Легенды Уралмака Нар Иле

То были давние времена. Много о тех летах сказывают, много. Да вот только правды в том ни на грош. Никто уж из живущих-то не скажет, как оно было на самом деле. Слишком много воды утекло, слишком много боли и потерь в том сказе. Но как есть скажу: земли наши, да что там, весь мир за великим поясом, был совсем иным. Мир полнился чудесами, ибо ведомы были человеку тайны металла, камня и молнии.

Коли более знать хочешь о том, что было, тебе ответ искать стоило у техношаманов северных племен, кои еще помнят, как древние конструкты в голову всаживать, человека при этом не загубив. Через те устройства техношаманы слушают песни забытых времен и духами старого мира знаются, что еще обитают в паутине старого Черани. Однако всякий знает, что слуги бога-паука, повелителя потустороннего мира, не раскрывают свои секреты просто так. Великий Паук с мешком мудр, но хитер, и не было еще на свете человека, духа или каменного, коего паук не обманул, заманив в свои сети.

На далеком юге же ты можешь поискать совета у чуди белоглазой. Ты их брата сразу узнаешь, коль придется тебе их увидеть. Низкорослые, с белыми, как снег, волосами, бледной кожей и мутными, как туман, глазами. Правда, одни молвят, что при всем при этом нет их краше и невозможно отвести очи от таинственной неземной красоты. Иные же молвят, дескать, чудь обликом своим так страшны и безобразны, что более похожи на обтянутых кожей изуродованных скелетов с животными мордами и пастями, полными острых зубов.

Но едва ли тебе удастся с ними повидаться, ибо чудь живет в подземных катакомбах, да глубоко в горах, в выдолбленных в горной породе залах, не зная света солнечного и общения с человеком чураясь. О чуди много сказывают. И много больше плохого да зловещего. Дескать, давным-давно, еще в старом мире, была чудь из знатного рода и от люда обычного совсем не отличалась. Да вот только мир тот начал рушиться и потерял человек власть над былой силой, предки чуди в горы ушли, да подземные туннели, кои еще до старого царства строили, в век Красной Звезды. Да входы все за собой на волшебные замки заперли, дабы никто из обычных людей за ними не последовал.

С тех пор и живет чудь безглазая вдали от солнца и ветра, утратив былой человечий облик. То ли от жизни подземной, то ли из-за проклятий древних — пойди теперь разбери. Успела чудь много древних тайн в свое царство унести, и поныне ведомо им более обычного человека, отсюда и наряды их странные да талисманы чудные. Столицу их Царьградом кличут, а по-нашенски просто Ямантау, ибо так ту гору еще деды звали. Но и к ним бы я тебе обращаться не советовал, ибо всякий смертный, кто в их царство уходит, более не возвращается.

Я, конечно, не так мудр, как бог-паук или волшебный народ, но и мне есть о чем тебе поведать.

Земли наши, Уралмак Нар Иле, в те лета просто Уралом именовали. И не было тогда ни подгорных царств-крепостей, ни династий заводчиков, держателей всех заводов и шахт, ни защитников-барырей. А было иное царство, единое, с общей столицей, что за Прикамьями-степями находится. Хотя, брешут, наверное. Ведь всякий знает, что без защиты Пояса, горной цепи, коя старше что старого мира, что нового, ни одно поселение долго не протянет. Ибо как тут от орды змеелюдов-полозов да наследия каменного люда защищаться?

Но было то царство али нет, а говорят, что всякий люд владел тогда такими силами, что нынче и великим мастерам неведомы.

Молвят, дескать, всякий древний, молвить мог в любой край света, будто там и находился. И видеть за тысячу верст, а слышать и вовсе за десять тысяч. И повелевали люди исполинскими животными и птицами из железа, что возили их на себе. И много иных таинств знали, кои и представить сложно.

Да… Был тот люд мудр и могуч. Не знал горестей и страха. Да все мало было ему. Жадность поселилась глубоко в сердцах старых людей. Желали они познать больше таинств, создать более великие чудеса и завладеть всеми богатствами мира нашего. Вот и создали себе предки из камня слуг. Сильнее всякого зверя, да наделили умом человеку не уступающему. И были у каменного люда сильные каменные руки и каменные ноги. Вот только не подумали люди, что и сердца их были столь же каменные, и не знали они ни любви, ни жалости. И зрела злоба и зависть в их холодных умах. И все вопрошали они друг друга: «Кои мы сильней и мудрей? Почему человек живой и смертный, а не безжизненный и вечный правит этим миром?».

