Лекарь Римской Империи

FATUM NESCIA MEDICINA.
(Врачевание, не ведающее судьбы)

Пролог. Кровь на асфальте

Ветер был не воздухом, а твёрдой, упругой стеной, которую грудью пробивал байк BMW S1000 RR. Фонари на серпантине над Пхукетом сливались в сплошную золотую нить, а тёмные силуэты пальм мелькали, как зубья гигантской расчёски. Владимир Харламов пригнулся к бензобаку, чувствуя, как мотор вибрирует в унисон с его собственным сердцем. Это был чистый кайф, лучше любого допинга — момент, когда контроль граничит с хаосом, а свобода пахнет жжёным асфальтом и ночным морем. Он смеялся в глубину шлема, дешёвого, чисто для галочки, которая казалась ему сейчас коконом, отделяющим от всего мира.

Впереди, на обочине следующего поворота, замерцал аварийный свет. Чья-то старенькая «мотоколяска», трое фигур, одна отчаянно махала руками. Вова сбавил газ, притормозил. Мысль пронеслась чётко и цинично: Самаритянин, блин. Смотри, не попади на развод. Но привычка оценивать риск — а риск тут был минимален, пустая дорога, свои силы и навыки — перевесила. Он остановил байк в десятке метров, снял шлем, повесив его на зеркало.

— Проблемы? — крикнул он по-английски, подходя.

Один из них, низкорослый, в тёмной куртке, что-то быстро говорил на тайском, показывая на спущенное колесо. Двое других стояли сзади, вполоборота. Вова сделал ещё шаг, чтобы разглядеть — и в этот момент поймал взгляд того, что говорил. Не растерянный, не испуганный. Прицельный и холодный. И чёрную маску, прикрывавшую нижнюю часть лица.

Щелчок в сознании прозвучал раньше, чем тело успело среагировать.

Движение нападавшего было стремительным и неестественно тихим. Не размах, а короткий, резкий толчок от бедра. Вова почувствовал не боль — удар током где-то под солнечным сплетением, перехватывающий дыхание. Куртка не порвалась, только глухой звук, будто ударили тупым прутом. Он ахнул, воздух вырвался со свистом.

— Бл… — начало складываться слово, но второй удар пришёлся ниже рёбер, глубоко, с отвратительным ощущением провала. Теперь было горячо. Очень горячо и мокро.

Разум разделился. Одна часть, врач, тут же выдала холодный, клинический отчёт: Колотая рана живота. Вероятное повреждение паренхиматозных органов. Селезёнка или печень. Геморрагический шок. Другая часть, Вова Харламов, боец и выживальщик, взвыла от ярости и включила адреналин.

Ноги подкосились, но он не упал. Отшатнулся, поймал руку с ножом. Пальцы нащупали мокрую от его же крови рукоять, холодную сталь гарды. Не думал — действовал. Рывок на себя, резкий прямой локоть вверх, в горло. Хруст хряща под костяшкой, сиплый хрип. Нож вырвался. Вова отшвырнул его в темноту, услышав звон о камни. Ещё один удар — кулаком в висок ближайшего. Тот осел.

Но силы уходили вместе с теплом, растекавшимся под курткой по животу и бёдрам. Липкая, невыносимо тёплая волна. Он отступил, споткнулся о лежащий мопед, и мир опрокинулся. Спина и затылок глухо ударились об асфальт. Байк с грохотом рухнул на бок, фара, бьющая косым лучом в небо, осветила три убегающие тени, сливающиеся с ночью. Двигатель захлебнулся и замолк.

Наступила тишина. Только шипение в ушах, нарастающее, как прибой. И стук сердца — гулкий, неровный, торопливый.

Вот ведь… — подумал он с какой-то отстранённой досадой. — Селезёнка, наверное. И аорта зацепили, сволочи. Идиоты, даже не добили.

Он попытался поднять голову. Не получилось. Повернул её набок, щекой чувствуя шершавую, ещё тёплую поверхность дороги. В метре от его лица лежал чужой шлем. Телефон был на держателе у руля, а байк предательски далеко. Подняться он не мог. Вообще не мог пошевелиться, только пальцы правой руки, зарывшиеся в липкую ткань на животе.

