Легенды Забытого мира

·:*¨༺ Алый Смеющийся Лис ༻¨*:·

Говорят, что давным-давно, когда солнце ещё не знало усталости и каждый его восход был как первый в истории мира, в горах Ямато, за туманными холмами и алыми лесами клёна, жила лисица по имени Майон. Её прозвище — «Алый Смеющийся Лис» — было известно далеко за пределами деревень, ведь с каждым её появлением текли реки крови, а мужчины сходили с ума от любви и ужаса.

Майон была не просто лисицей; её шерсть переливалась всеми оттенками огня, от ярко-красного до глубокого бордового, словно сама природа решила создать живое произведение искусства. Её глаза сверкали, как две звезды, полные загадок, и каждый, кто встречал её взгляд, чувствовал, как его сердце замирает от восторга и страха одновременно.

Вокруг неё всегда витал таинственный аромат — смесь цветущих вишен и свежескошенной травы, который манил путников и искателей приключений.

Майон была кицуне — девятихвостая лиса, рожденная из искры молнии и шёпота заблудших душ. Она могла принимать облик прекрасной девушки, такой, что ни один воин, ни один поэт, ни один крестьянин не мог отвести взгляда. Но в её глазах мерцало нечто нечеловеческое: то ли бездна, то ли огонь. Смотрели в них — и тонули.

Её девять хвостов, как живые существа, танцевали в воздухе, оставляя за собой искристый след, словно звёзды, упавшие с небес. Каждый хвост символизировал одну из её сил: магию, любовь, обман, защиту, мудрость, радость, печаль, тайну и, конечно же, смех. Когда Майон смеялась, её смех разносился по окрестностям, как звон колокольчиков, наполняя сердца надеждой и весельем, но в то же время оставляя ощущение легкой тревоги.

В её присутствии природа оживала: цветы распускались, птицы запевали, а ветер шептал древние легенды. Но за этой красотой скрывалась сила, способная разрушить всё на своём пути. Легенды говорили, что Майон могла управлять судьбами, и те, кто осмеливался её обмануть, навсегда теряли своё счастье.

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

В одном забытом городе, у самого подножия Восточной Гряды, в разгар цветения сакуры, она появилась на рыночной площади. Улыбалась, будто впервые узнала радость, и продавала засахаренные сливы. Но это была всего лишь приманка: к ней подходили молодые мужчины, и каждый, кто заглядывался на её изгибы и замирал при звуке её голоса, вскоре исчезал. Их находили позже — с глазами, в которых осталась только тень страсти, и с улыбкой, застывшей в вечной боли. Каждый из тех мужчин сходил с ума.

Ходили слухи, будто Майон не убивала сразу. Сначала она влюблялась — или делала вид. Она танцевала под луной, звала мужчин в лес, поила сладким вином, прижималась, шептала нежности... А потом, когда сердце уже не билось от любви, а разум плавился от желания, она показывала своё истинное лицо. Лисье. С девятью пушистыми, окровавленными хвостами, обвивающими жертву, пока плоть не становилась прахом.

Однажды к ней пришёл воин по имени Рэйдзо — юный, чистый сердцем, с глазами, в которых отражалось небо. Он не испугался, не пал ниц, как остальные. Он подарил ей свой меч, не ради крови, а как символ мира и преданности. И она — впервые — не смогла его убить.

Они жили в крошечной хижине на склоне горы, где весной расцветали персиковые деревья, а летом ручей пел песни о забвении. Лисица — в человеческом обличье — бегала босиком по траве, подставляя лицо каплям дождя и смеялась так звонко, будто была не демоном, а ребёнком. Самурай, забывший меч и клятвы, строил для неё мостики из камней и приносил с базара сладкие лепёшки. По вечерам она играла на цине, а он подыгрывал ей на флейте, и даже духи леса замирали в этих звуках.

Но счастье — уязвимая вещь. Оно хрупко, как крыло бабочки, и умирает от одного вздоха ветра. В ту весну, когда с гор спустились дожди, и ночами завыли псы-охотники, прошлое Майон настигло её, словно тень, которую не отогнать ни светом, ни молитвой. Один взгляд, одна встреча — и она поняла: её любовь нарушила границу между мирами, и расплата за это уже близка.

