Лекарь Империи 13

Семён ушёл, оставив меня наедине со снимками и тяжёлыми мыслями.

Я сидел за столом, заваленным письмами и заявками на конкурс, но не видел их. Всё моё внимание было сосредоточено на истории болезни Владислава Эбергарда — толстой папке, которую я уже знал наизусть.

Тупик. Полный причем.

Я перелистывал страницы снова и снова, вчитываясь в каждую цифру, в каждую строчку. Результаты анализов, протоколы осмотров, заключения специалистов — всё это складывалось в картину, которая не имела смысла.

Инсульт — исключён. МРТ чистое, никаких очагов.

Менингит — исключён. Ликвор прозрачный, цитоз в норме.

Инсулинома — исключена. КТ поджелудочной идеальное, инсулин в норме.

Что я упускаю? Что-то прямо перед глазами, но я этого не вижу. Как слепой, который ощупывает слона и не может понять, что это за существо.

— Может, перерыв? — Фырк материализовался на столе, усевшись прямо на стопку писем. — У тебя уже третий час такое лицо, будто ты пытаешься силой мысли прожечь дыру в этих бумажках.

— Не могу. Ответ где-то здесь. Я чувствую.

— Чувствуешь? Это называется паранойя, двуногий. Иногда ответа просто нет.

— Ответ всегда есть. Нужно только найти правильный вопрос.

Я снова открыл папку. Анализ крови, взятый во время последнего приступа. Глюкоза — 2.1. Это мы знаем. Инсулин — в норме. Это тоже знаем. Что ещё…

Мой взгляд скользил по строчкам, привычно выхватывая цифры. Гемоглобин — норма. Лейкоциты — лёгкое повышение, ничего критичного. Тромбоциты — норма. Электролиты…

Я замер.

Калий — 5.8 ммоль/л. Верхняя граница нормы — 5.0. Повышен.

Натрий — 132 ммоль/л. Нижняя граница нормы — 136. Понижен.

Как я мог это пропустить?

Я лихорадочно перелистнул страницы, ища предыдущие анализы. Вот. Анализ при поступлении. Калий — 5.5. Натрий — 134. Та же картина, только чуть мягче.

Гиперкалиемия и гипонатриемия. Одновременно. На фоне гипогликемии.

Это не вписывалось в картину чистой гипогликемии. Совсем. При инсулиноме электролиты обычно в норме — опухоль влияет только на углеводный обмен. А здесь…

Гипонатриемия, гиперкалиемия, гипогликемия — три кита болезни Аддисона. Хронической надпочечниковой недостаточности.

Но откуда тогда такие дикие гипогликемии? При Аддисоне сахар падает, да, но не до двух единиц. Не до судорог и комы. Обычно это мягкие эпизоды — слабость, потливость, дрожь. А здесь — как будто кто-то вколол ему лошадиную дозу инсулина.

Картина снова не сходилась. Одна половина указывала на надпочечники, другая — на что-то совсем иное.

Чего-то не хватает. Какого-то элемента, который свяжет всё воедино. А если анализы не врут… значит, врёт пациент. Я откинулся на спинку стула, глядя в потолок.

Владислав Эбергард. Умный, дотошный, самоуверенный. Человек, который привык контролировать всё вокруг себя. Который «оптимизирует свою биохимию» и занимается «биохакингом».

Что именно он делает? Что принимает?

Мои размышления прервал звуковой сигнал с планшета. Новое письмо на личную почту.

Я машинально открыл его, всё ещё думая о Владиславе, — и замер, увидев тему.

«Re: Приглашение на очный этап Диагностического Турнира».

Отправитель: Денис Грач.

Тот самый гений из Владивостока. Человек, который не просто решил мою задачу, но и увидел за ней невидимого второго пациента.

Я открыл письмо и начал читать.

«Уважаемый Мастер Разумовский!

Благодарю Вас за высокую оценку моей работы и за приглашение на очный этап Диагностического Турнира. Это большая честь для меня.

Однако, к моему глубочайшему сожалению, я вынужден отказаться от участия. Перелёт из Владивостока в Муром и проживание в городе на время проведения конкурса — слишком большие расходы, которые я не могу себе позволить при моём нынешнем финансовом положении.

