Легенда о Мёртвом Берсерке. Часть 2 – Возрождение

"Пыли и кровь"

Солнца не было видно — его заслонили горы и дым.

Воздух был тяжёл, будто сам бог света выжёг из него дыхание.

Рабов вывели на каменоломню до рассвета.

Крики надсмотрщиков гремели в гулких стенах ущелья, как удары по железу.

— Быстрее! Камень не ждёт псов тьмы!

Артус стоял среди десятков таких же — измождённых, в серых рваных одеждах. Его голова была побрита, кожа покрыта грязью и засохшей кровью. Цепь на шее тянулась к другим рабам — каждый шаг отдавался в теле соседнего.

Он поднимал камни и складывал их в телеги, а кнуты надсмотрщиков свистели над спинами.

Дарион работал рядом — плечо к плечу, кровь на губах, но взгляд всё такой же упрямый.

— Не поднимешь — получишь ещё, — сказал надсмотрщик, ударяя прутом по плечу Артуса. Металл рассёк кожу.

Артус не закричал. Только тихо выдохнул

“Запомни это,” — сказал он себе. — “Каждая боль — это шаг к свободе.”

К полудню жара стала невыносимой. Камни пекли руки, кнуты свистели без конца.

Один раб упал. Надсмотрщик, не сказав ни слова, ударил его по затылку железной дубинкой.

— В яму, — произнёс он. — Прах к праху. Двое других волоком потащили тело.

Артус смотрел, не моргая.

Это было первое, что он понял о “Возрождении”: здесь не умирали — здесь исчезали. Вечером, когда рабов гнали обратно в бараки, он заметил на скале вырезанные буквы, едва видимые под копотью: "Те, кто живут в боли, — живут дольше."

Эти слова будто горели внутри него. Он шепнул Дариону:

— Это не конец. Это начало.

Дарион усмехнулся сквозь усталость:

— Если это начало, то я хочу увидеть, чем всё закончится. Артус ответил:

— Оно закончится, когда их свет погаснет.

Ночью в бараке кто-то начал петь. Тихо, глухо, голосом, полным боли и воли.

Слова были просты:

"Мы — пепел. Но из пепла встанет огонь.”

Жара не спадала даже ночью.

Воздух стоял густой, пропитанный потом, пылью и запахом крови. Рабов гнали с рассветом, словно скот, выстраивая в цепи по десять человек.

— Быстрее, псы света! — кричал надсмотрщик. — Камни сами себя не поднимут!

Солнце било в глаза, и мир дрожал от жара. Пыль липла к телу, превращая кожу в серый панцирь. Каждое дыхание давалось с болью — как будто лёгкие наполнились камнями.

Дарион шёл рядом с Артусом. Его шаг стал медленным, плечи опущены. Он почти не говорил — только хрипел, будто каждое слово отнимает силы.

Еда стала редкостью.

Рабам выдавали тонкую кашу из перемолотых корней и соли — ложка в день.

Некоторые падали прямо на ходу, теряя сознание. Надсмотрщики не обращали внимания — тела убирали ночью.

Вечером, когда солнце опустилось за горы, их заперли в барак — каменный мешок с низким потолком и одной лампой, тусклой и коптящей. Голоса вокруг становились слабее день ото дня.

Кто-то кашлял кровью.

Кто-то шептал молитвы.

Кто-то смеялся — безумно, с хрипом, словно от отчаяния.

Дарион лежал у стены, почти без сознания. Артус, опершись спиной о стену, тихо слушал, как цепи скрипят в темноте.

Тогда он вспомнил слова старого раба, что делил с ним миску каши — Старика Варна.

Тот говорил:

— По ночам охранники не ходят по ущелью.

— Почему? — спросил тогда Артус.

— Потому что свет не любит тьму, — усмехнулся Варн. — Даже святой боится её, если в ней нет факела.

С тех пор мысль не давали покоя. Когда все уже почти уснули, Артус наклонился к Дариону:

— Слушай. Сегодня ночью мы выйдем.

— Что? — выдохнул Дарион, едва шевеля губами. — Ты с ума сошёл.

— Нет. Я устал быть псом, — прошептал Артус. — Варн сказал, что по ночам охраны нет. Они боятся идти вниз, к ущелью. Мы выйдем и осмотрим местность. Узнаем, куда ведут шахты.

— А если нас поймают?..