Мать покинутой девушки — смертная женщина, была очень зла, что Рэйдзо бросил её дочь ради загадочной девы. Она привела с собой храмовых воинов, в алых мантиях, со свитками проклятий и стальными молитвами на клинках. Они окружили Лунный лес, чьи серебряные ветви тихо звенели от приближения беды. На влажной земле рассыпали рис и соли, по тропам разлили священные масла, от которых сама земля начинала дрожать, словно чувствуя, что её дитя в опасности.

Небо затянулось жемчужным туманом, ветер стих, и лишь хрупкий звон цина доносился из чащи. Когда кицуне, обняв возлюбленного, вышла к Лунному пруду, его гладь отражала их, будто предчувствие трагедии. Цветы лотоса покачивались на воде, и каждый лепесток дрожал, словно сердце живого существа. Но тишину разорвал лай. Злобный, бездушный, чуждый этому миру.

Майон сражалась, как буря. Её когти были как клинки, хвосты — как змеи, душившие врагов. Лес вспыхивал серебром и огнём от её гнева, цветы сгорали, а листья сыпались, как слёзы. Но псы прорвались, окропляя землю хрипами, и одна из стрел, покрытая заклинанием рассеивания иллюзий, ударила в её бок.

Рэйдзо, в страхе за неё, шагнул вперёд, раскинув руки:

— Она не чудовище! Она — моя возлюбленная!

Но один из жрецов — с лицом, выточенным злобой — рассёк воздух мечом истины, и тот впился в тело кицуне. Майон застонала, и её кровь, алая и сверкающая, заструилась в пруд, окрашивая лунную воду в цвет заката. Травы почернели, лотосы замерли.

Она схватила Рэйдзо за руку, отчаянно, с силой, стремясь утащить его в безопасную нору под деревом — там, где даже духи боятся ступать. Но он вырвался. Его плечи дрожали.

— Прости… — прошептал он, — Я не знал, что они прийдут. Я рассказал… только другу… Беги...

Майон не закричала. Она смотрела на Рэйдзо, как смотрят не в человека — а в судьбу. Её глаза, прежде полные лукавства и огня, стали бездонными, как сама ночь. Кровь медленно капала с когтей, стекала по хвостам, впитываясь в землю, которая дрожала под её лапами.

Туман, что ранее был прогнан в пылу сражения снова сгустился. Он поднялся со дна пруда, закружился у её ног, обвил раненое тело, словно желая унести прочь, спрятать, уберечь. Ветки деревьев, покрытые инеем от выброса духовной силы, затрепетали. Псы выли, но теперь — в страхе. Даже жрецы попятились, чувствуя, как чуждая воля наполняет воздух. Та женщина, что ранее верещала чтобы были монстра от страха спотыкаясь убегала прочь.

— Мой свет… — прошептала она, голос её дрожал, будто флейта на ветру. — Если бы мы могли остаться… даже ещё на день — я бы была счастлива.

Она сделала шаг назад, и туман поглотил её ноги. Ещё шаг — и хвосты исчезли, один за другим, словно испаряясь. Последним исчезло её лицо. Но прежде, чем тень коснулась глаз, она наклонилась и поцеловала Рэйдзо. Не губами — дыханием. Холодным, прощальным, как утро после великой бури.

Он остался стоять, обхватив руками пустоту. А Майон растворилась в тумане, унося с собой и любовь, и боль, и свет луны. Словно её никогда не было.

Но в лесу, когда ночью снова поднимается лёгкий пар над водой, можно услышать — тихую флейту и голос, поющий старую балладу о лисице и человеке, что не смог выбрать между любовью и страхом.

С тех пор каждый год, когда цветёт сакура, в том лесу слышен смех — лёгкий, как ветер. Мужчины, что ищут запретной страсти, могут найти там призрак загадочной девушки с глазами луны. Но не каждый с того леса возвращается.

А в одной из баллад странники поют:

Под нежным платьем — хвостов девять у лисицы,

Сведут с ума, в гроб поведут её длинные ресницы.