Ещё раз благодарю за возможность и желаю успехов в организации мероприятия.

С уважением, Денис Грач, целитель второго класса, г. Владивосток».

Я перечитал письмо дважды.

Странно. Очень странно.

Человек участвует в конкурсе. Тратит время и силы на решение сложной диагностической задачи. Пишет блестящий ответ, который выделяет его из тысячи других кандидатов. Получает приглашение на финал — то, ради чего всё и затевалось.

И отказывается. Из-за денег на билет.

Это не имело смысла.

Он же видел условия конкурса. Знал, что финал будет в Муроме. Знал, что придётся приехать. Зачем тогда участвовать, если заранее понимаешь, что не сможешь?

— Может, он просто бедный? — Фырк наклонил голову, читая письмо через моё плечо. — Владивосток — край земли. Зарплаты там, наверное, не столичные.

— Может. Но тогда зачем вообще подавать заявку? Это не похоже на человека, который решил задачу так, как он её решил. Гений не стал бы тратить время на заведомо бесполезное упражнение.

Нет. Здесь что-то другое.

Либо он не может приехать по какой-то скрытой причине, которую не хочет называть. Либо не хочет приезжать — и деньги просто удобная отговорка.

Но почему? Что может удерживать талантливого лекаря от участия в конкурсе, который способен изменить его карьеру?

Мне стало интересно. По-настоящему интересно. Я открыл форму ответа и начал набирать:

«Уважаемый Денис!

Оргкомитет Диагностического Турнира считает, что талант не должен зависеть от финансовых возможностей. Было бы несправедливо, если бы лучшие умы Империи не смогли участвовать в конкурсе из-за географии и экономики.

В связи с этим сообщаю: Диагностический центр Центральной Муромской больницы полностью берёт на себя расходы на Ваш перелёт и проживание в Муроме на время проведения очного этапа.

Пожалуйста, назовите удобные для Вас даты, и мы организуем всё необходимое.

Мы ждём Вас.

С уважением, Мастер-целитель Илья Разумовский».

Я перечитал написанное, кивнул сам себе и нажал «Отправить».

Ну что ж, посмотрим, что ты ответишь на это, Денис Грач. Теперь отговорки про деньги не сработают. Если откажешься снова — значит, дело не в финансах. И тогда мне станет ещё интереснее узнать, что ты скрываешь.

— Барон будет в восторге, — Фырк хмыкнул. — Ты только что потратил деньги центра на билет для человека, которого даже не видел.

— Барон хочет лучших. Этот парень — один из лучших. Если он не приедет, мы потеряем потенциального гения. Если приедет — я пойму, что он из себя представляет. К тому же я могу оплатить билет из своего кармана. Уж слишком интересно знать что он из себя представляет.

— А если он окажется серийным убийцей, который прячется во Владивостоке от правосудия? — хихикнул Фырк.

— Тогда у нас будет серийный убийца с выдающимися диагностическими способностями. В медицине это называется «ценный кадр».

— Твой цинизм иногда пугает меня, двуногий.

Я вышел из «штаба», направляясь к палате Владислава. В голове всё ещё крутились цифры — калий 5.8, натрий 132, электролитный дисбаланс, который не давал мне покоя. Нужно было поговорить с ним напрямую, без обиняков. Спросить о том, что он принимает, чем занимается, что скрывает.

Но не успел я сделать и десяти шагов, как путь мне преградили две знакомые фигуры.

Шаповалов и Киселёв стояли посреди коридора, явно поджидая меня. Они напоминали двух сторожевых псов у ворот — один крупный и громкий, второй поджарый и хитрый. Судя по их лицам, разговор предстоял серьёзный. Или, как минимум, эмоциональный.

Вот только этого мне сейчас не хватало. У меня пациент, который может в любой момент свалиться в очередную кому, а эти двое хотят обсуждать свой дурацкий спор.

— Разумовский! — Киселёв шагнул вперёд, и его голос гремел на весь коридор. Проходящая мимо медсестра вздрогнула и ускорила шаг. — Наконец-то! Мы тебя уже полчаса ищем!