Холод начинался изнутри. Он чувствовал его, как тонкую ледяную иглу, входящую в самый центр, в то место, откуда растекалась теплота. Кончики пальцев стали неметь. Зрение сужалось, края мира плыли, как в испорченном объективе. Оставался только узкий туннель, устремлённый в тропическое небо, усеянное чужими, безразличными звёздами.

Мысли текли медленнее, но всё так же ясно, как всегда. Глупый конец. Тупее не придумаешь. Разбогател, ушёл от бандитов, уехал в рай — и вот тебе. Пять секунд. Одна остановка. Всё.

Где-то глубоко, под нарастающим холодом, копошилась ярость. Несправедливая, детская. На всё. На этих уродов. На свою доверчивость. На этот дурацкий, красивый мир, который так легко отпускает.

Потом ярость схлынула. Осталась лишь усталость и этот пронзительный, всезаполняющий холод. Последнее, что он успел подумать, было не о страхе, не о Боге, в которого не верил, не о несделанном. Это была простая констатация, диагноз, поставленный самому себе: Прожил… не как тот алкаш. Не дёшево. И умер… глупо. Но игра стоила свеч.

Темнота нахлынула не с краёв, а изнутри, из того самого ледяного центра. Звон в ушах стал последним звуком уходящего мира.

Сознание не исчезло. Оно рассыпалось на осколки, каждый из которых горел своим собственным, ярким, болезненным светом. Это не была жизнь, промелькнувшая перед глазами. Это была сборка. Перезагрузка личности. Машина «Владимир Харламов» разбирала себя на ключевые компоненты, проверяя, что уцелело в момент катастрофы.

Вспышка первая: Гниль.

Запах. Сперва всегда запах. Сырость подвала, перегар, дешёвый табак «Примы», вперемешку с кислым потом. Хриплый смех отца. Грубая ворсистая ткань дивана под ладонями восьмилетнего Вовки. Он сидел, съёжившись, пытаясь стать невидимкой, пока взрослые «дяденьки» с наколками и пустыми глазами передавали друг другу стакан. Отец, Иван, уже невнятный, толкнул его в спину.

— Вовка, не тупи, подержи пацанам! Мужиком вырастешь!

Маленькие пальцы сжали скользкое стекло. От стыда хотелось провалиться сквозь землю. От ненависти — взять и швырнуть этот стакан в смеющееся, обрюзгшее лицо отца. Он не сделал ни того, ни другого. Только замер, и в его детских глазах застыл лёд, который уже никогда не растает. Урок: есть грязь, слабость, путь в никуда. И этого нужно избегать любой ценой.

Вспышка вторая: Спасение.

Тихий вечер в квартире. Запах котлет и ласкающего света. За столом — мама и Он. Не Иван. Отчим Женя. Он не кричал, не напивался. Он принёс конструктор и два часа молча, терпеливо собирал с Вовой модель крана, объясняя принцип рычага. Его руки были большими, чистыми, без дрожи. Он не был «настоящим» отцом по крови. Он был им по действию. И это оказалось важнее. Урок: надёжность существует. Её нужно ценить.

Вспышка третий: Наука деда.

Гараж. Запах масла, бензина, металлической стружки. Дед, Фёдор, бывший слесарь-универсал, с жилистыми, вечно исцарапанными руками, передаёт ему ключ-головку.

— Не тяни так сильно, чувствуй. Резьбу сорвёшь — всё, хана. Всё в мире, внучек, на резьбе держится. И в моторе, и в доме, и в человеке. Кости — та же резьба. Найди слабину, подтяни. Не можешь подтянуть — замени деталь. Главное — понять систему, как все устроено.

Его пальцы под руководством дедовых учились чувствовать напряжение металла, слышать скрип дерева, видеть неполадку за три шага. Ремонт машины, розетки, сборка мебели, починка крана. Урок: мир материален и познаваем. Его можно починить, если понимаешь, как он устроен.

Вспышка четвёртая: Огонь и сталь.

Два параллельных потока.

Тело: липкий пол спортзала, хлёсткий удар по груше в зале тайского бокса, жжение в мышцах и потом — сладкая усталость контроля. Он лепил из себя оружие, инструмент, крепкий и послушный.