Жрицей страсти звал её глупый народ,

Но в сердце — любовь, а в глазах — слёзы.

Так помнят Майон. Не чудовище. Не святую.

А ту, кто смогла полюбить — и была проклята другими за это.

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

Баллада о Майон, девятихвостой

На заре, где клёны в злате,

Где туманы бродят латом,

Жила лиса — в алом платье,

Погубившая усладой.

Майон звалась — стать и сила,

Взгляд — как омут, тьма крадётся.

Шёлк струился, как могила,

А в улыбке — боль смеётся.

Зубы — крепче самых сплавов,

Хвостов девять — в танце змеев.

Кто влюбился — смерть оставил,

Не целует, не жалеет.

Воин шёл — мечом не бился,

Сердце ей отдал без слова.

И смеясь, она влюбилась —

Сказка стала вдруг сурова.

Он забыл жену и клятву,

Позабыл закон и имя.

Но за страсть взымают плату —

И приходит кара мимо.

Жрецы псов — огонь раздули,

Лес пал жертвой, ночь — кострами.

В кровь ушла она — без пули,

Плакать научилась с нами.

— Я была тобой пьяна, мил,

Но она — твоя, не я.

Ты предал, меч свой уронил,

Я в огне, а ты — в тенях.

Хвосты — узел в чёрной норе,

И в последний раз — усмешка.

Та, что стала чьим-то горем,

Для кого-то — свет и море.

Пусть же ветер песню носит,

Пусть не тронет вас обман.

В лисе — сердце, что из просинь,

Смерть и жизнь в один туман.

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

Снаружи ветряные колокольчики звенели в такт дыханию ночи, а над вывеской таверны «Три Дракона» мерцал потускневший фонарь. Двери скрипнули, и в проёме показался странник — плащ запылён, на поясе поблёскивает дорожный кинжал, за спиной — узел с бамбуковой флейтой и свитками. Он кивнул, бросил пару монет в чашу у входа и вошёл в тепло, наполненное ароматами тушёной свинины, жареных в кунжуте лепёшек и кислого вина.

Внутри было шумно: кто-то играл на эрху в углу, за низкими столами крестьяне, солдаты и пара странствующих монахов делили ужин и байки. Потолок украшен кистями с багровыми лентами, стены — свитками с поэмами и иероглифами благополучия. Воздух дрожал от запахов, паров и топота танцующих дев на деревянной сцене.

Странник снял плащ, устроился у очага. Вскоре к нему подтянулись любопытные: старик в соломенной шляпе, носатый трактирщик в заляпанном фартуке, девушка-служанка, затаившая дыхание. Один из пьяненьких посетителей, вояка с изломанным ухом, спросил громко:

— Эй, путник, ты чужак здесь! Откуда дорога привела? И зачем таскаешь с собой эту флейту?

Странник усмехнулся и отхлебнул рисового вина.

— Из Шаньюнь я. А флейта… она не просто для музыки как вы можете подумать. Ею можно разбудить воспоминания — даже тех, кто давно забыл, как плакать.

— И что же ты помнишь? — вмешалась женщина в красном, глазеющая на него из-за веера.

Он посмотрел на огонь и начал негромко:

— Дале-далеко, в той земле, где солнце встаёт сквозь туманы гор, жила одна... лисица. Девять хвостов, девять судеб, девять проклятий. Она звала себя Майон.

Гомон стих. Даже воины за дальним столом замерли с чашами на полпути ко рту. Эрху умолкло.

— Ты что, хочешь сказать, что встречал её? — подозрительно прищурился старик. — Эту ведьму, про которую только старухи у очага шепчут? Гневя всех кого можно, что позволили такой родится.

— Нет, — тихо ответил странник. — Но я слышал, однажды как она поёт. На вершине старой сосны в провинции Цзинъюй. Под луной.

И он заиграл — неспешно, печально. Звуки флейты напоминали шорох листвы, вздохи ветра в бамбуке, и в этих звуках жила тоска. Глаза слушавших затуманились, кто-то выронил палочку. Кто-то шептал: «Это была она...»

