Лекарь Фамильяров

— Пустите его, он вам ничего не сделал! — тонкий девчачий писк разрезал шум дождливой улицы.

Я остановился, и коробка с медикаментами, которую я тащил от остановки уже третий квартал, немедленно воспользовалась моментом и попыталась выскользнуть из рук.

Пришлось перехватить её поудобнее, попутно поправив и вторую, потому что двадцать один мне только по паспорту, а тело ноет так, будто все шестьдесят лет честно отработанных.

Ну, технически, мне и есть шестьдесят. Просто об этом, к счастью, никто не знает.

Дождь в Питере — это не погода, а агрегатное состояние города. Он не начинается и не заканчивается, он просто есть, мелкий, ледяной, заползающий за шиворот с настойчивостью слизня, который учуял что-то вкусное.

— Пустите!!!

Писк повторился, уже совсем отчаянный, и я наконец посмотрел в сторону подворотни.

Ну вот, приехали.

Пять подростков лет четырнадцати-пятнадцати сбились в кружок и гогочут, а между ними, на мокром асфальте, лежало что-то маленькое и белое.

По спине самого крупного из них колотила маленькими кулачками девчонка лет десяти, худая, в насквозь промокшей куртке и с ободранными коленками.

Её отталкивали лениво и не глядя, как назойливую муху.

Я тяжело вздохнул и посмотрел на свои коробки. Между прочим, там лежали зарядные мембраны для сканера-браслета, без которых работать с животными попросту невозможно, и которые я заказывал две недели назад.

Если намокнут, можно смело выбрасывать.

Раздался ещё один писк. Тоненький, захлёбывающийся от слёз.

Мембраны или ребёнок в подворотне. Сложнейшая моральная дилемма, Покровский! Тут, пожалуй, и профессору этики стало бы не по себе.

Но я, как врач, хоть и весьма узкой специальности, при всём желании не мог пройти мимо зовущего на помощь ребёнка, потому что при виде таких вещей внутри что-то сжимается, и заснуть потом спокойно уже не получится.

Я поставил коробки у стены под козырёк и прикрыл курткой. Мембраны стоили мне половину месячного бюджета клиники, терять их было бы обидно до слёз. Но даже так они сейчас шли вторым номером.

— Эй, гля, дядя идёт! — один из компании заметил меня.

Дядя. Мне двадцать один.

Я подошёл ближе. Пацаны расступились, но разбегаться не стали, и правильно, чего им бояться одного тощего парня с сумкой через плечо. Нечего.

Но! Бить детей глупо. Даже если очень хочется.

В центре их кружка, в грязной луже, лежал комок мокрой белой шерсти размером с мою ладонь. Похож на котёнка, но уши круглые, а хвост короткий и толстый, как у барсука.

Снежный барсёнок.

Задние лапки вывернуты под неправильным углом и безвольно лежат на асфальте. Зверюшка даже не пыталась встать, только мелко дрожала и тихо скулила.

И вот тут в голове раздался голос. Тоненький, еле слышный, как радио на последнем издыхании батарейки:

«…больно… лапки… холодно… страшно…»

Сердце сжалось. Понимать язык животных — это мой особенный дар, полученный при перемещении в прошлое, вот пытаюсь к нему привыкнуть. Причём у других людей таких особенностей нет. Кроме меня в этом мире магия есть только у животных.

— Что, ваш? — кивнул я на барсёнка, обращаясь к самому крупному.

— Не, бесхозный. Ферал, по ходу, или как там этих первоуровневых одичавших называют? Валялся тут, мы просто смотрели, — ответил тот с ухмылкой, и остальные заржали.

Просто смотрели, конечно. Так и поверил. На кроссовке ближайшего налипли мокрые белые шерстинки, но я промолчал.

Вместо этого медленно поднял руку и навёл смарт-браслет на барсёнка. Благо, на последней мембране ещё оставался заряд, которого должно было хватить на пару дней.

Высветилось небольшое голографическое окошко:

[Вид: Барсёнок снежный |

Класс: Ферал |

Ядро: Уровень 1 Сила: 2 | Ловкость: 1 | Живучесть: 3 | Энергия: 4

Состояние: Переохлаждение, повреждение позвоночника, шок]

Ничего неожиданного, но у меня стянуло скулы.

