Легенды Петербурга

- Святые горгульи! – воскликнул отвратительного вида карлик, разглядывая следы на ночном асфальте. Кому-то другому было бы не видно ни зги в этой черно-мутной дождливой грязи. Но только не цвергу. Уж его-то глаза, привыкшие как к кромешной тьме осенью и зимой, так и бесконечному сероватому свету летом, видели каждую рытвину. Да и следы были такой ширины и глубины, что, пожалуй, и человек заподозрил бы неладное. Самое обидное, что следы были ему хорошо знакомы. Даже можно сказать, являлись следами его детища. Вот только…Как? Вода их забери!

– Ваш городие! Ваш городие! – навстречу бежал нескладный рыжеватый помощник. Тоже цверг, конечно. Но рангом пониже. Да что уж там, лапотник из низов. Глупое лицо с белесыми глазами, нос картошкой, не достающий до нижней губы – все выдавало в помощнике неблагородное происхождение. Впрочем, чего ждать от Зачухонии, как презрительно называли истинные цверги все земли, кроме Петербурга.

– Ваш городие, - запыхавшись, отрапортовал помощник. - Фонтан пропал. Местные говорят… Местные, – тут помощник глупо захихикал, но тут же закашлялся под тяжелым взглядом наставника и продолжил, - говорят, что он ушел. Тут помощник даже руками развел и чуть присел, показывая всем телом, что ни на минуту не верит в глупые россказни крысиного отродья.

– Да, чтоб у тебя борода выросла, глупая твоя башка. Ты сюда погляди! Вот и вот! Что это, по-твоему? Карлик возмущенно тыкал в сторону тех самых следов.

– Да откуда ж мне знать, господин Штрассекляйнен? Я простой работяга, в высших материях не смыслю. А вот крысы говорили еще, что вчера они видели, как памятник государю по Невскому скакал, прям на коне. А я им – вот еще, государю делать нечего. Ведь не царское это дело по улицам гулять. Непорядок.

– Вот именно, что непорядок, святые горгульи. И правы твои крысы. Во всяком случае, насчет фонтана. Вот эти следы от него. Понюхай! А…с твоим крохотным носом ты ничего не учуешь. Но хоть следы погляди – вот и вот. Точнехонько от фонтана, уж мне ли его не знать. Я ж его своими руками нянчил.

– И ничего не крохотный, - обижено засопел помощник. - Побольше многих будет. Понятное дело, до ваш городия мне далеко, до крови вашей голубой. Но уж крохотным его никак не назовешь.

– Ай, - раздосадовано махнул рукой цверг. - Зови уж стражу! Пусть ищут. А я доложу Сенату.

– Слушаюсь, ваш городие! – взял под козырек помощник и начертил сложную фигуру в воздухе перед собой. Из открывшегося портала выскочили два здоровенных грифона и работа закипела.

Грифоны деловито отсканировали все повреждения, а затем начали их заделывать, время от времени сверяясь с планом покрытия. Оно должно было быть ровным, но не слишком, дабы не вызывать подозрения жителей. Мощные задние лапы генерировали асфальт и засыпали раны города, нанесенные сбежавшим фонтаном. Иногда грифоны останавливались и принимались спорить по поводу той или иной ямки. Помощник пытался выступать в качестве третейского судьи, но делал это так неумело и суетливо, что грифоны замахали в его сторону крыльями и перестали слушать. В конце работы из двух зубастых каменных пастей вырвалось мощное голубоватое пламя, которое зафиксировало результат. Помощник-цверг низко поклонился, на что грифоны отреагировали милостливым морганием и едва заметным кивком головы. Взмыв в воздух, они начали патрулирование, и уже вскоре фонтан-беглец был найден и перемещен на свое законное место.

Тем временем господин Штрассекляйнен оказался в своей спальне перед большим старинным зеркалом. Покряхтев, он достал из кармана табакерку и открыл ее. Двумя пальцами подцепил белоснежную кружевную ткань и потянул на себя. Вытянув парадный выходной костюм, он долго придирчиво осматривал его. В конце концов, удовлетворенный увиденным, начал переодеваться.

