Лекарь Империи 15

— Ну и видок у него, — присвистнул Фырк, материализуясь у меня на плече. — Как будто его переехал каток, потом сдал назад и переехал ещё разок для верности. Двуногий, может, ну его? Пусть сидит себе, страдает, рефлексирует о своей никчёмной жизни? Нам-то какое дело? У нас Орлов в подвале, Вероника в истерике, Архивариус где-то злобно хихикает… А мы тут будем с этим придурком возиться?

Я не ответил.

— Что тебе ещё надо? — Грач фыркнул. — О чем ты вообще говоришь?

— Ты болен, Денис, — повторил я спокойно.

Он дёрнулся так, будто я влепил ему пощёчину. Потом его губы скривились в подобии усмешки — кривой, болезненной, совершенно не убедительной.

— Ты бредишь. Окончательно свихнулся на своих диагнозах. Я здоров как бык. Просто устал. Стресс, недосып, идиоты вокруг — обычный набор любого лекаря, который вынужден работать в этом дурдоме.

— О-о-о, он ещё и отбрехивается! — Фырк аж подпрыгнул от возмущения. — Слышь, ты, огрызок яблочный! Тебе тут лучший диагност Империи, между прочим, диагноз ставит, а ты тут «стресс, недосып»! Да у тебя на морде написано, что ты болен! Крупными буквами! С восклицательными знаками!

Я мысленно усмехнулся. Фырк, конечно, был пристрастен, но в данном случае — абсолютно прав.

— Стресс, — кивнул я, делая вид, что соглашаюсь. — Конечно. Стресс объясняет всё. Кроме одной маленькой детали.

Я поднял руку и начал загибать пальцы. Тот самый жест, который Грач использовал в реанимации, когда издевался над моей командой. Когда упивался своим превосходством.

Пусть теперь попробует собственное лекарство на вкус.

— Первое, — я загнул мизинец. — Ты не ешь мясо. Вообще. С самого детства. Один запах жареной котлеты вызывает у тебя рвотный рефлекс. Я прав?

Грач открыл рот, чтобы что-то сказать, но я не дал ему и слова вставить.

— Второе, — безымянный палец присоединился к мизинцу. — Яблоки. Ты живёшь на них. Я видел в кафе гору огрызков — штук двадцать, не меньше. И это только за пару часов. Знаешь, зачем тебе яблоки, Денис? Пектин. Растворимая клетчатка. Она связывает токсины в кишечнике и выводит их из организма. Твоё тело само, без участия твоего гениального разума, нашло способ выживать.

— Да это просто…

— Третье! — я повысил голос, и Грач заткнулся. — Твои вспышки ярости. Эти внезапные приступы агрессии, когда ты готов убить любого, кто стоит у тебя на пути. Ты думаешь, это твой характер? Твой знаменитый «сложный темперамент»? Нет. Это отёк мозга. Твои нейроны пухнут от аммиака, и каждый раз, когда уровень токсинов в крови подскакивает, ты превращаешься в неуправляемую машину разрушения.

— Двуногий, ты прямо как в кино! — восхитился Фырк. — «Нейроны пухнут от аммиака»! Красота! Драма! Я бы заплакал, если бы умел! Продолжай, продолжай, у меня прямо мурашки по шерсти!

— Четвёртое, — средний палец. — Ты провалил тест на обратный счёт. От ста отнимать по семь. Помнишь? Твой хвалёный гениальный мозг начал «буксовать», когда когнитивная нагрузка чуть-чуть возросла. Это не усталость. Не стресс. Это печёночная энцефалопатия. Латентная, но она есть. И она прогрессирует.

Грач побледнел. Его руки, лежавшие на коленях, сжались в кулаки с такой силой, что побелели костяшки.

— Заткнись, — процедил он сквозь зубы. — Ты не знаешь, о чём говоришь.