И однажды наступил черный век Шульгана. Начало великого побоища, когда семь братьев-королей, властителей каменного народа, что были созданы, дабы править и направлять остальных, направили на человека огненные копья и каменные армии.

И не помогли людям прошлых веков все их великие таинства, ибо каменные люди за годы служения сами успели стать великими чародеями, обращая всякий человеческий заговор против него самого.

Жесткое то было время, кровавое. Многое успело случиться в темные годы войны, что нынче веком Шульгана именуют. Несчетное количество битв, коих уже не счесть. Падение старых царств и уничтожение целых городов и народов. Опалила пламень битвы половину мира, и поныне много темных мест осталось, куда жизнь так и не вернулась.

Поговаривают, что полозов и иных чудовищ именно тогда и породили на свет, дабы с каменным людом воевать. А может, они сами такие уродились на выжженных пепелищах.

Да только всяко пал каменный люд. Спустя сотни битв, разрушили предки всех братьев-королей, и оставшееся после них воинство разбежалось, забилось по дальним углам нашего края, убоявшись праведного гнева своих творцов. Они и поныне портят кровь простому люду, поджидая путников в злачных местах, но без своих королей уже не представляют былую опасность.

Так и живем поныне. Но это ты и без меня знаешь. Доля у нас тяжкая. Ежели не уродился городничим, главой города, коли не знаешь, кто это, или, на худой конец, гласным из городского собрания, то предстоит тебе горбатиться тебе до конца своего века недолгого. А выбор-то у нас небогатый. Кабы выйдешь за высокие городские стены, то долго сам не протянешь. Ибо кишит наш край нечестью окаянной. Там тебе и одичавший без властителей своих каменный люд, и безумные техноварвары, и орды змеелюдов-полозов, и бесчисленное зверье мутанское, не говоря уже об обычном разбойнике. Опасно житье застентное, не всякий справится, но и такие находятся. И много легенд о их быте тяжелом сказано.

Сказ о кремневом мастере

Пускай и прошли те времена, когда человек в полной мере знал все тайны металла и камня, а всяко не перевелись еще умельцы, сохранившее древние таинства, переходящие от стара к младу. Пущай и остались в прошлом железные чудеса предков, а всяко уж больно тяжко нынче без них прожить.

И завод всякий без должного ухода встанет, и насосы, что города водой обеспечивают, а уж за чертой городскою эти повозки самоходные почини, и самострелы сложные у оружейников, иные механизмы защитные, да в быту подсобляющие.

И на всяко такое дело требуется кремневый мастер. Уж что их кремневыми кличут, не скажу. Издревле повелось. Но не по камню они спецы, а по механизмам сложным и заговорам древним.

И в городе любому заводчику да при дворе городничему пригодиться, да и за городом без них никуда. Вот только мало их, мастеров кремневых, осталось. Не любят мастера своими таинствами делиться. А может, и любят, но учеников достойных все меньше на белом свете становиться. Мельчает наш люд Уралмакский. Все тяжелее даться нам тонкие науки древних. Да и само дело кремневое, хоть и почетное, но опасное, али какой конструкт, что мастер чинить возьмется, как током ударит, или возьми да взорвись.

Вот и повелось, что мастерам, коли талантом они не обделены, многое прощается.

В одном остроге, под Бардымским градом стоявшем, жил один такой мастер. Прокопьевым его звали. Стар уже был Прокопьев, шестой десяток разменял, не всякий благородный гласный до столь преклонных лет доживет. И талантом Прокопьев был не обделен, и опыта ему не занимать. Весь острог только на нем и держался. А острог тот дюже важный был. Подле него шахта была, где редкие металлы добывали, да рядом поле было, где в былую пору люди каменных топтали, с тех много конструктов сложных да ценных там осталось.

Да вот одна беда. Не желал своему мастерству Прокопьев учеников обучать. То ли жалко ему детишек было брать их в свое нелегкое дело, то ли сам не хотел с мастерской расставаться, а всяко кого ни приводили к нему, всех за шею гнал.