Дух: экран телевизора, где маршировали легионы в «Клеопатре», сражался Бен-Гур, и пел «Кво вадис». Потом — «Гладиатор». Потом — сериал «Рим» с его грязью, кровью и интригами. Он не учил историю — он ею болел. Он знал имена, устройство легиона, вкус мульсума — кислого вина, и то, как пахнет римская улица. Это было не знание, а ощущение, впитанное кожей. Урок: тело — твой щит. Прошлое — карта возможных миров.

Вспышка пятая: Игра.

Свет операционной. Холод хирургической стали в руках. Хруст костных отломков, встающих на место под пальцами. Глубокое, ровное дыхание под маской. «Держи ретрактор вот так… не тряси». Гордость. Сила. Власть над болью и хаосом.
И тут же — тёмный клуб, зелёное сукно, стук костей. Глаза, подсчитывающие шансы. Лёгкий азартный трепет, слаще любого наркотика. Ставки на спорт, серые схемы с поставками, «договорняки» с чиновниками. Умение просчитать риск, блефовать, подобрать ключик, выйти сухим.

Деньги текли рекой, тратились так же легко — на машины, отдых, ощущение полёта. Он был душой компании, кладезем анекдотов, балагуром. И лишь немногие видели за этой маской холодный, расчётливый ум. Урок: знание — сила. Риск — игра. А удача любит смелых и умных.

Вспышка шестая: Победа и оборона.

Офис в новом бизнес-центре. Вид на город из панорамного окна. Миллионы на счетах. Чувство триумфа: сам, с нуля, своими мозгами и дерзостью. И вот они — двое, в спортивных костюмах, с пустыми глазами и дешёвым парфюмом.

«Платить надо, Вова. Крыша дорожает».

Он не позвал охрану. Не полез в драку. Он улыбнулся, разлил по стаканам дорогой виски и начал говорить. Спокойно, почти дружески. О том, какие они жалкие реликты, как мир ушёл вперёд, как их «крыша» давно прохудилась. Его слова были как лезвия — точные, острые, унизительные. Он послал их «обратно в 90-е», наблюдая, как наглость в их глазах сменяется растерянностью, а потом страхом. Они ушли, даже не прикоснувшись к виски. Урок: самое острое оружие — язык и психология. Сила — в превосходстве ума.

Вспышка седьмая: Потери.

Тихая боль, сжатая в комок где-то под сердцем. Похороны бабушки, потом — деда. Он не рыдал. Стоял, сжав кулаки, чувствую, как внутри что-то ломается, но не давая этому чему-то вырваться наружу. Закалённая психика не позволяла рассыпаться. Две пустые квартиры, пахнущие стариной и лекарствами. Их наследство — не столько квадратные метры, сколько эта тихая, несгибаемая стойкость, переданная ему в гараже вместе с ключом-головкой. Урок: жизнь берёт своё. Боль нужно пережить. Не сломавшись.

Темнота сгущалась, поглощая последние вспышки. Ледяная игла дошла до самого сердца. Последняя связная мысль была простой, как сама жизнь:

Вот и всё. Прожил… Не как тот алкаш, не как собака. И умер… Глупо. Но игра… Игра стоила свеч.

А потом не стало даже этой мысли. Был только стремительный, неудержимый полёт вниз, в кромешную, беззвёздную пустоту.

Глава 1. Чужая шкура

Первым пришло обоняние.

Оно врезалось в сознание, ещё слепое и глухое, как удар тарана. Не один запах, а целая лавина, грубая, плотная, чуждая.

Дым. Не выхлопной, не от сигареты, а едкий, смолистый дым костра, в котором жгли сырые ветки.

Гниющая органика. Навоз, моча, прелая солома.

Кислая каша. Что-то вроде овсянки, но грубее, с горьковатым привкусом.

Пот. Кислый, густой, человеческий пот немытого тела.

Металл. Ржавчина и… кровь? Нет, не его. Чужая. Слабая, но различимая нота в этом адском коктейле.

Потом пришло осязание.