— Тогда нас всё равно убьют. Только не в цепях.

Он взял в руки кусок ржавой проволоки, найденный у стены, и показал.

— Замок на решётке — старый. Если повезёт, я смогу выдернуть шпильку.

Дарион посмотрел на него. В глазах его была смесь страха и надежды.

— Ты правда думаешь, что можно сбежать из ада?

Артус тихо кивнул.

— Из ада не сбегают. Его сжигают.

Они ждали до глубокой ночи. Когда в бараке стихли стоны и дыхание стало ровным, Артус медленно поднялся.

Сердце билось глухо, в ушах звенело от напряжения. Он подошёл к двери клетки, вставил проволоку в замок. Щёлк. Металл заскрипел.

— Быстрее, — прошептал Дарион, глядя на вход, где за стеной мерцал факел надсмотрщика.

Щёлк. Ещё немного. И вдруг — тишина. Замок поддался. Артус открыл дверь ровно настолько, чтобы можно было протиснуться.

Свежий воздух ударил в лицо — пах пылью, камнем и свободой.

Он посмотрел на Дариона.

— До рассвета успеем. Надо понять, где выход. Если есть шанс — мы найдём его. И двое вышли в темноту ущелья, где тьма действительно дышала — живая, глубокая, будто наблюдала за ними.

Тьма в ущелье была плотной, словно живая. Она не просто скрывала — она слушала. Каждый шаг, каждый вдох казался слишком громким.

Артус шёл впереди, босиком, чувствуя холодный камень под ногами. Дарион — за ним, пригибаясь, чтобы не задеть цепью стену.

Небо было скрыто дымом, и даже луна не смела заглянуть в это место. Они двигались вдоль узких троп между каменными клетками, где днём держали рабов. Оттуда доносились стоны — кто-то не спал, кто-то видел их и не верил глазам.

— Тише, — прошептал Артус. — Мы почти у нижних ворот.

Холодный ветер донёс запах гари и ржавчины. Где-то вдалеке слышался звон металла — кузня надсмотрщиков работала даже ночью.

Наконец они вышли к краю ущелья.

Перед ними возвышались ворота Возрождения — огромные, чёрные, окованные железом, с символом феникса, вырезанным в центре.

По обе стороны стояли башни с факелами. На верхних платформах — силуэты четырёх стражей, в броне, похожей на кость.

Один из них повернулся, и Артус успел заметить блеск копья. Они патрулировали.

— Чёрт, — прошептал Дарион. — Варн сказал, они не выходят по ночам.

Артус нахмурился.

— Значит, боятся только глубже в ущелье… но не у ворот. Он осмотрелся.

Слева — скала, на ней вырубленная лестница, ведущая к смотровым платформам. Справа — обрыв, и где-то далеко внизу слышно, как течёт река.

— Мы не выйдем сейчас, — сказал он. — Они нас заметят за несколько шагов.

— Тогда зачем всё это? — прошипел Дарион. — Ради прогулки?

Артус обернулся. В его взгляде не было раздражения — только холодная сосредоточенность.

— Ради памяти. Теперь я знаю, как устроены ворота. Сколько стражей. Где свет. Где тени.

— А дальше?

— Дальше мы найдём, что за стенами. Есть ли тропа. Есть ли шанс.

Он замолчал на мгновение, глядя на вершину стены.

Пламя факелов отражалось в его глазах, будто в них жила собственная искра.

— Когда придёт день, — сказал Артус, — эти ворота откроются не для света. А для огня. Они медленно отступили в тень, возвращаясь по тропе, ведущей к баракам. Ноги дрожали от усталости, тела — от холода.

Но внутри уже было другое пламя — не то, что обжигает, а то, что ведёт.

Возле барака Артус замер.

На земле — след. Свежий.

Тяжёлый ботинок, отпечатавшийся в пыли у самой двери.

Он сжал кулак.

— Нас видели.

Дарион побледнел.

— Что будем делать?

Артус медленно выдохнул.

— Притворимся спящими. Завтра они придут.

— И тогда?

— Тогда начнётся первая кровь, — прошептал Артус, и слова его, казалось, ударили по тишине барака сильнее любого камня.

