Легенда о Луймааги

Небесное светило неспешно склоняло голову над горизонтом, гул ветра ласково напевал свою задорную песню:

Я тебя направлю, дитя моё,

Не тронет душу тёмное зверьё.

Иди за мною, внемль мой славный гул,

Я тебя потоком дивным унесу.

Как уснёшь в краю степном —

Песнь мою уловишь перед сном.

Высокие меховые кисы (Прим. автора: Кисы — традиционная обувь коренных народов крайнего севера) переплетались в уставшем шаге. Яркий орнамент отражался на ещё блистающем сиреневом снегу. Брели они по степям да по равнинам, пробираясь через сугробы. Изредка встречающиеся деревья склонялись под натиском ветра, указывающего молодому мальчишке путь.

Маленький Ахтамак неспешно влачился по мансийской земле, уже предвкушая, как дома его встретят любящие руки матери.

В рукавицах он держал верёвку, привязанную к небольшим саням, которые он тащил сзади.

Иногда на особо крутых спусках он садился в эти сани, прямо возле связки рыб, которую ловил целый день. С момента, как его отец ушёл на сезонную охоту на зверя тёмного, Ахтамак начал сам охотиться, пускай лишь на рыбу. Запомнил, что как-то брал его отец на рыбалку, так и начал ходить туда самостоятельно. Вдалеке уже виднелись большие чумы (Прим. автора: Чум — переносное жилище кочевых народов в форме конуса), дым от костров тянулся тонкой струёй прямо к облакам, будто хотел стать таким же красивым и большим, бороздя северные просторы. Небольшое поселение охраняли хибины (Прим. автора: Хибины – горный массив, опоясывающий долину), раскинувшиеся вокруг шатров, как стены. Собаки уже учуяли мальчишку и оповестили семьи своим громким лаем о прибытии кого-то неизвестного. Как подбежали к нему, так ластиться стали, уши прижимать да скулить.

— Узнали меня, братья, — говорил сквозь мех на лице Ахтамак, — чего-ж лаем недобрым обругали сначала, друзья? Надо будет кого-нибудь из вас в следующий раз с собой взять. Тебя, может, Серый? — массивный пёс замахал хвостом и дал одобрительный лай хозяину.

Солнце отправилось на заслуженный отдых, уступив небо Луне. Её нежный свет озарял всю низину, а кристаллы снега мерцали под её лучами, стараясь превзойти своим отблеском саму Луну, царицу ночи. Семьи выглядывать из чумов стали. Кто-то роптал, что это мужчины вернулись с сезонной охоты, и лишь одна Евья встревоженно надеялась, что это сын её вернулся. Ахтамак первый из детей в своём племени охотиться начал. Не любил он особо играть в воинов, защищающих свои шатры от сил нечистых. Хотел скорее взрослым стать да оленей водить в дальние края, как другие мужики. Евья выпрыгнула из чума в черноту, как только лай собак раздался меж шатров, даже шапку меховую впопыхах не надела. Ахтамак издалека завидел ещё свою маму, вмиг из сурового охотника сделался задорным мальчишкой, запрыгнул на сани и изо всех сил помчался ей на встречу.

— Ома-а-а-а-а! — Радостно завопил мальчишка с улыбкой до ушей, которую не было видно из-за меха на лице. Так дети тех народов матерей ласково называли.

Встревоженная мать выдохнула, благодаря богов, которым молилась весь день, чтобы сын её невредимым с дальних краёв вернулся. Мальчик на своих санях чуть не сбил Евью, в последний момент остановившись у самых её ног, отчего она ещё больше была не в восторге.

— Ома, ты без шапки не выходи больше, а то вон как холодно, — проговорил поспешно сын, обнявший свою мать, и затем устремился в шатёр, — смотри, сколько рыбы я поймал, совсем как папа уже, он ведь скоро вернётся, да? А слышала, как меня собаки сначала бранить стали, пока не узнали меня? А ты знаешь, как там красиво у вод замёрзших? Я пока рыбу ждал, над моим оком птицы добрые пролетали, песни мне заморские напевали, а я тебя сразу вспомнил, как ты мне колыбели ночные напеваешь вечерами.

— Ахтамак, ты почему так долго? — Строго спросила взволнованная мать. — Я сама уж на поиски отправляться хотела, не пущу тебя без отца на охоту больше. Думала, нечисть какая забрала али зверь проворный увязался следом.