— Та-а-ак… — я протянул это слово, состроив максимально озабоченную физиономию, затем посмотрел на пацанов и сделал шаг назад. — Пацаны, вы его трогали?

— Ну…, а чё? — напрягся крупный.

— Третья стадия Красной Гнили, — сказал я спокойно и чётко, как на лекции. — Передаётся через слюну, шерсть и дыхание. Инкубационный период две минуты. У кого-нибудь уже пальцы онемели?

Тишина.

— Нет? — я изобразил облегчение. — Значит, жить будете. Если прямо сейчас побежите в инфекционку. Четвёртая городская, три квартала отсюда. Скажете, контакт с носителем Красной, вас без очереди примут. Бегом, а не пешком, у вас минут двадцать от силы.

Красной Гнили в природе, разумеется, не существует, я её только что выдумал. Но они-то этого не знали, а убедительный тон и пара медицинских терминов творят чудеса с неокрепшими умами.

Самый мелкий рванул первым. За ним ринулись остальные, толкаясь и матерясь. Крупный задержался на секунду, посмотрел на меня с подозрением, но когда я демонстративно отошёл от барсёнка ещё на шаг и прикрыл нос рукавом, побежал за своими.

За двадцать минут три квартала, разумеется, не пробежать, а это значит, бежать они будут на максимальной скорости. Заодно понервничают, может, даже поумнеют немного. А бег в любом возрасте полезен, так что всем только на пользу.

Подворотня опустела. Остались только я, мокрая девчонка и комок белого меха в луже.

Я присел на корточки. Девочка стояла в двух шагах, прижимая к груди кулачки, и смотрела на меня огромными, красными от слёз глазами, явно опасаясь, что я тоже обижу.

— Не бойся, — сказал я тихо. — Никакой гнили нет, я наврал. Я фамтех.

— Фамтех… я слышала о таких.

— Да, так называют лекарей для аномальных зверей, — я чуть улыбнулся, стараясь, чтобы голос звучал как можно мягче.

— Фестралов и петов! — тут же подхватила девочка с видом знатока. — Я знаю. Я читала! Фестралы — дикие, а петы — домашние.

— Все верно, — кивнул я. — А еще есть фамильяры! Они привязаны к гладиаторам.

— И это я знаю, — довольно сказала девочка. — Фестрал бегает по полю, а когда его ловят и делают домашним, он становится петом, а потом пета можно привязать и тогда они становятся фамильярами!

Она говорила с такой серьезностью, как будто открывала мне глаза на этот мир. Не убежала и перестала бояться. Уже хорошо.

— Вот видишь какая ты молодец! — погладил я её по волосам. — Все знаешь! А теперь, если позволишь, займемся нашим раненым фестралом.

Девочка, разумеется, возражений не имела.

Я осторожно протянул руку к барсёнку. Тот дёрнулся, попытался отползти передними лапками, задние просто проволоклись по мокрому асфальту, и он заскулил, опасаясь очередных неприятностей от очередного незнакомого человека.

— Тише, тише, мелкий, — пробормотал я, аккуратно подводя ладони под его тельце. — Никто тебя больше не обидит. Ну всё, всё…

Он оказался невесомый, лёгкий, как пуховый клубок. Мокрая шерсть прилипла к тонким рёбрам, и я чувствовал каждое под пальцами. Снежный барсёнок по своей природе должен генерировать холод, его Ядро заточено именно на это, но этот был еле тёплый. Фактически, его Ядро почти не работало.

«…лапки… мои лапки…»

— Знаю, — ответил я ему мысленно, хотя он, конечно, не мог меня слышать, потому что эмпатия работает строго в одну сторону. — Я посмотрю. Будет немного неприятно, но ты потерпи.

Я аккуратно прощупал позвоночник.

Барсёнок пискнул, но не дёрнулся, то ли доверился, то ли просто не осталось сил. Два нижних позвонка были совсем не там, где им полагалось быть. Деформация, но не похожая на травму: края гладкие, никакого смещения, никакого отёка.

Это не подростки сломали. Похоже, он родился таким. Лапки не работали никогда.

Я проверил ещё раз, медленнее. Спинной канал сужен, нервные пучки наверняка пережаты, отсюда и паралич. Предварительно, компрессионная патология.