— Знаю, — я посмотрел ему прямо в глаза. — У тебя недостаточность орнитин-транскарбамилазы. Генетический дефект цикла мочевины. Редкая штука, один случай на пятьдесят тысяч, поэтому большинство лекарей о ней даже не слышали. Твоя печень не способна нормально перерабатывать белок — точнее, не способна утилизировать аммиак, который образуется при его расщеплении. И этот аммиак накапливается в крови. Медленно. Постоянно. Неумолимо. Отравляя твой мозг. Всю твою жизнь, Денис. Всю твою недолгую жизнь ты живёшь в состоянии хронического отравления.

Тишина.

Где-то в глубине здания хлопнула дверь. За окнами шумел ветер, раскачивая голые ветки деревьев. Обычные звуки обычной больничной ночи. А здесь, в полутёмном холле моего новенького, с иголочки, Диагностического центра, который я ещё толком не успел открыть, время словно остановилось.

— Вау, — выдохнул Фырк. — Двуногий, я, конечно, знал, что ты умный. Ну, относительно умный. По сравнению с другими двуногими. Но это… это прямо уровень! Высший пилотаж! Шерлок Холмс нервно курит в сторонке! Хотя, стоп. Если он болен, то почему мы его жалеем? Он же всё равно сволочь! Больная сволочь — это не то же самое, что здоровая сволочь?

— Хороший вопрос. Философский даже. Но ответ на него мог подождать.

Грач смотрел на меня так, будто я только что сообщил ему о смерти близкого человека. В каком-то смысле так и было. Я только что убил его представление о самом себе.

— Чушь, — выдавил он наконец, и голос у него был хриплый, надтреснутый, совсем не похожий на тот уверенный баритон, которым он ещё вчера раздавал команды в реанимации. — Полная и абсолютная чушь! Я лекарь! Хороший лекарь! Я бы знал, если бы со мной что-то было не так! Я бы почувствовал!

Он вскочил на ноги — резко, судорожно — и тут же покачнулся. Я тоже встал, загораживая ему путь к выходу.

— Двуногий, осторожнее, — голос Фырка вдруг стал серьёзным. — Я вижу его ауру. Она… нехорошая. Мутная, с какими-то зеленоватыми прожилками. И пульсирует как-то странно. Он реально на грани. Ещё чуть-чуть — и сорвётся.

Я знал. Именно поэтому и давил.

Мне нужно было, чтобы Грач сломался здесь и сейчас. Под моим присмотром. В двух шагах от реанимации, где есть всё необходимое для экстренной помощи. А не где-нибудь в тёмной подворотне, один, без помощи. Потому что следующий криз мог стать для него последним.

Да, я манипулировал и провоцировал. Но иногда, чтобы спасти человека, нужно сначала сделать ему очень больно.

— Ты бы знал? — я шагнул к нему, и мой голос стал жёстче. — Правда, Денис? Ты бы знал? Ты даже не понял, почему ненавидишь собственного отца.

Он отшатнулся, словно я ударил его.

— Не смей… — прошипел он. — Не смей говорить о нём!

— Почему? — я не отступал. — Ты думаешь, Шаповалов — плохой родитель? Думаешь, он тебя не любил? Не заботился? Бросил на произвол судьбы?

— Он…

— Нет, Денис. Он любил тебя. Очень любил. И как любой любящий отец, он хотел, чтобы его сын рос здоровым и сильным. Ел как следует. Не капризничал за столом. «Ложечку за маму, ложечку за папу» — помнишь?

Я видел, как его лицо меняется. Как в глазах вспыхивает что-то тёмное, болезненное, старое. Рана, которую он прятал много лет под слоями цинизма, злости и показного равнодушия.

— Каждый раз, когда Игорь Степанович заставлял тебя съесть эту чёртову котлету, — продолжал я, — он вливал в тебя яд. Не зная об этом. Не понимая. Он думал, что делает как лучше. Что ты просто капризничаешь, как все дети. А ты… ты злился. Но не на него. Ты злился, потому что твой мозг горел. Потому что аммиак бил по нейронам, и ты не мог контролировать собственные эмоции. И эта злость со временем превратилась в ненависть. Буквально, ко всему миру.