Ночь прошла густой и тяжёлой. Когда первые слабые полосы рассвета просочились сквозь щели, воздух в бараке стал влажным, пахнул пылью и потом. Люди ворочались в полудреме; кто-то кашлял, кто-то тяжело дышал. Артус лежал не шевелясь, вглядываясь в тёмный прямоугольник отверстия над собой — туда, где только что видел следы. Дарион дышал рядом, разгоняя туман с лица, глаза его были закрыты, но пальцы сжаты в кулак так, будто дробили невидимый камень.

Шаги — сначала один, потом несколько — запрокинулись по камню и стали дробью у двери барака. Грубый голос надсмотрщика разнёсся по помещению:

— Выстроиться! Быстро! На плацу!

Цепи затрещали. Под тяжестью усталых тел барак опустел, люди двинулись по мостовой, шептались, старались не смотреть друг другу в глаза. Артус и Дарион шли в строю, плечо к плечу, как всегда; у каждого было своё место в цепи — номер, имя, слово, которое не произнести.

Сверху, у ворот, надсмотрщики крутили головами, как коршуны. Один из них, с лицом в рубцах, подошёл к надписи на скале у барака, нащупал след и полоснул его сапогом. След — почти свежий — отпечаток лёгкой обуви указывал на тропу к воротам. Надсмотрщик хмыкнул и крикнул кому-то наверх.

Вдруг ворота с гулом отворились. На площади появились трое вооружённых — не просто надсмотрщики, а люди с кандалами и ржавыми кольчугами, лица их были безжалостны. В центре — тот, кого все зовут Чёрный Щит: высокий, с глазом, наводящим тягчайший холод. Он подошёл к проводившему и сказал тихо, без улыбки:

— Накажи не словом. Покажи, что хочет «Возрождение» от тех, кто смеет думать о свободе.

Голос Чёрного Щита — стальной, ровный — пробежал по рядам как мороз. Рабы прижались ближе, дети спрятали лица, женщины прижали груди, будто могли укрыть от боли тех, кого бросали на помост.

Выбрали «добровольца» не случайно. Он был один из стариков, тот, кто не мог уже много работать: Матье — бывший каменщик, плечистый в былые дни, теперь сведённый вдвое от голода и побоев. Его вывели, он шёл гордо и медленно, как и полагается человеку, который всю жизнь не просил пощады. Его прижали к столбу, связали, лицо его было спокойным, но в глазах горела какая-то внутренняя огненная крошка. Он посмотрел на мальчиков и девушек в первом ряду, на женщин с испуганными глазами — и улыбнулся.

Надсмотрщик поднял руку. Кнут взвился.

Первый удар — треск, от которого у всех перехватило дыхание. Кожа взорвалась по шву, кровь брызнула на серый камень. Матье вскрикнул, но не упал. Второй удар — песок в носу, третий — рёв, четвёртый — крик, который доносился, как будто его тянули по верёвке. Люди вокруг закрыли глаза, многие потеряли сознание. Кто-то плакал вслух; один молодой парень упал на колени и закрыл лицо руками.

Артуc стоял как в оцепенении. Каждая испускаемая надсмотрщиком струя боли находила отклик в нём — не только потому, что видел перед собой старика Матье, а потому что понимал цену, цену простого шага, который они хотели сделать вчера ночью. Внутри что-то лопнуло, холодное и тяжёлое, и эта трещина наполнилась решимостью.

Кнут бил снова. Кожа порабощённого Матье рвалась, лязг крепкий, как обряд. Кровь стекала по доскам помоста, оставляя тонкие следы, которые быстро подхватывали вороны. Когда,, наконец, надсмотрщик отвёл руку, Матье был едва жив — грудь прерывалась судорожным дыханием, глаза едва открывались. Чёрный Щит подошёл, наклонился и сказал шёпотом, чтобы слышали все:

— Запомните. Любой, кто попытается рваться, — не встретит утешения. Даже ваши дети.

И поднял жест — костяная петля была готова. Его помощники уже приводили бревно. Матье подняли на помост, связали руки, обмотали пояс и повесили. Мелькнул взгляд к небу и… тишина. Тело дернулось раз, два, потом повисло безмолвно. Люди вокруг застыли, некоторые рвали на себе волосы, кто-то падал в обморок.

Артус почувствовал, как что-то внутри него закипает; холодная лава, что начала свой путь в ту ночь у ворот, теперь разливалась по венам. Дарион рвал зубами губу до крови, глаза его полыхали. Вокруг взвился рёв — от слёз, от горя, от выплеска гнева, который пока ещё не имел выхода.