— Ну Ома, я ведь целый вернулся, не наказывай меня. Хотел раньше уйти, да как подумаю, что ты обрадуешься, если больше рыбы наловлю, так обратно сажусь её выжидать, — опечалено начал просить сын, попутно снимая с себя шубу, — а рукавицы тёплые, я даже не замёрз почти, ничего ведь страшного не произошло.

— «Хорамып», а не «рукавицы», понабрался слов заморских от отца, оставишь скоро мать одну совсем и уйдёшь прочь в края далёкие…— обиженно произнесла Евья.

— Ома-а-а, ты чего? Не оставлю я тебя одну с собаками здесь, а как отец вернётся, так вместе в путь дальний отправимся, и буду я тебе каждый день рыбу ловить, а папа одежду заморскую смастерит для тебя, украшениями задарит, и будем вместе на земле необъятной почивать.

Слова Ахтамака тронули волнующуюся мать, и она смягчила свой гнев. Она отломила сыну большой кусок хлеба (не ел всё-таки весь день) и сама раздеваться начала.

— А дорогу обратно как нашёл?

— Так ветер ласковый мне песню напевал свою, воем дорогу указывал, деревья поддувал, чтобы склоняли ветви в сторону дома. Я с ним подружился, он мне дорогу указывает, а я ему истории и небылицы разные рассказываю.

— Ложись спать, охотник мой, завтра помогать мне будешь костюм для папы дошивать, помню, как просил меня самому узоры расписные на платки пришить. Да Луймааги задобрить надо будет, чтобы встретила мужчин наших радостно. — Евья присела рядом с сыном на оленьи шкуры и начала расчёсывать свои чёрные, как смоль, волосы. Ахтамак часто всматривался в её бездонные глаза, напоминающие тянущийся по небу парад звёзд, он считал её самой красивой на всём белом и снежном свете.

— А кто это такая? — удивлённо спросил мальчишка, пока пережёвывал еду.

— Богиня наша, душа ледяная. Не говорила, что ли, я тебе?

Ахтамак закачал головой, доедая свой хлеб. Уложив сына, Евья села рядом, накрыла его одеялом из оленьей шкуры и начала свой рассказ.

— Расскажу тебе сегодня легенду о Луймааги, с нашего языка это означает «Дочь Севера». Мне её рассказала моя бабушка, а ей – её бабушка, а той — мать её, а той – бабушка её, которая шаманкой была. История эта случилось, когда она ещё ребёнком была и горя не знала. Жили они в лесных краях, снега там было немного даже зимой, строили тогда ещё срубы деревянные, в домах жили. Была среди племени семья одна, добрая, всем помогала всегда, но дочь их старшая, не вспомню уж, как звали, отлична от других была. Волосы её были прямыми и мягкими, словно снежная пелена в лесу, не тронутая зверьём здешним, а цвет их такой же чёрный, как гордый ворон, парящий над ночным небом. Руки её были ледяными, но могли согреть любого в своих объятиях, да только не обнималась девица ни с кем, лес ей был милей любого широкоплечего мансийца. Глаза её, словно самый плодородный чернозём, манили всякого смотрящего в них. Кожа смугловатая была, но невероятно блестящая, как иней, освещаемый утренним солнцем. Ах, как же она была красива. Она была холодна, по-настоящему никогда не любила, но помогала всем в своём поселении. Любила девушка в лес часто уходить, а как возвращалась, постоянно рассказывала, как с оленем белоснежным гуляли они вместе по лесам широким. Смеялись все над ней, пока воочию его не узрели.

Собралась как-то вновь на охоту сходить да с другом своим северным прогуляться, но так и не вернулась. В тот день холодно очень было, пурга срубы до самой крыши замела, а предок твой, шаманка которая, ночью видела оленя того, да непростого, а из метели будто. Искали её три дня и три ночи, пока круглая луна не поднялась над небом и не осветила всю долину. Так и не нашли её, одно ожерелье бережно лежало на нетронутом сугробе, следов вокруг не было ничьих, даже звериных. Казалось, сам ветер бережливо оставил напоминание об этом славном человеке, чтобы хоть что-то от неё осталось. Ожерелье то бабушке твоей досталось давней, как оберег умершего, чтобы с духами разговаривать.