— Замолчи! — Грач схватился за голову обеими руками. — Замолчи, слышишь?! Ты не знаешь! Ты ничего не знаешь!

— Двуногий, — Фырк явно нервничал. — Может, хватит? Он сейчас лопнет. В прямом смысле. Я серьёзно!

Но я уже достал из кармана протеиновый батончик. Обычный, из автомата в холле. Я прихватил его по дороге, потому что знал, что он понадобится. Такие вот маленькие режиссёрские детали, которые отличают хорошего диагноста от посредственного.

— Съешь, — я протянул батончик Грачу. — Один укус. Докажи, что я ошибаюсь.

Он уставился на упаковку так, словно я предлагал ему не протеиновый батончик, а гранату с выдернутой чекой. Его лицо позеленело — буквально, я не преувеличиваю. Кадык дёрнулся в судорожном глотательном движении.

— Ты же лекарь, — продолжал я. — Рациональный. Циничный. Умный. Белок — это просто белок. Аминокислоты. Строительный материал для мышц. Ничего страшного, верно? Так что тебе мешает взять и съесть?

Он не мог.

Я видел это по его глазам. Одна мысль о том, чтобы положить в рот кусок концентрированного белка, вызывала у него физический ужас. Не отвращение — именно ужас, впечатанный в подкорку годами страданий, о причинах которых он даже не догадывался.

— Не могу, — прошептал он. — Я не…

И тут его накрыло.

Я ждал этого. Готовился. Но всё равно было жутковато смотреть, как человек буквально разваливается на части у тебя на глазах.

Стресс от разоблачения, физиологический страх перед белком, скачок кортизола и адреналина — всё это ударило разом, запуская каскадную реакцию. Уровень аммиака, и без того высокий из-за голодания и нервного напряжения, подскочил до критических значений.

Грач покачнулся. Его зрачки расширились так, что почти полностью съели радужку.

— Что ты… — он попытался сделать шаг и чуть не упал. — Что ты со мной сделал?

— Ничего, — я подхватил его под руку. — Это делает твой собственный организм. Уже много лет.

— Двуногий, он падает! — завопил Фырк. — Лови его! Лови, пока не разбил свою дурную башку об этот дорогущий мраморный пол!

Ноги Грача подкосились. Он рухнул на колени, потом завалился на бок. Тело выгнуло дугой, изо рта пошла пена.

Тонико-клонические судороги. Классическая картина аммиачной интоксикации мозга. Всё как по учебнику, который я когда-то читал в другой жизни.

— Код Синий! — заорал я во всю мощь лёгких. — Код Синий в холле! Каталку сюда! Немедленно!

Я опустился рядом с Грачом, перевернул его на бок, чтобы не захлебнулся рвотой. Под моими руками его тело билось в конвульсиях, словно пыталось вырваться из собственной кожи. Пена на губах окрасилась розовым — прикусил язык.

— Держись, сволочь, — прошипел я сквозь зубы. — Не вздумай сдохнуть. Не здесь. Не сейчас. Не в моём центре.

— Ага, точно! — поддержал Фырк. — Нам тут трупы не нужны! Это плохо для репутации! Хотя, если подумать, труп Грача — это не самое худшее, что могло бы случиться… Нет-нет, двуногий, я пошутил! Спасай его, спасай!

Топот ног по коридору. Грохот распахивающихся дверей. Через холл к нам уже бежали люди в белых халатах — санитары с каталкой, за ними Тарасов и Зиновьева.

— Что случилось?! — Тарасов с разбегу опустился на колени рядом со мной, моментально оценивая ситуацию взглядом опытного реаниматолога. — Судороги? Эпилепсия? Травма головы?

— Гипераммониемия, — отрезал я. — Печёночная энцефалопатия. Острый криз.