Полчаса. Два заведующих отделениями, люди с графиком, расписанным по минутам, потратили полчаса на поиски младшего коллеги. Ради спора о коньяке. Я не знал, то ли гордиться, то ли беспокоиться о состоянии медицины в этой больнице.

Шучу, конечно. В их профессионализме я не сомневался. И если уж они занимались спором, значит свои рутинные задачи уже выполнили.

— Игнат Семёнович, Игорь Степанович, — я кивнул обоим, стараясь сохранить нейтральное выражение лица. — Чем обязан?

— Чем обязан?! — Киселёв всплеснул руками так энергично, что полы его халата взметнулись, как крылья разгневанного пингвина. — Он ещё спрашивает! Игорь тут заявляет, что выиграл наш спор и требует с меня коньяк! Двадцатилетний «Арарат»! Целое состояние! А я даже не знаю, правда это или он блефует!

Шаповалов стоял рядом, засунув руки в карманы халата, и всем своим видом излучал спокойную уверенность. Уголки его губ подрагивали в едва сдерживаемой улыбке.

Он напоминал кота, который уже видит сметану на столе, но терпеливо ждёт официального разрешения её съесть. Знает, что получит своё, и наслаждается моментом ожидания.

— Илья, — он посмотрел на меня, и в его глазах плясали чёртики. — Скажи ему. Я же был прав, да? Разведение пробы?

Я посмотрел на одного, потом на другого.

Два взрослых мужика. Два уважаемых специалиста. Два руководителя, от решений которых зависят жизни сотен пациентов. И вот они стоят передо мной, как школьники перед учителем, ожидая вердикта по поводу пари на бутылку алкоголя.

Медицина — странная профессия. Мы каждый день имеем дело со смертью, с болью, с человеческими трагедиями. И именно поэтому так отчаянно цепляемся за любую возможность почувствовать себя живыми. За споры, за азарт, за маленькие победы, которые не имеют никакого отношения к работе.

Я понимал их.

Более того — я им завидовал. У меня за плечами две жизни, тысячи операций, десятки лет опыта. А такого азарта — детского, чистого, незамутнённого — я не испытывал уже очень давно.

Ладно. Пусть получат свой момент.

Я выдержал паузу — долгую, томительную, чисто для драматического эффекта. Киселёв подался вперёд, Шаповалов затаил дыхание. Где-то за углом звякнула каталка, прошаркали чьи-то шаги. Время словно замедлилось.

— Игорь Степанович абсолютно прав, — сказал я наконец.

Реакция была мгновенной.

— Что?! — Киселев уставился на меня, как на предателя родины. — Ошибка пробы? Разведение физраствором? Ты серьёзно?!

— Абсолютно серьёзно.

Я сложил руки на груди, принимая позу лектора перед аудиторией. Если уж объяснять — то по всем правилам. Пусть поймут не только что, но и почему.

— Медсестра брала кровь из периферического катетера, в который шла инфузия. Стандартная процедура, делается сотни раз в день. Но есть нюанс — перед забором нужно слить первые десять-пятнадцать миллилитров, чтобы избавиться от разбавленной крови. Она этого не сделала. Или сделала недостаточно. Результат — проба оказалась разведена физраствором примерно в два раза.

Я сделал паузу, давая информации усвоиться.

— Гемоглобин семьдесят, эритроциты два с половиной миллиона — всё это артефакт. Цифры на бумаге, которые не имеют отношения к реальности. У пациентки не было никакой анемии. Её истинный гемоглобин — около ста тридцати, что является нормой для женщины её возраста.

Киселёв молчал, переваривая информацию. Я буквально видел, как шестерёнки крутятся в его голове, как он прокручивает в памяти всё, что знал о случае, пытаясь найти изъян в моей логике. И не находит.

— А симптомы? — спросил он наконец, и в его голосе была не агрессия, а искреннее любопытство. Профессионал задавал профессиональный вопрос. — Усталость, головокружение, одышка, бледность? Это же не выдумки. Она реально плохо себя чувствовала.