Чтобы сказать точнее, нужен глубокий скан Ядра, которое у аномальных существ не только генерирует силу, но и поддерживает саму жизнь. Потухнет Ядро, и зверь погибнет вместе с ним.

Но это можно починить. Руки знали, что делать, раньше, чем голова успела сформулировать план, потому что шестьдесят лет рефлексов никуда не деваются, даже если тело вдруг помолодело на сорок.

Спасибо, старая жизнь. Хоть что-то хорошее ты мне дала.

— Это Пуховик, — тихо сказала девочка за моей спиной.

— Его так зовут? Пуховик? — обернулся я.

Она кивнула и шмыгнула носом.

— Он тут живёт, за мусоркой. Я ему еду ношу. А они… они…

Голос снова сорвался на всхлип. Я вздохнул.

— Понял. Слушай, как тебя зовут?

— Маша.

— Маша, я сейчас заберу Пуховика к себе. Я вон там, за углом, открываю клинику. Ему нужна помощь, но ничего страшного, я справлюсь. Ты где живёшь?

— В соседнем доме…

— Вот и отлично. Завтра можешь прийти проведать его. Договорились?

Она посмотрела на меня с такой отчаянной надеждой, что стало физически неловко.

Нельзя обещать, пока не осмотришь пациента по-нормальному, на оборудовании, при хорошем свете. Но иногда говоришь правильные слова не потому, что они правильные, а потому что ребёнку прямо сейчас нужно их услышать.

Маша кивнула, но не убежала и осталась стоять, а времени на уговоры у меня не было.

Барсёнка я уложил в коробку с бинтами, осторожно, придерживая задние лапки, чтобы не сместить позвонки ещё сильнее. Он даже не пискнул, и это был плохой знак. Когда зверь перестаёт жаловаться, значит, ему уже настолько плохо, что организм начал отключать всё лишнее, включая боль.

Вторую коробку, ту самую, с мембранами, пришлось бросить под козырьком. Заберу потом. Или не заберу. Скорее всего, они уже мертвы, но это вопрос на потом, и на какие деньги заказывать новые, тоже вопрос на потом. «Потом» у меня в последнее время стало любимым словом. И не сказать, что я был в восторге от этого.

— Дядя, а он выживет? — Маша семенила рядом, стараясь не отставать.

— Выживет, — сказал я, не оглядываясь.

Опять «дядя».

Хотя две недели назад я был шестидесятиоднолетним Михаилом Алексеевичем Покровским, ведущим фамтехом корпорации «Северная звезда», с личным кабинетом на тридцать втором этаже и хроническим гастритом от столовской еды.

А ещё со строчкой в контракте, запрещающей мне публично критиковать методы подготовки турнирных петов. За это мне, впрочем, платили такие деньги, что гастрит казался вполне приемлемой ценой.

А потом случился финал Национальной Лиги.

Я даже не должен был там работать. Мой пропуск был в гостевую ложу: мягкие кресла, шампанское, аналитика на экранах. Гладиатор Артур Горай выводил своего Вэллора на финальный бой, чемпионский дракон, двенадцать метров антрацитовой чешуи с багровыми прожилками, Ядро одиннадцатого уровня, весь Питер ставил на него.

А потом открылись ворота напротив, и трибуны замолчали.

Синдикат «Чёрная Звезда» выставил нечто, чего на Аренах не видели никогда. Комментаторы объявили вид: «земляной полоз».

По трибунам прокатился смешок, потому что земляной полоз это норный червяк, которого дети ловят на спор. Мем, а не боец.

Смеялись ровно до того момента, пока из тоннеля не выползло пятнадцать метров бронированной плоти, проект, в который вложили годы генных экспериментов и тонны стимуляторов.

Полоз, которого звали Тектонник, обвился вокруг Вэллора и сжал его горло. Вэллор дрался как чемпион, рвал, жёг, бил, но десять пробитий, после которых любой нормальный зверь давно бы упал, Тектонника не остановили.

Казалось, он вообще не чувствовал боли. И я уже тогда понял к чему это ведет.

Бросив все, я побежал на арену через коридор, мимо охраны, через служебный выход прямо на песок. Тогда и узнал, что пятьдесят тысяч человек молчат куда страшнее, чем орут.