А в это время за окном завывал ветер, и будто бы где-то далеко отозвался ответный плач — то ли лисы, то ли человека.

После последней протяжной ноты флейты наступила тишина — густая, почти осязаемая. Даже пламя в масляных лампах, казалось, затаило дыхание. Глаза гостей были устремлены на странника, будто бы в этот момент он стал не человеком, а зеркалом чужих воспоминаний.

Слуга пролил вино на поднос и не заметил. За прилавком трактирщик машинально вытирал одну и ту же миску. Только один голос разрезал молчание — низкий, хриплый, как у человека, что слишком часто разговаривал со смертью.

— Скажи, путник… — проговорил старик с белой прядью в чёрных волосах, сидевший в углу, чуть в стороне от всех. Его глаза блестели, как сталь. — Откуда ты знаешь эту песню?

Странник не сразу ответил. Он посмотрел в огонь, будто там, в красных отблесках, плыло прошлое.

— Один человек когда-то рассказывал мне её. Ему лиса оставила шрам — не на теле, а здесь, — он слегка коснулся груди. — Он любил её. И она его... возможно, любила в ответ. Но истина, как и меч, всегда имеет две стороны.

— Так ты знал того мужчину? — прищурилась женщина в красном, отодвигая чашу. — Или ты сам — тот самый глупец, что за нею пошёл?

Странник усмехнулся. В его улыбке не было веселья, только следы сожаления.

— Что важно — кем был я? Лиса живёт в каждой, кого мы не сумели удержать. В каждом шорохе шелка, в каждом взгляде через плечо. А я… я всего лишь странствующий рассказчик. И хранитель её песни.

Он встал, не торопясь, поправил ремень с флейтой и накинул плащ. Тишина продолжала висеть в воздухе, будто сама таверна запомнила его историю.

И лишь у самой двери кто-то шепнул:

— Снова эта Майон…

А ветер, налетевший с улицы, растрепал занавески и унёс этот шёпот, словно хвост огненной лисицы исчез за поворотом.

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

Вечер ложился на деревню Юншань багровой вуалью. Фонари вдоль улицы вспыхивали один за другим, словно светлячки в шёлковых клетках, и над входом в таверну «Жила Дракона» уже шелестел занавес, отзываясь на ветер тихим звоном подвешенных монеток.

Внутри царила жизнь: пахло жареным тофу, пряным имбирём и рисовым вином. Люди гомонили, кто-то играл на эрху, кто-то спорил о политике, а один торговец даже пытался вслух сочинять хокку про свою тещу и змею в колодце. Трактирщик по имени Лао Хань протирал миски и поглядывал в зал — всё как всегда.

Пока не вошёл он.

Странник в пыльном плаще. Лицо скрыто тенью широкополой шляпы. За спиной — бамбуковая флейта, на поясе — потрёпанный свиток. Он молча вошёл, кивнул Лао Ханю, бросил несколько медяков в чашу и устроился у очага.

Никто не заметил его сразу. Но спустя пару песен, когда музыка умолкла и даже девицы со сцены устали танцевать, он взял свою флейту. Ни слова. Просто сыграл.

Это была не просто мелодия — это было воспоминание. Звук, напоминающий утренний туман, шелест травы под лунным светом и плач того, кто поёт из-за предела любви. Люди перестали жевать, чавкать и спорить. Даже дым от жаровни, казалось, стал двигаться медленнее.

— Эй, путник, — раздался голос вояки с перебитым ухом, — Ты ведь не местный. Кто тебя учил такой печали?

Странник опустил флейту.

— Песнь не моя. Это отголоски той, кто давно ушла.

— Майон? — прошептала служанка, прикрыв рот. — Ты про лисицу?

— Девятихвостую, что оборачивалась женщиной? — добавила женщина в красном, щурясь. — Про неё давно никто не пел… Всё уж и позабыли про эту вульгарную девицу.

Странник прищурил глаза.

— Она жила. Или живёт. Сколько лет прошло — не знаю. Но однажды, под луной, я слышал, как она пела. На вершине старого дерева. Говорят, это была её прощальная песня.