Когда помост опорожнился, когда тело унесли, Чёрный Щит обернулся и посмотрел прямо в глаза Артусу. Их взгляды встретились на секунду — и Чёрный Щит увидел не страх. В его глазах мелькнуло понимание: не все сломлены.

— Твой отец был из тех, кто не умел хранить тишину, — сказал он тихо, словно выполняя долг. — Запомни это. Ибо когда ты захочешь драться — мы будем рядом.

Артурс не ответил. Внутри него что-то выросло, редкое и корневое: не месть, не ненависть, а ясность. Он видел, что слова «свобода» и «сопротивление» приобрели плоть и вес. Он слышал, как Дарион шепотом сказал рядом:

— Они сделали пример. Завтра они выберут кого-нибудь из нас.

— Пусть выберут, — выдавил Артус, и в голосе его звучала сталь. — Пусть это будет первой каплей. Пусть начнётся наша кровь.

Дарион ухватил его за руку, сжала крепко, как брат, как соратник, и кивнул.

Пока бараки возвращались к привычному ритму — к тихим стонам и звону цепей — внутри друзей началась работа. План появился не сразу: он зреет в словах, в жестах, в малых наблюдениях. Где стоят факелы дольше всего. Кто любит поесть поздно. Как смены охраны чередуются. Маленькие вещи, заново составленные в карту.

Первым промелькнул образ: не человек, не герой — просто цель, точка, где их шаги могут изменить счёт. Первой каплей кровь — для кого-то ещё. Но теперь это уже не просто страх перед кнутом. Это приготовление.

Ночь и день перемешались, но мысль Артуса осталась неизменной: свобода стоит дороже каждого удара. И если цена — кровь — то кровь будет уплачена не напрасно.

"Друг из прошлого"

Жар спускался в ущелье вместе с рассветом.

Рабов вывели на каменоломню, как всегда — цепи, пыль, стоны.

Артус поднимал камни, чувствуя, как плечи ломит от вчерашних ударов.

Дарион рядом — молчаливый, с треснутыми губами, глаза потускнели, но не угасли.

И вдруг над площадкой раздался рёв.

Не человеческий. Глухой, мощный, от которого даже надсмотрщики замерли.

— Что это за… — начал один, но не успел.

Из-за ворот показались стражники, тянущие за собой огромные фигуры в цепях.

Кожа — серо-каменная, глаза — как угли. Шеки. Десятки гигантов, израненных, избитых, но всё ещё гордых. Их головы склонялись лишь потому, что цепи врезались в шею.

Один из них — выше всех, с разбитым рогом и рубцом через грудь. Он шёл, не спотыкаясь, даже когда его били кнутом.

— Эти дикари пришли ночью, — сказал один из надсмотрщиков. — Хотели взять Возрождение штурмом. Теперь будут работать.

Толпа рабов смотрела молча. Никто не произносил ни слова.

Артус не мог отвести взгляд от самого высокого шека. В его походке было что-то… знакомое. Как будто он уже видел этот взгляд — гордый, несломленный, тот же, что был у Элдрона.

Когда их развели по баракам, шеков отделили — в нижние шахты, где воздух был горяч, как в кузне. Артус, сидя у стены, всё ещё думал о том существе с разбитым рогом.

Дарион тихо спросил:

— Никогда таких не видел, да?

— Нет… — ответил Артус. — Но отец рассказывал. Про одного.

Он вспомнил.

Флешбек

Ночь. Серый Пик.

Детство, когда снег казался мягким, а не холодным. Элдрон сидел у очага, точил нож, а юный Артус слушал его, лежа на полу.

— Ты говорил, что сражался рядом с другими народами, да? — спросил мальчик.

Элдрон усмехнулся:

— Был один. Шек. Звали его Кхар. Сильнее любого человека, но с сердцем, чище света. Мы с ним спасли друг другу жизнь на войне.

— А что с ним стало?

— Ушёл к своим. У шеков нет покоя — только путь. У него был сын… Харитон. Тот родился под грозой. Говорили, что молнии били в землю, когда он сделал первый крик.

Элдрон поднял взгляд.

— Если судьба когда-нибудь сведёт тебя с ним — не отворачивайся. Шеки не кланяются, но руку друга не забывают.

Артус тогда не понял, зачем отец это сказал. Но слова врезались в память, как зарубка на древке меча.