Вэллор лежал на боку. Красивый зверь.

Был.

Его Ядро разваливалось на части, я видел это и без браслета по тому, как тускнели прожилки на чешуе, одна за другой, будто кто-то гасил в нём огоньки.

А рядом стоял на коленях Артур Горай, которого через час должны были нести на руках по городу, и просто орал, вцепившись в морду дракона.

Я упал рядом, активировал браслет, попытался стабилизировать Ядро, поймать осколки, склеить каналы, удержать рассыпающуюся структуру хотя бы на минуту…

И тут перед глазами полыхнула вспышка. Белая, беззвучная, как будто кто-то вывернул яркость мира на максимум.

А в следующий миг я стоял в ванной комнате и смотрел в зеркало на двадцатиоднолетнего себя, которого не видел сорок лет. У него не было гастрита, не было морщин, не было контракта с «Северной звездой» и запрета говорить правду.

У него, собственно, вообще ничего не было, включая денег. Зато в двадцатиоднолетней голове сидело шестьдесят лет знаний, а это, как выяснилось, меняет расклад довольно существенно.

В общем, я переместился в молодого себя. Так до конца и не понял, как такое возможно. Было понятно, что как-то связано с драконом Вэллором.

Может он взорвался, меня убило, а потом отбросило обратно? Черт, его пойми. Но факт остается фактом.

Долго думал, что с этим делать, и в итоге решил одну простую вещь: изменить собственную судьбу. Раз уж выдался второй шанс.

В пекло Лигу! В пекло корпорации, которые выжимают зверей, как тюбик зубной пасты, а потом выбрасывают! Мне хватило одной жизни в этой мясорубке, хватило одного Вэллора, угасавшего у меня под руками. Под конец стало невыносимо смотреть как издеваются над животными.

Достаточно.

После недели адаптации в новом старом времени я взял кредит, от которого у нормального человека случился бы инфаркт. Нашёл убитое помещение на окраине Питера, хозяин которого, отставной военный Панкратыч, содрал с меня сверх рыночной, но зато не задавал лишних вопросов.

Купил минимум оборудования, подал документы на Пет-лицензию, базовую, потому что на Фам-лицензию у меня нет ни рекомендаций, ни официального стажа.

Базовая даёт право лечить физические травмы и нестабильность Ядра у обычных существ первого и второго уровня, диких вроде барсёнка и одомашненных. А вот к турнирным и боевым питомцам у меня разрешения пока нет.

По бумагам я никто, вчерашний студент, открывший Пет-пункт на отшибе.

По факту я лучший фамтех в стране. Просто об этом ещё никто не знает, потому что всё это случилось в другой версии нашего времени, где я выбрал себе совершенно другую судьбу.

— Вот, — сказал я Маше, останавливаясь перед обшарпанной стеклянной дверью с криво приклеенной табличкой «Пет-пункт. Покровский М. А. Приём ведётся».

Табличку я печатал на обычном принтере и ламинировал утюгом. Получилось криво, но честно. Рядом наклеил на дверь большой логотип с белой лапой, чтобы хотя бы издалека было понятно, что здесь лечат животных, а не чинят обувь.

Белая лапа была официальным символом всех пет-пунктов, фам-пунктов, клиник, центров и так далее. Как крест для аптеки. Все понимали, что если есть лапа, значит там лечат животных.

Внутри было… ну, скажем так, минималистично.

Металлический смотровой стол, лампа, шкаф с медикаментами, заполненный примерно на треть, мойка и старый холодильник для биологических образцов, который гудел с такой самоотдачей, будто внутри него работал маленький трактор.

Два стула. Вот, собственно, и весь мой арсенал. Ни вольеров, ни стационара, ни нормального сканера Ядра.

Зато стол чистый, лампа работает, а руки на месте. Остальное приложится.

Я положил коробку на стол, аккуратно вынул барсёнка и уложил под лампу. Голубоватый свет сканирования скользнул по мокрой шерсти, и на экране браслета выстроились строки:

[Состояние: Критическое. Множественные ушибы, переохлаждение Ядра, паралич задних конечностей (врождённый)]

Я перечитал последнюю строчку.