— Психосоматика, — ответил я. — На фоне хронического стресса и недосыпа. Женщина работала на двух работах, растила ребёнка одна, спала по четыре часа в сутки. Конечно, она чувствовала себя разбитой. Конечно, у неё кружилась голова и не хватало воздуха. Но это не анемия. Это истощение. Ей нужен был не гематолог, а отпуск.

Я помолчал, потом добавил:

— Плюс, возможно, начальная стадия надпочечниковой недостаточности — бледность кожи при нормальном гемоглобине, хроническая усталость, низкое давление. Но это уже другая история, требующая отдельного обследования. Главное — анемии не было. Лечить было нечего. А её месяц кололи железом, которое ей не требовалось. Которое, кстати, имеет свои побочные эффекты и может навредить при избыточном введении.

Шаповалов не выдержал. Он шагнул к Киселёву и хлопнул его по плечу — звонко, победоносно, с размаху.

— Вот видишь, Игнат! — в его голосе звенело торжество. — А ты — «скрытое кровотечение»! «Эрозия желудка»! Потом переключился на «холодовые агглютинины», когда Митрохин тебе наплёл! Гони коньяк! Двадцатилетний «Арарат», как договаривались! Отговорки не принимаются.

Киселёв не ответил. Он смотрел на меня — долго, пристально, изучающе. Как будто видел впервые. Или как будто пытался понять, как я устроен внутри.

Потом его лицо изменилось.

Раздражение, досада, уязвлённое самолюбие — всё это было там, но постепенно отступало, уступая место чему-то другому. Чему-то, что я не сразу распознал.

Профессиональное восхищение. Чистое, незамутнённое, искреннее.

— Чёрт возьми, Разумовский… — он покачал головой, и в его голосе не было злости. Была усталость, да. Была горечь проигрыша. Но была и честность человека, который умеет признавать поражение. — Это… это красиво. Признаю. Очень красиво.

Он провёл рукой по лицу, словно стирая остатки разочарования.

— Мы все искали сложные диагнозы. Редкие болезни. Экзотические синдромы. Каждый хотел блеснуть эрудицией, вспомнить что-нибудь из практики, что-нибудь такое, о чём другие забыли. А ответ был простым, как палка. Ошибка при заборе крови. Банальщина. Преаналитический артефакт, о котором нам рассказывали ещё на третьем курсе.

— Банальщина, которую все пропустили, — добавил я мягко. Мне не хотелось добивать его. Он и так получил достаточно. — В том и суть, Игнат Семёнович. Хороший диагност должен уметь видеть не только редкое, но и очевидное. Особенно когда очевидное маскируется под редкое. Мы так привыкли искать зебр, что забываем про лошадей.

— Философ, — буркнул Киселёв, но уголок его рта дёрнулся в подобии улыбки. — Молодой ещё философствовать. Ладно. Признаю поражение. Коньяк за мной.

Он повернулся к Шаповалову, и в его глазах мелькнул знакомый огонёк — тот самый азарт, который никуда не делся, просто сменил направление.

— Но пить будем вместе! Не думай, что я отдам тебе бутылку и уйду плакать в угол. И Разумовского позовём, — он кивнул в мою сторону. — Он это заслужил. Пусть объяснит нам, старым дуракам, как думать правильно.

— Договорились, — Шаповалов кивнул, и его улыбка стала теплее, дружелюбнее. Победитель мог позволить себе великодушие. — Сегодня вечером, после смены. У меня в кабинете.

Они направились по коридору, и я смотрел им вслед — двум немолодым мужчинам в белых халатах, которые шли бок о бок, всё ещё споря, всё ещё подначивая друг друга.

— Всё равно моя версия была логичнее, — донёсся до меня голос Киселёва. — Скрытое кровотечение — это классика. Это первое, о чём нужно думать.

— Логичнее, но не правильнее, — парировал Шаповалов. — А это, дорогой мой Игнат, главное. В медицине не дают баллы за красоту гипотезы. Дают баллы за правильный ответ.

— Философ хренов. Вы тут все философы развелись…

Их голоса затихли за поворотом.