— Это легенда, — хмыкнул седой старик в углу, отхлёбывая из пиалы. — Пустые сказки. А ты просто хитрый рассказчик. Но… — он прищурился, — …ты говоришь так, будто знал её.

Тишина повисла. Странник долго смотрел в пламя. А потом сказал:

— Я знал одного человека. Он любил её. И, быть может, она — его. Но сказал слишком много. Предал их уединение. Она ушла. А он… остался с этой песней.

— Значит, ты и есть тот дурак? — с усмешкой спросила женщина с веером. — Тот, кто за лисой пошёл?

— А если и так? — прошептал он. — Разве не стоит хоть раз в жизни пойти за лисицей? Даже если путь ведёт в пропасть?

На это никто не ответил.

Он встал, накинул плащ, флейту повесил за спину. У двери обернулся:

— Огонь забудет тепло, вода забудет форму, а человек забудет слово. Но лисица — она всё помнит. Даже если притворяется, что нет.

Он ушёл, и вместе с ним — тишина. За дверью завыл ветер, и занавес качнулся, будто лисьи хвосты проскользнули сквозь щель.

А старик в углу вдруг прошептал:

— Майон… если ты ещё где-то слышишь, не мсти, что бросил тебя. Он хотя бы запомнил твой голос.

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

Двери таверны «Веточка сакуры» отворились с характерным скрипом. Ветер, приносящий аромат цветущих слив, ворвался внутрь, приглушив гомон, запахи тушёной говядины и пряного вина. За порог ступил странник с флейтой за спиной, в дорожном плаще и шляпе, скрывающей лицо. Странник не сказал ни слова, просто бросил в чашу у входа несколько монет, прошёл к очагу, опустился на колени и начал играть. Звук флейты был неторопливым, будто дыхание гор. Он звенел, как серебро в чаше воды, и в то же время отзывался в груди, будто плач влюблённой души. Гости стихли. Даже кухарка, подливавшая соус, застыла, не досолив.

— Это... — прошептала служанка Юйли, — песня Майон?

— Она самая, — сказала хозяйка Нао Нян, тяжело выдохнув. — Давно никто её не играл. С тех пор как…

— С тех пор, как в этих местах находили тела мужчин с высохшими сердцами, — перебил рыжебородый гость у стены.

Он отпил из пиалы, хлопнул её об стол и усмехнулся.

— И с тех пор как я начал за ней охоту.

Все обернулись. Он был крупным, с ремнём, где висел кинжал и набор игл из чёрного дерева. На его одежде — следы болотной травы и кровь. Не свиная.

— Ты охотник? — спросил кто-то.

— Я — Цзин Шао. Из рода тех, кто знает, как убивать оборотней. Майон — не просто дух. Она демон. Прелестная личина, за которой — смерть. И я поклялся: сорву с неё её последний хвост.

Гости замерли. Кто-то перекрестился по старинному, кто-то отодвинулся подальше.

А в углу, почти в тени, сидел старик. Глаза его были закрыты, ладони на чашке. Он не ел, не пил. Не говорил. Но при слове Майон его брови дрогнули. Он был худощав, почти прозрачный, будто из мира снов. Одинокий, словно чайник, который давно не наполняли.

Странник у очага не ответил охотнику. Только доиграл последнюю ноту — мягкую, как шорох листвы, и поднял голову.

— Ты хочешь убить её. Но знаешь ли ты — кого?

— Я видел, что остаётся после неё. Видел глупцов, что шли за красотой, и не вернулись. Она — убийца.

— А я видел, — сказал странник тихо, — как она плачет. Не лисица. Не демон. Женщина. Такая, какую предали. Такая, что осталась одна в мире, полном таких неблагородных охотников. Та кто спасал девиц от похоти мужчин. Та что заманивала воров, убийц, предателей в лес и давала им познать ту боль, что они дарили другим.

Цзин Шао выпрямился, сжав кулак.

— Жалость — слабость. Словами сердца не вырвешь. Её надо сжечь. Она убийца и плевать кто её жертва.