– Не гожи они, – говорил Прокопьев остроговому смотрителю. – Один туп как пень. Только все инструменты мне поломает, другой криворук, убьется и меня за собой заберет. Не выйдет из них толку.

Серчал смотритель на мастера своего, да все одно поделать ничего не мог. Не найти ему такого же умельца, коли Прокопьев сам не обучит.

– Не гожи, так не гожи. Мы другого найдем. Хошь не хошь, а ученика мы тебе найдем. Не пристала такому мастеру свой талант с собой к Матери-Земле забирать.

На том и расходились.

И так по кругу. Да все одно.

– Не гож этот, – повторял Прокопьев всякий раз, как к нему нового ученика приводили, да пару дней тот ему свою науку вразумлял.

И не выдержал однажды смотритель.

– Да коли это будет продолжаться, Прокопьев? Ты уже в годах, а мне о будущем думать надобно. Без мастера все производство остановится, молодчики наши кусок железа от изобретения древнего не отличат.

– Не серчай, – более спокойным, почти ласковым тоном отвечал ему кремневый мастер. – А всяко не возьму грех на душу. Не справятся те, кого присылаешь. Лишь технику сломают и сами убьются.

– Врешь ты мне все, Прокопьев, – с тихой злобою произнес смотритель да ушел.

А на следующий день приводит к Прокопьеву смотритель тощего паренька лет четырнадцати от роду. Одетого в одни лохмотья, и лицо словно от роду мытья не знало.

– Коли помрет этот, то не жалко. С тебя никто не спросит, за убиение сирота, – произнес смотритель, отдавая отрока на поруку Прокопьеву.

– Дело ваше, – устало ответил Прокопьев, – но коли че, сами нести ответ будете.

На том и расстались. Смотритель ушел свои дела вести, а парнишка в мастерской при Прокопьеве остался.

Да все смотрит мальчонка на приборы чудные, на мотки проводов искрящиеся, механизмы, сами собой движимые, да экраны с символами непонятными, и диву дается. Да все ему интересно. И так засуетился мелкий мальчуган, что старый Прокопьев еле поспевал за ним, да все от опасного оборудования пинками отгонял. И диву давался, откуда в этом тельце тщедушном столько прыти оказалось?

И тут в один момент как вкопанный встал и уставился на ружье пневматическое, с которым еще оружейники на гигантских токомов ходят. Да, говорит вдруг, дескать, у ружья этого редуктор барахлит. Поменять надо, покуда не случилось чего. Прокопьев, конечно, и сам про поломку эту знал, да от незнания умных слов малец все на пальцах объяснить пытался.

– Ты куда лезешь, малец? Небось даже грамоте не обучен, а пытаешься науку нашего брата-мастера постичь. Да еще удумал, дескать, лучше меня разбираешься.

Взял Прокопьев это ружье да в руки паренька отдает.

– Коли таким умным себя возомнил, чтоб к вечеру пуще прежнего оружие было. А не не будет – пеняй на себя. За стены острога выгоню, чтоб тебя зверье дикое растерзало.

Это Прокопьев брешил. Пущай и скверный характер у старика был, а всяко сердце доброе. Но уж больно любопытно стало старому мастеру, как мальчонка с его задачей сладит.

А малец и правда к вечеру успел не только в механизме сложном разобраться, но и все по уму сделать. Не без огрехов, но на то не всякий и взрослый сообразит, как там лучше все сладить, чтоб механизм работал. На то оружейники и нужны, дабы с сложным огнестрелом слаживать.

Отругал Прокопьев для виду мальчику за все увиденные им косяки, а всяко при себе оставил да пестовать стал.

– Ты откуда такой будешь? Что-то я тебя и не помню, хотя на остроге этом полжизни проработал, – спрашивал как-то у мальчонки Прокопьев за обедом.

Мальчонка от еды почти и не отрывался, словно боясь, что отнимет кто, рассказал тому, дескать, его Данилкой зовут. Сам Данилка вроде как был не из здешних. Его еще совсем малого в пустошах прохаживающие поодаль батыры нашли. Видать, кто-то впопыхах мальца в яме спрятал, а сам отправился след преследователей сбивать, да так и не вернулся. Может, и душу Матери-Земле отдал, может, еще что. А всяко батыры Данилку к острогу привели, да тут оставили. Да вот только Данилка в остроге не нужен был. Вот и оказался Данилка в скором времени на улице, питаясь чем Мать-Земля пошлет. Все Данилку странным считали, водиться не хотели.