— Печёночная?.. — Зиновьева подошла ближе, наклонилась, чтобы лучше разглядеть лицо пациента. И замерла как вкопанная. — Подождите. Это же… это же Грач?!

В её голосе было столько яда, что хватило бы отравить средних размеров слона.

Тарасов тоже пригляделся. Его лицо, и без того не отличавшееся особой приветливостью, окаменело окончательно.

— Точно он, — процедил Глеб. — Он же… козлина! Он…

— На каталку, — перебил я. — Быстро. Живо. Времени нет.

Никто не двинулся с места.

— Зачем? — Зиновьева скрестила руки на груди, и её красивое лицо исказилось гримасой презрения. — Зачем мы должны его спасать? Пусть сдохнет. Туда ему и дорога. Вселенная сама решает свои проблемы.

— Поддерживаю, — кивнул Тарасов. — Одним говнюком меньше — мир станет чище. Естественный отбор в действии.

Я посмотрел на них.

— Знаете что, — сказал я, и мой голос был тихим, но таким, что услышали все. — Я вас понимаю. Правда понимаю. Грач — мерзавец. Он пытался уничтожить всё, что мы строим. Он заслуживает наказания. Но не смерти от болезни, о которой он даже не знал.

Я поднялся на ноги, не отпуская голову Грача.

— Мы — лекари. А не судьи или палачи. И уж тем более не боги, решающие, кому жить, а кому умирать. Мы лечим всех. Тех, кого любим, и тех, кого ненавидим. Потому что в тот момент, когда мы начнём выбирать, мы перестанем быть лекарями. Мы станем чем-то другим. Чем-то, чем я становиться не собираюсь. И вам не позволю.

Пауза.

Зиновьева отвела взгляд первой. Потом Тарасов.

— Чёрт, — буркнул Глеб. — Ненавижу, когда вы правы.

— На каталку его, — повторил я. — И в реанимацию. Бегом.

— Красиво задвинул, двуногий! — восхитился Фырк, пока санитары перекладывали бессознательного Грача. — Прямо речь на вручении Нобелевской премии по гуманизму! Я чуть не прослезился! Хотя, если честно, я бы на их месте тоже засомневался. Грач реально тот ещё подарочек…

Мы понеслись по коридору. Каталка грохотала колёсами по мраморному полу, Тарасов на бегу проверял пульс, Зиновьева уже доставала из кармана телефон — предупредить дежурную смену.

— Глюкоза! — командовал я. — Десять процентов, литрами! Нужно остановить катаболизм, пока его собственные мышцы не добили его окончательно!

— Поняла! — отозвалась Зиновьева.

— Бензоат натрия! Аргинин! Нужны препараты, связывающие аммиак!

— Бензоат есть в укладке! — крикнул Тарасов. — Аргинин… не уверен!

— Найти! Достать! Украсть, если понадобится!

Двери реанимации распахнулись перед нами. Дежурная бригада — три медсестры и молоденький ординатор, которого я не помнил по имени — повскакивали с мест.

— Острая гипераммониемия! — я уже стягивал перчатки, чтобы надеть стерильные. — Недостаточность цикла мочевины! Где препараты?

Следующие сорок минут слились в один непрерывный поток действий.

Мы ставили катетеры — в обе руки, в подключичную вену. Лили глюкозу — литр, второй, третий. Вводили бензоат натрия — медленно, под контролем давления. Боролись с судорогами — диазепам, потом ещё диазепам, потом фенитоин, когда диазепам перестал справляться.

Команда работала молча и зло. Без обычных шуточек и подначек. Они делали своё дело профессионально и качественно, но в каждом движении читалось: «Мы делаем это не для него. Мы делаем это для тебя, шеф. Потому что ты попросил».

И я был им за это благодарен.

— Аммиак падает, — доложила Зиновьева, глядя на монитор. — Был четыреста двадцать, сейчас триста восемьдесят.

