Легкомыслие в серьёзности

Артём Сергеевич Климов был шутником.

Не эстрадным, не громким — мастером тонких, паутинных острот, которые цеплялись за сознание уже после того, как человек дочитывал абзац и переходил к прогнозу погоды. Его колонка в провинциальной газете «Вестник Приозёрска» выходила по пятницам и называлась «Между прочим». Люди улыбались, не всегда понимая почему, а потом пересказывали друг другу отдельные фразы, как удачные приметы.

Тираж газеты был двадцать две тысячи экземпляров — по местным меркам почти вечность.

В сорок четыре года Артём Сергеевич знал всех, кто его знал, и догадывался, что новых уже не будет.

Он был знаменит ровно настолько, чтобы кассирша в «Магните» говорила: «Ой, это вы писали про маршрутку, которая философствует?» — и ровно настолько незнаменит, чтобы в областном центре его имя ничего не значило даже для журналистов.

И однажды утром, глядя на осенний лист, застрявший в форточке и безуспешно пытавшийся выглядеть золотым, Артём Сергеевич подумал:

Хватит.

Он устал быть местной достопримечательностью. Устал от роли умного шута при лавочниках, учительницах и чиновниках среднего звена.

Мир, как ему казалось, жаждал глубины.
Серьёзности.
Людей, которые не подмигивают, а хмурятся.

Он напишет трактат.
Академический труд о природе юмора.

И войдёт в другую категорию.
Из «забавных» — в «уважаемые».

Он сел за стол, разложил чистые листы, как хирург инструменты перед операцией по удалению собственной профессии.

Первая глава: «Определение юмора как феномена».

«Юмор, — написал он, с усилием надавливая на ручку, — есть несоответствие между ожидаемым и реальным».

Он перечитал.

Фраза лежала на бумаге мёртвой рыбой.

Он дописал:

«…подобное тому, как если бы слон попытался танцевать вальс в фарфоровой лавке».

Стало легче.

И сразу — стыдно.

— Это не шутка, — сказал он вслух. — Это метафора. Иллюстрация.

Он вычеркнул слона.

Написал:

«Юмор есть несоответствие между когнитивными ожиданиями и эмпирическим опытом».

Получилось солидно.

Как справка из ЖЭКа.

Дни потекли густо, как канцелярский клей.

Артём Сергеевич читал Бергсона, Фрейда, Канта, подчёркивал, выписывал, делал пометки на полях: «устарело», «наивно», «слишком игриво».

Он начал раздражаться на собственные старые тексты.

Открывал подшивку газеты, читал и морщился:

Дешево. Легко. Для простых.

Теперь ему казалось, что весь этот юмор — дешёвый фокус, трюк для лавочной публики, не способной оценить серьёзный разговор.

Он перестал здороваться с читателями так же тепло.

Если раньше говорил:
— Как жизнь? Всё ещё смешнее, чем мои колонки?

то теперь ограничивался сухим:
— Здравствуйте.

Соседка, Валентина Петровна, как-то сказала:

— Артём Сергеевич, вы раньше улыбались как человек, а теперь — как фотография на паспорт.

— Это лицо мыслителя, — отрезал он.

И сам удивился, как легко это произнёс.

Во второй главе, «Классификация видов юмора», он писал об иронии:

«Ирония — это ситуация, в которой ожидание вступает в конфликт с реальностью, подобно тому, как если бы человек вышел из дома с зонтом, а ему на голову упал рояль».

Он улыбнулся.

Сразу нахмурился.

Оставил.

Но добавил сноску:

«Рояль в данном случае является условным обозначением внезапности, а не попыткой вызвать смех».

Сноска разрослась до рассуждения о символике тяжёлых предметов в культуре.

В редакции он впервые прочёл фрагмент вслух.

Редактор, Николай Петрович, слушал молча, барабаня пальцами по столу.

— Ну? — спросил Артём Сергеевич, уже предвкушая серьёзный разговор равных.

— Ты издеваешься? — осторожно сказал редактор. — Это что, пародия?

— Это наука.

— Люди будут смеяться.

— Люди всегда смеются, когда не понимают, — холодно ответил Артём Сергеевич.

В курилке кто-то хихикал.

Он понял: смеются не с ним — над ним.

Это было хуже.

Через неделю он отправил рукопись знакомому журналисту в областной центр.

Ответ пришёл короткий:

«Артём, это смешно, но ты же не хотел быть смешным?»

Он не ответил.

Зато написал язвительную колонку о «провинциальном уровне критического мышления», не упомянув имён, но имея в виду всех сразу.

Это принесло ему странное удовольствие.

Трактат он дописал ночью.

В главе «Юмор абсурда» появилась рыба, просящая велосипед.

В главе о метаюморе — диаграмма, где половина круга была подписана: «необъяснимое хихиканье».

Он смотрел на это как на предательство бумаги.

И всё же оставлял.

Книга вышла не благодаря ему.

Кто-то выложил отрывок в интернет.
Кто-то подписал: «Лучшее объяснение юмора за всю историю».

Начались репосты.

Мемы.

Слон.

Рыба.

Рояль.

Трактат читали как гениальную пародию на учёных.

Артёма Сергеевича называли «русским Вуди Алленом из глубинки».

Он сидел перед ноутбуком, обновляя страницу.

Тысячи комментариев.

Смеющиеся смайлики.

Восхищение.

И ни одного слова о серьёзности.

Он открыл окно для комментария.

Напечатал:

«Вы всё неверно поняли…»

Остановился.

Следующая фраза пришла сама:

«Это как если бы слепой пытался объяснить теорию цвета, тыкая палкой в радугу».

Он медленно удалил текст.

Закрыл ноутбук.

Комната была тихой.

Провинциально тихой.

В этой тишине он вдруг понял, что улыбается.

Не широко.

Уголком рта.

Так улыбаются люди, которым только что сообщили точный диагноз.

Он засмеялся.

Беззвучно.

Сухо.

Не потому что было смешно.

А потому что иначе оставалось только выть.

Он понял, что не написал шутку.

Он написал себя.

И это было самым точным попаданием в жанр.