Вскоре перед зеркалом стоял весьма элегантный и солидный цверг. Обычному человеку он бы показался в лучшем случае неприятным, но у цвергов свои представления о красоте. Крючковатый нос, опускавшийся до подбородка, изящный горб, затянутый в сюртук и идеально гладкий подбородок, отличавший петербургскую породу от всякого зачухонного сброда с севера, любителей бород по колено - Штрассекляйнен самодовольно ухмыльнулся своему отражению, прихватил дубовую трость, лежавшую на полу и шагнул прямо в зеркало.

В сверкающем золотом и мозаикой зале уже находилось семнадцать цвергов. Каждый из них отвечал за свой район города. Но, по сложившейся традиции высшие должности в Сенате могли занимать лишь те, кто контролировал Центр Петербурга.

В этот раз дело зашло слишком далеко. Чего доброго, Сенат мог решить, что Штрассекляйнен со своей работой не справляется и отправить его в почетную отставку. Поэтому, здраво рассудив, что лучшая защита – это нападение, цверг с порога принялся обвинять своих собратьев из новых районов в интригах. Особенно досталось красносельскому цвергу, который совсем недавно вошел в число избранных.

Каких только оскорблений тому не пришлось выслушать. В том числе: обвинения матушки в связях с болотным пнем, подозрения, что по утрам, когда все порядочные цверги спят, тот отращивает бороду и гуляет наравне с людьми под утренним солнцем, и, конечно, наличие шведских родственников, мечтающих оттяпать себе назад земли города. Заседание Сената было в самом разгаре, то есть цверги катались по полу и стенам тесным комом, вцепившись в горло и прочие части тела друг друга, когда его прервало появление дворецкого с полным подносом свежей корюшки.

– Ужин! – торжественно провозгласил дворецкий. И огуречный аромат поплыл над залом. Против такого ни один истинно петербуржский цверг не мог устоять. Сев на свои места, они жадно открыли рты, куда тут же начали залетать маленькие серебристые рыбки. По знаку главы Сената, чаши, стоящие рядом с каждым, наполнились невской нефильрованной водой. Уже очень скоро сытые и подобревшие собратья перешли к обсуждению повестки дня. Для начала решили вызвать на допрос главного виновника переполоха – сбежавший фонтан.

Тот сперва долго гудел и кряхтел, но потом вынужден был признаться, что пошел по следу из гранитных камешков и мелких монеток. Если вы не знали, для фонтанов это как сладости для детей. Кто рассыпал монетки и гранит, фонтан, конечно, не знал. Но факт злонамеренного преступления, по общему мнению, был налицо. Затем перед высоким собранием оказался памятник Петру. Тот отказался разговаривать, возмущенно отворачивая лицо от ярких вспышек света и настойчивых взглядов. Штрассекляйнен, вспомнив слова помощника, велел вызвать местных крыс. Те забежали в зал целой толпой и, перебивая друг друга, рассказали, как памятник по всему Невскому в ночное время гнался за каким-то странным цвергом, с рыжей бородой и огромным рогатым шлемом.

Тут Петру пришлось признать факт того, что он позабыл о своем царском достоинстве и, действительно, кинулся в погоню за этим незнакомцем. Потому что, - зафиксировал в протоколе собрания секретарь, - тот кричал обидные слова, вроде «Петька – дурак» и «Шемякинский памятник достовернее».

Медному всаднику попеняли на горячность, но осудить не решились. Все же не каждый выдержит такие оскорбления. Следующими свидетелями оказались стражи-грифоны. Они, впрочем, ничего особенного рассказать не могли. Лишь указали направление, в котором брел фонтан – к финской границе. Отпустив грифонов, высокое собрание замерло в недоумении. Провокация была явной и очень нахальной. Цверг из Купчино нерешительно предложил объявить войну финским сородичам. Штрассекляйнен закатил глаза и хмыкнул. Фонтан-беглец, до сих пор находившийся в собрании, неловко кашлянул и попросил переместить его обратно, на свое место. Как раз скоро должны были появиться туристы, а с ними и вкусные монетки с гранитными камешками.

– А не осталось ли у тебя, любезнейший, монет, которые ты собрал этой ночью, когда разгуливал по городу? – неожиданно задал вопрос господин Штрассекляйнен.

Фонтан начал переминаться с бока на бок.

– Ну-ка, все карты на стол, - рявкнул цверг! – Не юли мне тут. Я ведь тебя еще малышом помню! Знаю все твои проказы. Быстро выкладывай.