— Хорошо. Продолжаем инфузию.

— Судороги прекратились, — добавил Тарасов. — Давление стабильное. Сатурация девяносто шесть.

— Отлично.

— Двуногий, — Фырк, который всё это время сидел на спинке кровати и внимательно наблюдал за происходящим, наконец подал голос. — Ты же понимаешь, что он очнётся и снова попытается тебя укусить? Он не из тех, кто испытывает благодарность. Скорее наоборот — разозлится, что ты видел его слабым.

— Пусть попробует, — я проверил зрачки Грача. Реагируют на свет. Медленно, но реагируют. Это хорошо. — Пусть попробует укусить без аммиака в мозгах. Может, выяснится, что он не такая сволочь, какой был всю жизнь. Может, это болезнь делала его таким.

— А может, он просто сволочь, которая вдобавок ещё и больна. Такое тоже бывает, знаешь ли.

— Бывает. Но это уже не моя проблема. Моя проблема — поставить диагноз и назначить лечение. Что я и сделал.

К концу часа состояние Грача окончательно стабилизировалось. Уровень аммиака упал до двухсот — всё ещё высокий, но уже не критический. Судороги прекратились, давление держалось на приемлемых цифрах, сердце билось ровно и уверенно.

Он выживет. Сукин сын выживет.

— Всё, — я отступил от кровати, с наслаждением стягивая перчатки. Руки гудели от напряжения. — Дальше поддерживающая терапия. Контроль аммиака каждые два часа. Если полезет вверх — бензоат. Я вернусь.

— Куда вы? — спросила Зиновьева.

— Звонить его отцу.

Я вышел в коридор, прислонился к стене и несколько секунд просто стоял, закрыв глаза. О, черт, как же я устал. Сколько я уже на ногах? Сутки? Больше? В какой-то момент перестаёшь считать.

— Эй, двуногий, — Фырк потёрся о мою щеку. — Ты как? Живой?

— Относительно.

— Хочешь, я скажу что-нибудь ободряющее? Типа «ты молодец» или «я горжусь тобой»?

— Хочу.

— Ну… — он замялся. — Ты молодец. Наверное. Спас человека, который этого не заслуживал. Это либо очень благородно.

— Спасибо, Фырк. Очень ободряюще.

— Всегда пожалуйста!

Я достал телефон и набрал номер Шаповалова. Несколько гудков, потом знакомый голос — усталый, напряжённый, настороженный:

— Да, Илья?

— Игорь Степанович, зайдите в реанимацию нового корпуса. Срочно.

Пауза. Долгая, тягучая, наполненная страхом.

— Что случилось? — его голос дрогнул.

— Приходите. Объясню на месте.

Я повесил трубку и снова закрыл глаза.

Сейчас придёт Шаповалов. И мне придётся сказать ему, что его сын, которого он не видел много лет, которого считал предателем и неблагодарным ублюдком, на самом деле всю жизнь был тяжело болен. Что все эти ссоры, все эти обиды, вся эта ненависть — следствие генетического дефекта, а не злого умысла.

Что он сам, того не ведая, травил собственного ребёнка каждый раз, когда заставлял его есть «нормальную еду».

Как, скажите на милость, сообщить такое человеку?

— Прямо, — подсказал Фырк, словно прочитав мои мысли. — Без экивоков. Как ты обычно и делаешь. Шаповалов — крепкий мужик. Выдержит.

— А если не выдержит?

— Тогда у нас будет два пациента вместо одного. Но ты справишься. Ты всегда справляешься.

Странно, но от этих слов стало немного легче.

Шаповалов появился через десять минут. Я услышал его шаги ещё в конце коридора — быстрые, почти бегом. Он вылетел из-за угла с таким лицом, словно готовился увидеть труп.

— Что случилось?! — он схватил меня за плечи, и я почувствовал, как дрожат его пальцы.

— Ваш сын, — я осторожно высвободился из его хватки. — Идёмте.