Настоящие

Артус сидел, глядя в землю.

Дарион молчал, но видел — в глазах друга мелькал тот самый взгляд, что появлялся у него только перед бурей.

— Артус, — сказал он, — ты опять думаешь о прошлом.

— Нет. Я думаю о будущем.

Он поднялся, подошёл к решётке, за которой гремели цепи новых пленных. Среди них — тот, кто стоял выше всех. Шек с разбитым рогом.

Он поднял голову, и их взгляды встретились. Тишина. Ни крик, ни стон не прорезал этот миг.

Артус узнал.

Не по лицу, не по имени — по глазам.

— Харитон… — прошептал он.

Ночь опустилась на “Возрождение”.

Огонь в факелах у ворот догорал, оставляя только красные точки, как глаза мёртвых зверей.

Бараки погрузились в тишину — только где-то звенели цепи, да слышался глухой кашель.

Артус не спал. Он сидел у решётки, глядя сквозь темноту на соседний отсек, где держали шеков.

Их силуэты едва различались — массивные фигуры, похожие на глыбы камня, даже во сне казались напряжёнными. Из глубины послышался голос — низкий, хриплый, будто катился по камню.

— Ты человек… но смотришь не как они.

Артус вздрогнул.

Голос принадлежал тому самому шеку — с разбитым рогом.

Он приблизился к прутьям, глаза вспыхнули в полумраке, как два уголька.

— Тебя зовут Артус. Я слышал, как надсмотрщики кричали твоё имя, когда били тебя.

— А ты откуда знаешь моё имя? — тихо спросил Артус.

— Я слышу много, когда притворяюсь, что не живой. Он усмехнулся, и по камере прокатился глухой смешок.

— Меня зовут Харитон. Сын Кхара из клана Расколотого Рога. Артус поднял взгляд.

Эти слова ударили, как гром.

Имя “Кхар” прозвучало будто из прошлого, которое ещё вчера было только воспоминанием.

— Кхар… — повторил он. — Мой отец говорил о нём. Элдрон.

Шек замер.

В его глазах на миг мелькнуло то, чего не увидишь в зверях или людях — уважение, боль, память.

— Элдрон, — произнёс он медленно, будто пробуя имя на вкус. — Я был ребёнком, когда он спас моего отца. В битве у Серой Равнины. Кхар всегда говорил: “Если встретишь человека с глазами, полными шрама — он твой брат.”

— Мой отец часто говорил о шеке, что спас ему жизнь. Он сказал… у того был сын, рождённый под молнией.

— И вот мы встретились, — сказал Харитон. — Под землёй. В клетке. Хорошее место для судьбы. Он усмехнулся, но в смехе не было радости — только сталь.

Некоторое время оба молчали.

Потом Харитон сказал:

— Мы пришли сюда ночью. Хотели вернуть то, что принадлежит нам — землю. Но Феникс прислал своих псов раньше. Мы потеряли многих. Остались только я и двое братьев. Теперь мы — рабочие кости света.

— Свет... — Артус сжал кулаки. — Этот свет забрал всё, что у меня было.

— Тогда мы с тобой одинаковые, человек. Я потерял клан. Ты — дом.

— Я потерял отца.

— Значит, ты ещё не потерял всё. Когда потеряешь себя — тогда станешь свободным.

Артус нахмурился.

— Свободным? В клетке?

— Да, — ответил Харитон. — Свобода не в том, где ты стоишь. А в том, куда ты смотришь.

Он посмотрел прямо на Артуса.

— Ты смотришь не вниз. И это пугает их больше, чем твои руки.

Они снова замолчали. Только капли воды падали с потолка, будто считывали секунды.

— Ты говорил… твой отец знал моего, — сказал Харитон. — Тогда знай: я не дам их памяти умереть в цепях.

— И я тоже, — ответил Артус. — Клянусь, Харитон, это место падёт.

— Хорошо, человек. Тогда пусть падёт не просто место. Пусть падёт свет.

Харитон откинулся к стене, глядя в темноту.

— Когда придёт утро — снова кнут, снова камни. Но я чувствую… в тебе что-то другое.

— Что?

— Тьма. Но не та, что глотает. Та, что ждёт. Та, что однажды встанет и сожжёт небо.

Артус не ответил. Он просто смотрел в темноту, где сидел шек, и впервые за долгое время чувствовал, что не один.