутри него на тысячи осколков разбилась вера в слова матери о том, что злые ребята просто были несчастны и нужно было относиться к ним с пониманием и добротой. Не нужна была этим зверёнышам его доброта – только его боль и слезы, только его, княжича, страдания, словно бы они могли возместить им все пережитое, словно они могли так отомстить за себя. Какая глупость…

Отдельной причины для ненависти и зависти детей было то, что его уже выбрал наставник – пока ровесники Литы, такие же, как и он, новички, гадали о собственном будущем, дае Мэйри уже назвал его своим сие. И ничего не меняло то, что мастер Мэйри своим новоприобретённым учеником никак не занимался, оставив его в школе получать начальные знания, умчавшись в очередное странствие.

Наверное, так бы и продолжалось, Лита бы прятался бы от своих соучеников в библиотеке и вырос бы нелюдимым, запуганным и озлобленным юношей, или наоборот, разозлившись, искалечил бы кого-то своим светом, но… жизнь имела свои мысли на этот счёт, и они внезапно оказались на стороне княжича.

В который раз его спасла невероятная удача.

И чужая доброта.

Может быть, матушка не столь ошибалась…

Так или иначе, когда уверенные в собственной безнаказанности, окрылённые ею мальчишки загнали княжича в угол, когда Лита уже сжался в ожидании ударов, уже приготовился к тому, как мучительно снова будет отстирывать светлые одежды от грязи и крови, пришло внезапное спасение.

Спасение звали Найи Мэйри.

И на его вопрос, как они, звериные отродья, посмели обижать его и'вэди, дети ответить не смогли. Будь это кто угодно иной, наверное, они бы поколотили и его, но сын одного из дае был для них фигурой неприкосновенной – рождённые в Тау-Ри-Эвен негласно имели всегда более высокий статус и обладали лояльностью Совета Мастеров.

Так Лита познакомился со своим а'вэсие.

Уже позже, сидя на укромной полянке и уплетая вишню, вручив второй свёрток с ней княжичу, Найи рассказал, что до недавного времени жил с матерью, но после её решения уйти в закрытую медитацию, вернулся к отцу, чтобы внезапно открыть для себя, что обзавёлся братом. На смущённые возражения Литы мальчик просто ответил, что они – ученики одного наставника, а значит братья – не по крови, да, но по духу, по учению.

После этого Лита передумал спорить.

Он ведь действительно хотел старшего брата. И то, что у него их было аж четверо ничего не меняло – старших княжичей Расери Лита ни разу за свою жизнь не видел. Они, будучи его родной кровью, оставались совершенно чужими и даже враждебными – одно их существование делало матушку несчастной.

Найи же был максимально далёк от всего того, что так ценилось в высшем обществе лед'ен – он, ледани, сын двух дае, входивших в Совет Мастеров, родился и вырос в Тау-Ри-Эвен. Правила, сковывавшие всех остальных, для него не были преградой – он прекрасно умел их обходить и не попадаться. Он источал чувство свободы, был её олицетворением, именно он, а не княжич, был светом, яркой звездой.

И Лита был очарован.

С тех пор они стали неразлучны. Найи зорким соколом глядел на любого потенциального обидчика его и'вэди, помогал разобраться в том, что было непонятно, поддерживал и оберегал. В нём оказалось столько нерастраченной заботы, что у Литы невольно сжималось сердце – так почему же он был у него единственным другом? Почему же так случилось, что этот потрясающий, совершенно удивительный ледани был так одинок?

Ему ведь тоже нужна семья!

И тогда Лита решил быть этой семьёй для Найи, позволять себя защищать, если это так радовало старшего брата, и сам отдавал не меньше.

Вдвоём они были сильнее.

И однажды они станут сильнее целого мира.

Время мчалось неумолимо.

Сезоны сменяли друг друга, и вместо снега уже опавшие лепестки вишен белым ковром укрывали Сады Памяти, чтобы к середине лета тёмные гроздья гнули ветки, тянули их к земле, словно могли дать начало новой жизни. Но они не могли. В конце концов, эти сады всё ещё были кладбищем, и пусть смерть здесь была умиротворением, передышкой в длинном пути перерождений души, разлука с кем-то родным всегда была чем-то печальным.

Сады были местом тишины.

Они нравились Лите.

Ему уже давно не нужно было прятаться от своих обидчиков, превратившихся из жестоких детей в нервных и мнительных подростков. Теперь он мог за себя постоять. Да и не до конфликтов им всем стало – выбрав себе новых учеников, наставники с энтузиазмом взялись за них, и дае Мэйри не стал исключением. Это было очень кстати – чем старше становился Лита, тем было сложнее ему обуздать себя и справиться с тем ослепительным жаром, что вместе с кровью, а может и заместо неё тёк по его венам, грозя вырваться наружу в случае ослабления контроля.