Мы вошли в реанимацию. Шаповалов замер на пороге, увидев сына.

Грач лежал на кровати, опутанный проводами и трубками, как муха в паутине. Бледный до синевы, осунувшийся, с запавшими щеками и тёмными кругами под глазами. Но дышал. Ровно и глубоко. Мониторы мерно пищали, отсчитывая удары сердца.

— Господи, — прошептал Шаповалов. Он подошёл к кровати медленно, словно боялся спугнуть. — Что… что с ним произошло?

Я встал рядом. Положил руку ему на плечо — жест, который обычно не позволял себе с коллегами. Но сейчас он был не коллегой. Сейчас он был отцом у постели больного ребёнка.

— Недостаточность орнитин-транскарбамилазы, — начал я. Спокойно, без драматизма. Просто факты, как учили на курсе врачебной этики, который я прогулял в прошлой жизни, но всё равно усвоил на практике. — Редкий генетический дефект цикла мочевины. Сцепленный с Х-хромосомой, поэтому у мужчин проявляется тяжелее.

Шаповалов слушал молча. Я видел, как меняется его лицо — от непонимания к осознанию, от осознания к ужасу.

— Его печень не способна нормально утилизировать аммиак, который образуется при расщеплении белка, — продолжал я. — И этот аммиак накапливается в крови, отравляя мозг. Это врождённое, Игорь Степанович. Он болен с самого рождения.

— С рождения?.. — Шаповалов повторил это слово так, будто оно было на незнакомом языке.

— Все эти годы. Все симптомы — вспышки ярости, непереносимость мяса, перепады настроения — это не характер. Не капризы. Не вредность. Это проявления болезни. Он не мог это контролировать.

Тишина.

Шаповалов смотрел на сына. На это измождённое лицо, которое даже во сне хранило выражение боли и усталости. На руки, безвольно лежащие поверх одеяла. На грудь, мерно вздымающуюся в такт работе аппарата ИВЛ.

— Господи, — повторил он, и его голос сломался. — Я же его ругал. Постоянно ругал. За то, что не ест мясо. Заставлял силой. «Ты мужчина, ты должен есть нормально!» Я думал, он капризничает. Думал, назло делает. Характер показывает…

Он замолчал, судорожно сглотнул.

— А ему было плохо, — продолжил он тихо, почти шёпотом. — Ему было плохо каждый раз. А я не видел. Не понимал. Господи, я же лекарь! Я должен был заметить! Должен был понять!

Его плечи затряслись. Железный человек, прекрасный хирург, гроза операционных — он стоял посреди реанимации и беззвучно плакал, зажав рот ладонью, чтобы не разбудить сына.

Сына, которого потерял много лет назад.

И которого сейчас, может быть, получил шанс вернуть.

— Ну вот, — тихо сказал Фырк. — Я же говорил, что он выдержит. Хотя «выдержит» — это, наверное, громко сказано. Но по крайней мере не упал в обморок и не побежал топиться в ближайшей реке. Уже прогресс.

Я не ответил. Просто стоял рядом, держа руку на плече старого хирурга, пока тот оплакивал все эти потерянные годы.

— Теперь мы знаем, — сказал я наконец, когда Шаповалов немного успокоился. — И теперь мы можем это лечить. Диета с ограничением белка. Препараты, связывающие аммиак. При правильной терапии Денис сможет жить нормальной жизнью. Не совсем нормальной, но близко к тому.

Шаповалов кивнул, не отрывая взгляда от сына.

— Спасибо, — прошептал он. — Илья… Спасибо тебе.

— Не за что.

— И… — он повернулся ко мне, и в его глазах, красных от слёз, горела такая благодарность, что мне стало неловко. — И ты думаешь, он сможет стать… нормальным?

От автора

Друид в теле слабака? Звучит как приговор. Но у меня есть Система. Выполню задания, получу силу, изменю этот мир. https://author.today/reader/543647