Я остался стоять посреди коридора, и на моём лице, кажется, была улыбка. В прошлой жизни у меня не было таких моментов. Не было коллег, которые спорили бы из-за моих загадок. Не было наставников, которые приглашали бы на коньяк. Не было этого ощущения — быть частью чего-то большего, чем ты сам.

Я мысленно хмыкнул и двинулся дальше по коридору.

Коньяк подождёт. Сначала — Владислав.

Палата Владислава встретила меня знакомой картиной: пациент сидел на кровати, подпёртый подушками, с планшетом в руках. Капельница с глюкозой медленно капала в вену, поддерживая стабильный уровень сахара.

При моём появлении он поднял голову, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вызов.

— Мастер Разумовский, — он отложил планшет. — Я вас ждал.

— Как самочувствие?

— Терпимо. Голова ясная, судорог нет, — он помолчал. — Слышал, что КТ ничего не показало. Никакой инсулиномы.

— Верно.

— Я так и думал, — в его голосе появились нотки самодовольства. — Слишком очевидная версия. Я тут ещё поизучал вопрос…

Он потянулся к планшету и открыл какую-то страницу.

— У меня есть три альтернативные гипотезы. Первая — гликогеноз первого типа. Это наследственное заболевание, при котором печень не может нормально высвобождать глюкозу. Отсюда — гипогликемии натощак.

Я молча слушал, скрестив руки на груди.

— Вторая версия, — он перелистнул страницу, — тяжёлая форма демпинг-синдрома. Возможно, у меня была недиагностированная язва, которая зарубцевалась сама, но оставила после себя нарушение моторики желудка. Отсюда — резкие выбросы инсулина после еды и последующие гипогликемии.

— А третья?

— Третья — аутоиммунный инсулиновый синдром. Редкая штука, но я нашёл несколько описанных случаев. Организм вырабатывает антитела к инсулину, которые сначала связывают его, а потом резко высвобождают. Получаются волны гипогликемии.

Он смотрел на меня с ожиданием — как студент, который выучил билет и ждёт похвалы от экзаменатора.

— Впечатляющая работа, — сказал я ровным тоном. — Вы действительно много изучили.

Он чуть приосанился.

— Но все три версии неверны.

Улыбка застыла на его лице.

— Почему?

— При гликогенозе первого типа, — я начал загибать пальцы, — была бы увеличена печень. Гепатомегалия — обязательный признак. Я вас осматривал — печень в норме. Кроме того, гликогеноз проявляется в детстве, а не в тридцать восемь лет.

Он открыл рот, чтобы возразить, но я продолжил:

— При демпинг-синдроме приступы были бы чётко связаны с приёмом пищи. Через двадцать-тридцать минут после еды — как по часам. А у вас гипогликемии случаются спонтанно, в любое время суток. Последний приступ был утром, натощак. Это исключает демпинг.

— Но аутоиммунный синдром…

— Аутоиммунный инсулиновый синдром, — перебил я, — дал бы повышенный уровень инсулина в крови. Очень высокий, в десятки раз выше нормы, потому что антитела связывают инсулин и не дают ему работать. Организм компенсаторно вырабатывает ещё больше. А у вас инсулин — четырнадцать единиц. Норма. Никакого повышения.

Я сделал паузу.

— Кроме того, ни одна из ваших версий не объясняет боли в животе, нестабильное давление и субфебрильную температуру. Вы сосредоточились на гипогликемиях и проигнорировали остальные симптомы. Это ошибка.

Владислав молчал. Его лицо покраснело — не от смущения, от злости. Я видел, как напряглись его челюсти, как сжались кулаки на одеяле.

Он не привык быть неправым. Не привык, чтобы кто-то разбивал его теории так легко и методично. В его мире он всегда был самым умным в комнате.

А сейчас — не был.

— Тогда что это?! — он почти выкрикнул. — Если не инсулинома, не гликогеноз, не демпинг, не аутоиммунный синдром — тогда что?! В интернете врут по вашему?

— Не всему, что написано в интернете нужно верить. Я работаю над диагнозом, — сказал я спокойно. — Но мне нужна ваша помощь.