Разгневалась природа, что не встречает её никто больше, что некому бродить по лесам широким, что дары её никто не принимает, что с животными дружбу не ведёт никто, и наслала на племя наше вечную зиму. Горевала семья девушки по ней всю оставшуюся жизнь, да только слёзы на морозе замерзали. Отправилось племя наше в долгий путь, надеясь убежать от ледяного ненастья, все пытались задобрить природу: песни ей пели ратные, по лесам её непроходимым бродили, животных на домах рисовали, но ничего не помогало.

Как-то очень холодной ночью буран сильный разыгрался, вспомнила бабушка твоя дальняя о девушке той, которая в её детстве из лесу не вернулась, напевать песни свои шаманские начала. Призвала дух её ледяной, говорит: «Краса её сродни сиянию северному…волосы, как пелена снежная, прямые и распущенные, руки, слово лёд сияют. Молить я её стала, чтобы задобрила она природу. Сделала она мне наказ: начать с оленями северными дружбу вести, приручить их, они знают больше нашего, они защитниками нашими сделаются, от гнева природы укроют, а на сей час смилуется над нами мороз суровый. Так и упала без сознания, а на утро смотрю…потеплело, а как тихо стало!». Луймааги из-за своей холодной души стала духом севера и оберегала нас.

С тех пор олени для нас не просто друзья, но и защитники. Как покидает их дух наш мир, мы шерсть и рога их сберегаем, храним и молимся на них. А кто прогневает оленей — прогневает и Луймааги, и вновь мороз страшный над нашими семьями нависнет. Дружи с природой, Ахтамак. Общайся с ветром северным, солнцу каждое утро дня доброго желай, за оленями ухаживай, и будет твоя семья в благополучии вечном.

— Ома, а если я с ней подружусь, снег растает?

— Не знаю, милый. Дружи с мальчишками лучше, они тебе помогут, если в беду попадёшь.

Мать достала из сундука то самое ожерелье. Оно блестело под огненным светом, клыки сияли, а перья будто только вчера парили в ясном небе. Она бережно накинула его на шею сына и наказала ему хранить древнее сокровище.

— Ложись спать, ветер шальной тебе колыбельную напоёт, а я рядом буду, от нечисти тебя защищу и в обиду морозу не дам…….

Много времени с тех пор прошло. Вырос маленький Ахтамак, мужчиной стал, но легенду о Луймааги не забывал и ожерелье не снимал. Могучим стал, все его в племени уважали, охотился он лучше всех, но едой всегда делился и помогал друзьям, с которыми в детстве не хотел он дружбу вести. По утру с солнцем здоровался, за оленями ухаживал, ветру вольному истории рассказывал да небылицы, и дочери своей каждый день колыбели напевал.

Отправился он как-то на сезонную охоту один. Забрёл на зимний лес. Окутали туманы лес от корней до верхушек деревьев. Пурга сильная закружила его, сердце угасать стало, холод поглотил всё его ныне могучее тело, не спасали его шубы медвежьи, не защитило копьё всесильное. Сомкнул глаза бедный Ахтамак, да как очи разомкнул, пустота белоснежная ему око зоркое слепить стала. В мире морозном оказался, метель завывала, мороз щёки бледные колол. Небо белое было, туман сливался с белоснежной землёй. Из последних сил приподнялся Ахтамак, вспомнил легенду матери, схватил ожерелье и стал Луймааги молиться: клыки волчьи пальцами перебирал, перья на ветру трепетал, песни напевал. Вдруг возникла перед ним девушка младая, потянула за руку ледяную, из метели вывела и поцеловала в щёку на прощание, чтобы жизнь в тело мёртвое вдохнуть. Мороз рассеялся, перестала метель бушевать. Очнулся молодец на утро и побрёл к племени родному, а за ним оленёнок белый увязался. Долго ещё мать его молилась Луймааги и благодарила её, что сын живым с охоты вернулся, да жена его вместе с ней.

Вымахал тот олень через время, стал сильным и могучим, вместе с Ахтамаком по лесам необъятным бродили да на дичь охотились, а ветер вольный им песни напевал и путь указывал:

Стал мужчиной ты могучим,

На плечах семья и дом.

Сердцем пламенным и жгучим

Охватил поля кругом.

Я тебя направлю, дитя моё,

Не тронет душу тёмное зверьё.

Иди за мною, внемль мой славный гул,

Я тебя потоком дивным унесу.

Как уснёшь в краю степном—

Колыбель мою уловишь перед сном.