Всё в таверне словно застыло… Гости уставились на Цзин Шао, будто он разбил фарфоровую чашу во время ритуала. Даже пламя в очаге зашипело, будто не соглашаясь.

— Сжечь? — голос старика стал ледяным, как иней на лепестках сливы. — Значит, ты хочешь быть последним пламенем, что коснётся её. А ты знаешь, охотник, что лисы умирают не криком — а песней?

Он сделал глоток рисового вина, вытер губы рукавом и наклонился в сторону охотника, глядя Цзин Шао в глаза.

— Когда-нибудь ты останешься один. Когда тишина в сердце станет громче меча в руке. И тогда… тогда, быть может, ты вспомнишь не клыки и когти, а её голос под луной. Не бойся чудовищ, охотник. Бойся человека, что стал одним из них.

После короткой паузы, впервые за весь вечер, заговорил старик в углу.

— Ты бы не выжил, если бы столкнулся с ней. Не ты, не я, — голос его был хриплым, будто обугленным. — Но однажды, в лесу, я увидел её. Она могла убить меня. Могла очаровать. Но не сделала ни того, ни другого. Она просто смотрела. И в её глазах... не было желания. Только тоска.

Он открыл глаза — и все увидели, что зрачков у него нет. Лишь белёсая пелена. Он был слеп хотя всё прекрасно видил.

— Она забрала у меня спокойствие души, но оставила жизнь. Потому что я сказал: ты красива не потому, что смертельна. А потому что печальна.

Цзин Шао замер. Странник поклонился старику.

— В каждой песне есть ложь. Но ложь — это та часть правды, которую мы не хотим слышать.

Он взял флейту, направился к двери.

— Лисица всё ещё где-то рядом. Может быть — в этой деревне. Может — в ваших снах. Но запомните: когда за вами закроется последняя дверь, она будет стоять там. На пороге. И смотреть. Не ищи её.

И он ушёл.

А ветер взметнул занавески. И где-то далеко, в лесу, будто бы снова прозвучала та песня — мягкая, как пушинка с её хвоста.

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

Он шёл долго.

Позади остались чайные домики с шумными песнями, таверны с кривыми рассказами и пыльные дороги, где мечи звенели чаще, чем слова. Впереди — лишь молчаливый лес, что звал его сны и вёл сквозь седой туман. Лес, о котором шептали в страхе: Лунный. Лес, где ветви склоняются, как головы служанок в храме. Где даже волки боятся выть.

Но он не боялся.

Он просто шёл вперёд. Пока не увидел её.

Она сидела на высоком дереве, словно дух, сотканный из серебра. Лунный свет лился на её плечи, и казалось — это не свет, а сама луна склоняется к ней, прикасаясь к щеке. Девять хвостов были распущены, как шелковая вуаль, колыхаясь в воздухе. Платье из тончайшего небесного шёлка почти не скрывало её силуэт, а волосы спадали на грудь чёрным водопадом.

Она пела.

Голос её был хрупким и чистым, как первый лёд на реке. Но в этой песне не было жизни. Лишь тень. Словно она не пела — прощалась. С небом, с лесом, с собой.

Улетай на крыльях ночи,

Туда, где цветёт персик вновь.

Где ветер играл с моим хвостом,

Где я забыла боль и кровь.

Улетай, как журавлиный клин,

В те дали, где тишина — закон.

Где древний клён склоняет лик

Над прудом, где спят дракон и сон.

Там под небом — шёлковый свет,

Бамбук шепчет сказки луне.

Где в долине цветёт павлиноглазый лотос,

И в облаках дремлют вершины в броне.

Я пела там, свободна и легка,

Не зная зла, не ведая измены.

Но ты ушёл — и ночь моя горька,

Как чай с полынью, как сны нетленные.

Улетай на крыльях ветра,

Песнь моя, в родную даль.

Пусть услышит тот, кто предал,

Что любовь — не вечный жаль.

Пусть взовьётся в небе алая лента,

Словно след лисьих шагов.

И над миром, где я стала легендой,

Пронесётся плач без слов…

✶⊶⊷⊶⊷❍⊶⊷⊶⊷✶

Он не дышал. Не шевелился.