Фонтан вздохнул и выплюнул монетку. На ладони у цверга оказалось две копейки 1801 года. Желтоватый кружок со стертой двойкой был помят с одного бока. Точно такая же была в запасах самого Штрассекляйнена. Цверги отличаются хорошей памятью и вниманием к деталям. Поэтому все свои монеты, как и вообще все предметы своего обихода, Штрассекляйнен знал наизусть. И пахла она его сундуком с золотом. Впрочем… Тут цверг потянул носом воздух и пазл в его голове сложился.

Гневно топнув ногой и плюнув в пол, Штрассекляйнен выругался и соорудил заклинание из пары слов и знака рукой. Перед собранием оказался его рыжий помощник. Все так же глупо тараща свои белесые глаза, тот прикрывал голову руками и вертелся как уж на сковородке.

– Ой, не бейте меня, господин Штрассекляйнен. Клянусь, ничего плохого не хотел. Родственникам показать хотел, а то они мне не верят, что я в Центре работаю. Ой – взвизгнул цверг-помощник, когда по его голове попало тяжелой дубовой тростью.

Глава Сената оскорбительно холодно смотрел на Штрассекляйнена. И его взгляд было легко расшифровать: «Это ж надо было взять на работу такого олуха, совсем нюх потерял, старый дурак?»

Господин Штрассекляйнен ответил не менее ледяным взглядом. В зале повисла тишина.

– Так, – Штрассекляйнен медленно опустил трость и прищурился. – Значит, родственникам. Сидят, они, бедняжки и ждут, пока к ним фонтан из центра Петербурга в гости заглянет? И карту Курортного района по дороге для финских «друзей» набросает? Так?

Помощник побагровел, потом побледнел, и заикаясь, начал оправдываться:

– Да что вы, Ваше городие! Какие финны? У меня только троюродный брат из Выборга, так он, наоборот, против финнов!

– Моего района финнам? – очнулся цверг Курортного района от сытой послетрапезной истомы. Он взвился в воздух, в руках его появилась склянка с зельем, и он швырнул ее в сторону проштрафившегося недотёпы, но спросонья не попал. Помощник дернулся в сторону и упал, поскользнувшись и расквасив нос.

Штрассекляйнен тем временем не терял времени даром, оглядывая собратьев. От него не ускользнули бегающие глазки красносельца, который тут же отвернулся и начал сосредоточенно разглядывать что-то невидимое на стенах и потолке.

Противно хихикнув, Штрассекляйнен покачал головой:

– Эх, молодёжь, – проговорил он, обращаясь к Сенату с притворным сочувствием. – Думают, если стариков подвинут, сразу в дамки попадут. А на деле... Кому эта жаба рыжая нужна? Разве что красносельскому коллеге.

– Вон, погляди, – подскочил он к помощнику, взяв того за шкирку и подтолкнув в сторону красносельца, который, тем временем потихоньку пробирался к выходу, насвистывая себе под нос. – Думал, он тебя прикроет? А не выгорело – поматросил и бросил. Своя шкура дороже.

– Он же обещал! – выкрикнул помощник, и тут же зажал себе рот обеими руками.

В зале воцарилась тишина и все уставились на красносельского цверга.

– Обещал, значит? – ласково щурясь, переспросил Глава Сената. Рука его бесконечно удлиняясь, схватила красносельца за воротник и кинула на середину. – Ну-ка, рассказывай, голуба, что ты и кому ещё обещал?

Через неделю Штрассекляйнен вместе с Главой Сената сидели на набережной и любовались подсветкой мостов. В кружках плескалась нефильтрованная невская вода.

– Эх, негодник, – похрюкивал от веселья Глава. – Ишь, как тонко придумал! Тебя за несоответствие сместить. На твое место красносельца подвинут, а помощничка твоего он порекомендует на главу юга. М – многоходовочка. Т – талант.

– Не зря в ученики взял, – прихлебывая, подтвердил Штрассекляйнен, - далеко пойдет.

– Сразу видно школу! Помню, как ты меня подсидеть пытался, - пихнул в бок Штрассекляйнена Глава и оба цверга загоготали в голос.

В сонном городе воцарилось спокойствие. Тут и там возле памятников, фонтанов, мостов и набережных шныряли элегантно одетые карлики. Увидеть их может не каждый. Но, говорят, если в полночь на набережной выпить нефильтрованной воды из Невы и съесть сырой корюшки, перед вами явится настоящий петербургский цверг, и предложит составить компанию.

Рискнете?