А Данилка, как теперь Прокопьев знал, настоящим гением оказался, любую механику в два счета изучал. Даже связи их из символов, что мастера кремневые кодом компьютерным именовали, в два счета изучил.

У Прокопьего до этого детей своих-то и не было. Жену еще в молодости полозы в рабство увели. Прокопьев тогда в работу с головой, тогда как ушел от горя, так остаток жизни в мастерской и провел. Комфортней оно ему так было, привычнее. А тут ему на старости лет, считай, сына подкинули.

Так и шли годы. Данилка возмужал, из мальчишки щуплого стал рослым юношей, что в остроге том, как мастера кремневого, не меньше самого Прокопьего уважать стали. А в чем-то даже более ценили, обо взял на привычку Данилка вместе с мажаралами местными, что пустоши да города древние на спрятанные ценности обыскивают, в путь-дорогу отправляться, да на месте артефакты древние исследовать, дабы больше древних таинств постичь.

Что самого Прокопьего злило неимоверно. Не оттого, что, дескать, малец выделиться хочет, славу его затмить, а оттого, что опасное это дело, и не всякий мажарал после вылазки домой возвращался.

И бранил, и уговаривал старый мастер Данилку так собою не рисковать. Молодой еще, при доме, при деле, через годик-другой вообще в город призвать могут, за особые заслуги, там такие мастера всегда нужны, и житье там совсем иное начнется, безопасное.

– Нет мне радости в том, – отвечал ему Данилка. – Что тот город-то? Сплошная подделка. Стена каменная, дабы от мира внешнего отгородиться, да толпы людей, что словно в тюрьме живут. Кому, как ни нам мастерам знать, что есть у того решения. Кабы смогли мы хоть часть таинств древних постичь, новый мир бы устроили бы. Пуще прежнего.

– Ты это брось, Данька, – отвечал ему Прокопьев. – Не ты первый о таком думаешь, так ты либо в сети Черани угодишь, либо к Горной Хозяйке.

Удивился Данилка. Ибо, коли про верховного духа-паука пантеона северных племен еще слыхивал, чтоб о Хозяйке ему говорили, не припоминал.

Пожалел тогда Прокопьев, что вовсе об этом обмолвился, да под напором Данилки продолжил рассказ.

Про Хозяйку говорят, дескать, в старину, когда древние сотворили каменных людей и семь королей-братьев, то была у них еще и сестра, имя которой забыто за давностью лет.

И были братья каждый своим талантом наделены. Кто-то талантливым строителем был создан, иной менял русла рек и погодой управлял, дабы людям лучше жилось, третий за жизнью в городах человеческих наблюдал. И только у сестры их талант в ином был. Была она создана, дабы мостом между человеком и людом каменным стать. Чтобы человек всегда думы королей понимал, а те волю человечью правильно истолковывали. А перед войной пропала Хозяйка горная, да и забыли про нее в Шульганов век. С тех пор замышляет что-то Хозяйка, мастеров да иных молодцов собирает. С добрыми помыслами али нет, никто сказать и не может. Да всякий, кто к ней уходит, более не возвращается. Да поговаривают, дескать, что меняет Хозяйка слуг своих и глаза у тех словно искусственными становятся с зеленым отливом, отчего таких малахами именовать стали.

– Да и если все же с благим умыслом силы Хозяйка горная силы собирает, то как вразумить мы можем, что ее благо от нашего не отличается? –вопрошал Прокопьев.

А Данилка только головой машет и все молчит. Уж больно дюже его мысль увидеться с чародейкой каменной захватила его.

Не день, не два, а все же ушел вскоре Данилка в горы, малахамов искать и хозяйку их каменную, да вразумлять, что такого она могла мастерам обещать, дабы они все под ее властью ходили.

С тех пор никто не видел Данилку. Лишь поговаривают, с тех пор стали малахамы с гор спускаться да с мажарами за артефакты древние бой вести и что появился у них новый лидер, что ответ только перед каменной госпожой держит.