Повторное углубленное сканирование подтвердило: врождённый. Не от удара. Он родился таким, лапки никогда не работали. Кто-то его выбросил именно поэтому, как бракованную деталь с конвейера.

Энергия Ядра — единица. У снежного барсёнка, чьё Ядро от природы заточено под генерацию холода. Единица. Это даже не мало, это почти ноль, крошечный огарок свечи, которому хватит одного сквозняка.

Я отложил браслет и посмотрел зверю в глаза. Мутные, полуприкрытые от боли зрачки, голубые, с белой каймой. Красивые были бы глаза, если бы не были такими пустыми.

Эмпатия включилась сама, как всегда.

Не я решаю, когда она работает, она просто есть, как слух или обоняние. Голос пришёл слабый, едва различимый, словно кто-то шепчет из соседней комнаты через закрытую дверь:

«…больно… холодно… почему все злые?..»

Он даже не формулировал мысли, это были скорее ощущения, переведённые моим мозгом в слова. Боль. Холод. И детское, совершенно искреннее непонимание, за что ему всё это.

Я сглотнул. Тысячи пациентов за карьеру, от мантикор до левиафанов, а привыкнуть к этому так и не вышло. Не уверен, что и хочу.

— Маша, сядь вон на тот стул и не двигайся, — сказал я, не оборачиваясь. — Если будет страшно, закрой глаза.

— Я не боюсь, — шмыгнула она.

Конечно не боишься. Ты ему еду таскала за мусорку, с ободранными коленками, под дождём. Таких, как ты, пугать бесполезно.

Я открыл шкаф и достал шприц с тончайшей иглой, предназначенной для работы с микроканалами Ядра.

Набрал раствор.

Обычный фамтех на моём месте вколол бы стандартное обезболивающее и отправил к хирургу, потому что врождённый паралич — это территория Фам-клиник, там нужен специалист с соответствующей лицензией, оборудование, сканер глубинных каналов. С моей базовой Пет-лицензией к такому случаю и близко подходить нельзя.

Хорошо, что я не обычный фамтех.

Через двадцать семь лет профессор Лейкин из Московского Фам-центра опубликует революционную методику микроинъекций в каналы Ядра для восстановления врождённых нервных патологий.

Точка введения строго между третьим и четвёртым энергетическими узлами, угол иглы семнадцать градусов, дозировка рассчитывается по массе тела зверя, делённой на коэффициент плотности Ядра.

Я знаю эту методику наизусть, потому что сам по ней учил ординаторов. В будущем, которого ещё нет. И уже никогда не будет.

Пальцы нашли нужную точку на спине барсёнка, там, где под шерстью чуть-чуть теплее. Третий и четвёртый узлы. Игла вошла мягко, зверёк вздрогнул.

«…ой…»

— Тише, мелкий. Секунду потерпи.

Ввёл раствор. Пять секунд. Десять. Двадцать.

Барсёнок моргнул. Потом ещё раз. И его задняя левая лапка дёрнулась, чуть-чуть, еле заметно, но я это увидел.

«…что-то… щекотно…»

Я выдохнул. Отклик есть. Каналы не мертвы, просто заблокированы. Водопровод, который забит грязью. Нужно просто прочистить, и всё пойдёт.

— Вы… вы что-то сделали? — Маша стояла уже не на стуле, а прямо у стола, привстав на цыпочки, и глаза у неё были размером с блюдца.

— Я же сказал, сидеть на стуле.

— Но у него лапка дёрнулась! Я видела!

— Видела, потому что подошла. А должна была сидеть.

Она надула губы, но глаза сияли. Ладно, пускай стоит. Я ведь тоже не железный, и иногда даже мне приятно, когда кто-то радуется твоей работе.

— Это только начало, — предупредил я. — Дальше будет долго, восстановление займёт недели. Но шанс есть.

Я начал готовить вторую инъекцию, когда входная дверь распахнулась с такой силой, что колокольчик над ней не звякнул, а взвизгнул.

На пороге стоял парень лет двадцати пяти. Дорогая куртка, дорогие кроссовки, часы на запястье стоимостью примерно с мой годовой бюджет.

Лицо красное, глаза бешеные.

В руках он держал транспортировочную клетку, накрытую плотным покрывалом, и покрывало, что характерно, слегка дымилось.