Как тогда – в поместье.

Лита не любил боль.

Лита не любил причинять боль.

Лита прекрасно умел и терпеть боль, и хладнокровно причинять её. Как хорошо, что постоянное присутствие Найи избавляло его от необходимости переступать через себя, переступать через того светлого, любившего весь мир и даже равнодушную Ису ребёнка, который верил, что сможет быть счастливым, что его жизнь может пройти мирно и легко. Найи стал для него опорой, воздухом, второй половиной души – действительно, брат.

Ближе, чем брат.

Кажется, это называлось саи-ри.

Родственные души.

Найи понимал его без слов и находил к нему подход в любой ситуации – на это не способна была даже его матушка-княжа.

У Найи была более выражена физическая направленность способностей – он был прекрасным бойцом, искусным, быстрым и ловким, изящным, в грации своей похожим на кота. Он мог в будущем стать одним из лучших мастеров ордена, и для Литы было честью называться его и'вэди. А ещё, на удивление, Найи плохо ладил с отцом – дае Мэйри требовал от сына разы больше, чем от других своих учеников и никогда не дарил ему ни единого ласкового слова, вместо одобрения бросал упрёки, всячески выражал собственное разочарование от неоправданности возложенных на Найи ожиданий. Лита не испытывал к наставнику особого тепла, но именно это отношение к его бесценному саи-ри вызывала в глубине души ярость и жажду мести, и это, на самом деле... пугало.

Ведь это было не в его природе.

Месть – не в его природе.

Где-то внутри плакал крохотный мальчик, отказавшийся от мяса, чтобы не убивали животных. Но… он это он, Лита вынесет всё, что ему отведёт судьба, но он не мог позволить кому-либо безнаказанно ранить чувства его родственной души.

Найи был достоен большего.

А пока… княжич улыбался своему наставнику, размышляя, как бы заставить его пожалеть обо всём том горе, что тот причинил его саи-ри. Улыбался своим недругам, выводя этим их из себя. Улыбался, очаровывая потенциальных союзников и завоёвывая восторги простого народа.

Найи говорил, у него красивая улыбка.

В какой-то момент Лита понял, что был частью Тау-Ри-Эвен в два раза больше, чем жил в поместье, и это осознание внезапно больно ударило по нему. Он не мог вспомнить лица матери. Не мог вспомнить её голоса… Все вступившие в орден отрекались от своей мирской жизни, Лита не был исключением, и даже если бы он очень сильно постарался, ему не удалось бы связаться с матушкой.

А каков был соблазн!

Он уже три года как ходил на охоты за Тварями, мог без вопросов со стороны Совета подолгу отсутствовать в школе и даже приобрёл некоторую славу в ближайших к Тау-Ри княжествах.

Сиятельный княжич на страже мирной жизни простых ледианцев – какая красивая история! Хоть кто-то из носителей священной силы Исы и последнего света Абеша действительно занимался делом, а не грабил собственный народ! Вот бы его в князья Расери!

…И плевать этому народу было, что княжич то не один уничтожал тех Тварей, а вместе с верными соратниками, вместе со своим саи-ри, тенью следовавшим за ним. Несправедливо было приписывать все подвиги ему одному!

Впрочем, на благо Лите, эти сплетни не доходили до Расери, иначе его жизнь точно оказалась бы в опасности. Хотя, как потом оказалось, Расери было совсем не до своего забытого сына. У них там была очередная война.

…Когда совершенно незнакомые ему вассалы отца пришли в Тау-Ри-Эвен, чтобы на коленях молить Литу о принятии им титула и спасении княжества от захватчиков, у него в голове промелькнуло всего три мысли.

В порядке ли матушка?

Причастны ли к этому те глупые истории про зажигавшего в руках звезды княжича?

Настал час расплаты.

Лита улыбался.

В конце концов, Найи говорил, что у него красивая улыбка.

[1] По легенде, Первые Звезды, создавая своим светом жену Всесоздателю, случайно породили сестёр-близнецов, Ису и Леду. Иса выпила весь свет своей сестры, став самым ярким светилом и женой Всесоздателя. Леда же, погасшая и холодная, настолько разозлилась, что её погрузили в вечный сон. Лед'ен верят, что живут на теле спящей Леды, а их прародители были созданы из света Исы и воли Всесоздателя.