— Моя помощь? — он фыркнул. — Я и так помогаю! Изучаю литературу, предлагаю версии…

— Мне нужна другая помощь. Мне нужна правда.

Он замер.

— Правда о чём?

Я подошёл ближе к кровати. Медленно, не торопясь. Как хищник, который загоняет добычу в угол.

— Владислав Андреевич, — мой голос стал тише, но жёстче. — Я просмотрел ваши анализы. Все. Включая электролиты.

Он нахмурился.

— И что?

— Калий повышен. Натрий понижен. Это не вписывается в картину чистой гипогликемии. Это указывает на проблемы с надпочечниками.

— Надпочечники? — он выглядел искренне удивлённым. — Но я же…

— Но при обычной надпочечниковой недостаточности не бывает таких тяжёлых гипогликемий, — продолжил я, не давая ему перебить. — До судорог и комы. Значит, есть что-то ещё. Что-то, что вы мне не рассказываете.

— Я рассказал всё!

— Нет. Не всё.

Я смотрел ему прямо в глаза. Он отвёл взгляд первым.

— Барон упоминал, что вы увлекаетесь «биохакингом», — сказал я. — «Оптимизацией организма». Что именно вы принимаете?

— Ничего особенного, — он пожал плечами, но я заметил, как дёрнулся уголок его рта. — Витамины. Омега-3. Магний. Стандартный набор.

— И всё?

— И всё.

Он врал. Я видел это так же ясно, как вижу монитор с его показателями. Напряжённые плечи, бегающий взгляд, слишком быстрый ответ.

— Владислав Андреевич, — я наклонился ближе. — Я пытаюсь спасти вам жизнь. Следующий приступ может убить вас. Или оставить овощем. Каждая гипогликемическая кома — это тысячи погибших нейронов, которые никогда не восстановятся. Если вы что-то скрываете — сейчас самое время рассказать.

— Да я же говорю — ничего! — он вспылил. — Я лучше вас знаю свой организм! Я постоянно прохожу чекапы, слежу за здоровьем! Даже во время моих командировок в Маньчжурию я всегда находил время на обследования в местных клиниках!

Он осёкся. Я замер. Командировки. В Маньчжурию.

Барон говорил, что Владислав работает на удалёнке. Что у него жена и ребёнок. Что его работа — анализ данных, цифры и графики. Какие командировки? Куда? Зачем?

— Командировки? — я медленно выпрямился. — Насколько я знаю, ваша работа не предполагает частых поездок. Финансовый аналитик на удалёнке. Какие командировки в Маньчжурию? Как часто?

— Это… это не имеет отношения к делу, — он отвёл глаза. — Мы тут мою болезнь обсуждаем, а не мой рабочий график.

— Это имеет прямое отношение к делу.

Я шагнул ещё ближе. Он инстинктивно вжался в подушки.

— Как часто вы летаете?

— Какая разница?!

— Как часто?

Пауза. Долгая, тяжёлая пауза.

— Каждый месяц, — выдавил он наконец. — Последние полгода. Ну и что?

Каждый месяц. В Маньчжурию. Регион, граничащий с Китаем и Кореей. Регион, известный своими… возможностями. Нелегальными клиниками, экспериментальными препаратами, процедурами, которые запрещены в цивилизованном мире.

Биохакинг. «Оптимизация организма». Кусочки головоломки начали складываться.

— То, что о таких вещах нужно говорить лечащему лекарю сразу, — я почти прорычал. — Особенно когда речь идёт о регулярных поездках в Маньчжурию.

Я смотрел ему прямо в глаза. Он побледнел — резко, как будто из него выкачали кровь.

— Я знаю, что с вами, Владислав, — сказал я тихо, но с ледяной уверенностью. — И я догадываюсь, что именно вы делаете в своих «командировках».

Его глаза расширились. В них был страх — настоящий, животный страх человека, которого поймали за руку.

— Вы… вы не сможете этого доказать… — прошептал он.

От автора

С лёгкостью создам по вашему запросу эликсир вечной молодости, сыворотку Правды или любовное снадобье. Только придётся хорошенько раскошелиться и немного подождать. https://author.today/reader/448213