— Усыпите его! Быстро! — заорал он с порога.

Я не повернулся. Ввёл вторую инъекцию, отвлекаться было нельзя. Барсёнок пискнул, лапка дёрнулась сильнее.

«…ещё щекотно!..»

— Сбавьте тон, молодой человек, — сказал я, не отрывая взгляда от пациента. — Вы в медицинском учреждении. И мы не проводим эвтаназию без показаний.

— Пет-пункт у вас тут или нет?! — парень шагнул внутрь и грохнул клеткой об пол так, что у меня зубы лязгнули. Что-то внутри зашипело, а покрывало задымилось ощутимо сильнее. — Он бракованный! И меня чуть не убил!

Я наконец посмотрел на него и на клетку.

Покрывало термозащитное, военного класса. Клетка стандартная транспортная, но с дополнительными зажимами. Зверь не с улицы. Его купили, он не подошёл, и теперь владелец хочет его списать, как сломавшийся тостер.

— Без показаний не усыплю, — повторил я. — Оставьте клетку, проведу осмотр. Результаты сообщу по…

— Да пошёл ты!

Парень развернулся, пнул дверь ногой и вылетел на улицу. Уже с крыльца донеслось:

— Счёт Гильдии пришлёшь, лепила!

Дверь хлопнула. Колокольчик жалобно звякнул и замолчал, словно обиделся.

Тишина.

Клетка стояла посреди приёмной. Покрывало медленно дымилось, и в воздухе отчётливо запахло горелой тканью. Из-под покрывала доносилось тихое, злое шипение, от которого волоски на руках вставали дыбом.

Маша прижалась спиной к стене и во все глаза смотрела на клетку.

Я посмотрел на барсёнка. Барсёнок посмотрел на меня.

«…а что это шипит?..»

— Хороший вопрос, мелкий, — пробормотал я.

Первый день. Клиника открыта полчаса. Два пациента. Один умирает, второй дымится. Классическое начало блестящей карьеры.

Но подойти к клетке я не успел, потому что барсёнок на столе вдруг захрипел, и на браслете мигнул красный индикатор.

Энергия — ноль целых семь десятых.

Падает. Ядро, которое я только начал расшивать, решило, что сейчас самый подходящий момент, чтобы схлопнуться окончательно.

Нет, мелкий, ты мне это прекрати.

Я развернулся обратно к столу. Клетка подождёт. Что бы там ни сидело, оно хотя бы в клетке, а этот лежит на открытом столе с Ядром, которое тухнет прямо у меня под руками.

Пальцы нашли точку на загривке барсёнка, между вторым и третьим энергетическими узлами, и начали мягкое ритмичное давление. Точечный массаж каналов.

Методика Сун Вэя, которую старик опубликует через тридцать четыре года.

Три нажатия на выдохе, пауза, два на вдохе. Строго по частоте пульсации Ядра.

— Дядя, а что там? — тихий голос Маши из-за спины.

— Лучше не подходи к клетке, — сказал я максимально спокойно. — Я бы и сам этот сюрприз отнёс подальше, но руки заняты спасением вот этого ушастого. Встань за мою спину и не высовывайся.

Маша послушалась. Мелкие быстрые шаги, шорох куртки.

Три нажатия. Пауза. Два нажатия.

Под пальцами я чувствовал, как Ядро пульсирует, неровно, с перебоями, как мотор, в который залили не то топливо. Каналы забиты, энергия есть, но не проходит, как вода в ржавой трубе: давление нарастает, а на выходе капли.

«…устал… спать хочу…»

Нет. Нельзя спать.

— Не спи, — сказал я вслух, хотя он меня не слышал. — Давай, мелкий, ещё чуть-чуть.

За спиной что-то лязгнуло. Громко. Я скосил глаза.

Клетка дрожала, мелко и часто, будто внутри работал отбойный молоток. Покрывало, которое десять минут назад просто дымилось, теперь начало чернеть по краям, и в воздухе прибавилось отчётливого запаха палёной синтетики.

Чудесно.

На столе умирающий пациент, за спиной перепуганный ребёнок, а посреди приёмной неопознанная огнеопасная тварь в клетке, которая вот-вот превратит мой единственный линолеум в лаву. Обычный вторник в Питере.