И всё же — она почувствовала.

Тонкие плечи дрогнули. Хвосты затрепетали, будто поймали запах прошлого. И в следующий миг — она обернулась. Их взгляды встретились.

Она не испугалась.

Она смотрела в его глаза, как будто знала, что он придёт. Как будто помнила его музыку, даже если стерла его имя из памяти.

И тогда он поднял флейту. Без слов.

Мелодия полилась — та самая, что он играл у очага. Мелодия, которую она знала. Мелодия, в которой были дни, когда она танцевала босиком под вишнёвым цветом. Когда она ещё смеялась. Когда верила.

Первая слеза скатилась по её щеке. Потом вторая. Она не вытирала их.

Лиса, демон, богиня или женщина — в этот миг она была просто Майон. Та, что любила однажды. Та, что верила. Та, что всё ещё помнила.

И в этой тишине, среди лунных деревьев и трав, в которой прятались даже духи, она прошептала, не размыкая губ:

— Ты всё же пришёл. Хоть поздно.

Он хотел ответить. Но не смог. Потому что флейта всё ещё звучала.

А Майон, не двигаясь, закрыла глаза. И позволила себе расплакаться — впервые за эти годы. Ведь теперь кто-то снова помнил её песню.

Луна уже клонилась к горизонту, и в серебряном лесу начинался первый тёплый туман.

Майон медленно поднялась, всё ещё дрожа от слёз. Она ступила на ветвь — лёгкая, как дыхание — и начала спускаться, будто не касалась коры, а плыла по воздуху. Девять хвостов таяли за её спиной, становясь всё прозрачнее, всё мягче. И чем ближе она подходила — тем молчаливее становился лес.

Он стоял, всё ещё держа флейту, будто боялся пошевелиться и разрушить хрупкую иллюзию.

— Ты стал старше, — сказала она тихо, касаясь земли босыми ногами. — Но во взгляде — всё та же печаль. Ты всё ещё играешь для теней?

Он опустил флейту.

— А ты всё ещё поёшь для тех, кто не слышит.

Она улыбнулась. И этот жест был не лисьим, не колдовским — человеческим. Усталым, нежным.

— Я пела… для тебя, — прошептала она. — Всю дорогу. Каждый вечер. Пока ждала. Пока надеялась, что хотя бы тень твоей мелодии вернётся ко мне.

Он шагнул ближе. Она не отступила. Лишь смотрела.

— Почему ты не вернулась ко мне тогда? — спросил он. — Почему исчезла?

— Потому что полюбила, — прошептала она, — А любовь нас погубила. Моя сущность... не должна знать тепла. Я пыталась быть женщиной, но внутри была лисица. А потом — стала лишь болью.

Тишина.

Он поднял руку. И она, затаив дыхание, позволила ему коснуться её щеки. Его ладонь прошла сквозь неё — как тёплый воздух, как свет луны сквозь туман. Но она всё равно закрыла глаза, будто почувствовала его пальцы.

— Я не боюсь больше, — прошептала она. — Потому что ты здесь. Потому что ты нашёл меня.

— Я и сам не знал, жив ли ещё, — сказал он. — Пока не услышал твой голос. И понял — всё ещё помню.

Они стояли рядом, окружённые дымкой. Лес замер, словно слушал дыхание двух душ.

Она потянулась вперёд и коснулась его губ своими — не поцелуй, а прикосновение ветра. И в этот миг что-то изменилось. Она стала светлее. Он — прозрачнее. Их тела начали рассыпаться в лёгкие огоньки.

Он не испугался. Лишь взял её за руку. И она сжала его пальцы.

— Вместе? — спросила она.

Он кивнул.

И тогда ветер поднялся. Бамбук зашелестел, как шелковые веера, вздымая туман в воздух. И среди этого белого безмолвия, среди шёпота листьев, две тени растворились, уносясь вглубь Лунного леса, туда, где ни охотники, ни боги не смеют ступить.

С тех пор в лесу, под утренней дымкой, можно услышать флейту и голос.

Плачущий, но уже не одинокий.