Три нажатия. Пауза. Два нажатия. Не отвлекаться, пальцы знают, что делать.

Ядро барсёнка дрогнуло. Я почувствовал это не через браслет, а напрямую, кожей, лёгкая вибрация, как будто под шерстью загудел крошечный трансформатор. Каналы начали пропускать.

Ещё. Ещё немного.

Клетка подпрыгнула, буквально оторвалась от пола на пару сантиметров и грохнулась обратно. Маша пискнула. Прутья заскрежетали, и я увидел, как один из них медленно, почти лениво выгибается наружу, словно его гнёт невидимая рука.

Не сейчас. Мне нужно тридцать секунд. Двадцать. Пятнадцать.

Барсёнок вздрогнул всем телом, сделал глубокий вдох, и по его шерсти пробежала мягкая серебристая искра от носа до кончика хвоста. На секунду мне показалось, что в воздухе вокруг стола закружились крошечные снежинки.

Ядро ожило.

До полной мощности ему было ещё далеко, но пульс выровнялся, каналы проводили, и самое главное, задние лапки дёрнулись. Обе. Слабо, неуверенно, как у новорождённого щенка, но дёрнулись.

«…лапки!.. мои лапки!..»

Голосок был такой удивлённый, такой восторженно-недоверчивый, что у меня на секунду перехватило дыхание. Каждый раз. Каждый чёртов раз так.

Потом будешь сентиментальничать, Покровский.

Я схватил со стеллажа чистую пелёнку, быстро и осторожно завернул барсёнка, поддерживая спину, и понёс в подсобку. Громко назвать это помещение стационаром у меня язык не поворачивался, но там было тепло, тихо и стояла старая кушетка, застеленная чистой простынёй, а большего пока и не требовалось.

— За мной, быстро, — бросил я Маше.

Она метнулась следом. Я положил свёрток на кушетку и передал ей.

— Держи его. Сиди здесь, поглаживай по спинке и не выходи, что бы ты ни услышала. Понятно?

— А вы?..

— А я пойду знакомиться с новеньким, — кивнул в сторону приёмной, откуда как раз донёсся очередной металлический удар.

Маша прижала барсёнка к себе.

Тот уткнулся мордочкой ей в локоть и затих, и ему было совершенно, абсолютно всё равно, что происходит в соседней комнате. Ему впервые за всю его маленькую жизнь было не больно.

Я закрыл дверь подсобки, плотно, до щелчка, и обернулся.

Клетка ходила ходуном.

Лязг стоял такой, будто внутри метался взрослый бабуиноид, хотя сама клетка была размером с микроволновку. Покрывало почернело и тлело по краям, два прута уже были выгнуты наружу, третий медленно, но целеустремлённо поддавался.

Температура в приёмной поднялась градусов на десять, и это ощущалось уже не кожей, а, скорее, инстинктом самосохранения.

Спокойно.

Мы не паникуем.

Мы элитный фамтех, который за свою карьеру работал с боевыми грифонами, отравленными мантикорами и одной чрезвычайно нервной виверной, у которой застрял камень в почке. После виверны меня, вообще-то, ничем удивить нельзя.

Но руки голыми совать не буду, это не храбрость, а глупость.

Я шагнул к стеллажу.

Перехватил левой рукой глубокий таз из хирургической стали, предназначенный для промывания ран крупных химер, и выставил его перед собой, как щит. Правой взял длинный металлический крюк, которым удобно фиксировать строптивых пациентов на расстоянии.

Подошёл к клетке. Мягко, на полусогнутых, без резких движений, потому что напуганный зверь всегда атакует на движение.

Поддел крюком край покрывала.

Рывок.

Ткань полетела в сторону, и я на чистых рефлексах, наработанных не в этой жизни, сделал два длинных скользящих шага назад, вскинув таз перед лицом.

Титановые прутья клетки выгнулись наружу все разом, со скрежетом, как лепестки жуткого металлического цветка. Раздался оглушительный рёв, совершенно невозможный для существа, которое помещается в клетку размером с микроволновку.

Вдруг позади донесся крик Маши, но я не обернулся. Не мог отвлечься в этот момент.

Из развороченных прутьев показалась несуразная голова, и прямо мне в лицо ударил поток пламени.