Он лежал не на асфальте. Поверхность под ним была твёрдой, неровной, чуть влажной — утоптанная земля, прикрытая чем-то шершавым. Одеяло? Мешковина? Тело ломило, как после тяжелейшей лихорадки. Каждая мышца, каждый сустав ныли глухой, разлитой болью. Он попытался пошевелить рукой. Она отозвалась, но движение было странным — лёгким, каким-то… маленьким. Он сглотнул. Горло пересохшее, во рту — привкус гари и той самой кислой каши.

И, наконец, слух.

Тишины не было. Её заполнял низкий, неумолчный гул. Мужские голоса. Говорили они на… Он прислушался, и мозг, ещё не до конца проснувшийся, выдал дикий, невозможный ответ: на ломаной латыни. С сильным, гортанным акцентом, но база была узнаваема. Фильмы, книги… Рим. Слово «Рим» ударило в виски.

Смешались с голосами другие звуки: отдалённый лай собак, резкий окрик, похожий на команду, звон металла о металл — меч о щит? Нет, слишком ритмично. Кузнечный молот.

Паника, острая и слепая, рванула изнутри. Он зажмурился (он мог зажмуриться!), пытаясь отогнать кошмар. Это галлюцинация. Агония. Мозг умирает и проигрывает последний, самый дурацкий спектакль.

— Марк? — раздался голос прямо над ним. Грубый, хрипловатый, но не злой. — Проснулся, сынок?

Слово «Марк» ничего не означало. Но «сынок»… Голос говорил на том же странном наречии, но последнее слово прозвучало на другом языке. Кельтском? Бриттском? В голове Вовы всплыло чужое, навязанное воспоминание-ощущение: отец.

Он заставил себя открыть глаза.

Сначала — размытое пятно из света и теней. Потом картинка встала на место. Низкий потолок, не из досок, а из переплетённых жердей, обмазанных чем-то тёмным. Сквозь щели сочился тусклый серый свет: рассвет или облачный день. Он лежал на лежанке, сложенной из камней и глины, накрытой грубым шерстяным одеялом. Над ним склонилось лицо.

Мужчина лет сорока. Жёсткое, обветренное лицо с проседью в коротко стриженных тёмных волосах и в щетине. Шрам через бровь. Глубоко сидящие серые глаза, сейчас смотревшие с беспокойством. На нём была туника из грубого льна, но поверх — кожаный пояс и нечто вроде штанов, что сразу резало глаз: римляне штанов не носили. Это была помесь. Как и его речь.

— Не пугайся, — сказал мужчина, переходя полностью на тот гортанный язык. — Лихорадка прошла. Ты три дня спал.

Вова (он всё ещё был Вовой) молчал. Его разум лихорадочно работал, отбрасывая невозможное, цепляясь за логику. Латынь. Кельтские штаны. Хижина. Дым. 54 год… Осколок исторического знания, увлечения, всплыл из памяти. Британия. 54 год н.э. Нерон только взошёл на престол. Отец… солдат вспомогательных войск. Ауксиларий, — подсказала память. Не гражданин. Перегрин, человек, не имеющий Римского гражданства. Служит за право получить гражданство через 25 лет. Его народ… атребаты, кельтские племена. Союзники Рима.

Он смотрел на этого человека — Бренна, подсказало чужое, слабое эхо в сознании, — и понимал. Понимал всё.

Попаданец.

Диагноз был чудовищным, невероятным, но альтернативы не было. Он не в больнице. Он не в аду. Он — здесь.

Он попытался сесть. Тело, маленькое, слабое, протестовало, закружилась голова. Бренн легко, одной рукой, поддержал его под спину. Его ладонь была огромной, мозолистой, шрамы покрывали костяшки пальцев и предплечья.

— Осторожно. Слабость ещё будет.

Вова позволил ему помочь. Его взгляд скользнул по своему новому телу. Тонкие руки, детские, но с уже проступающими сухожилиями. Смуглая кожа. На нём — грубая рубаха из того же льна. Он поднял руку, поднёс к лицу. Маленькая, узкая ладонь. Не его.

— Хочешь пить? — Бренн протянул деревянную кружку.

Вова кивнул. Взял кружку обеими руками — они дрожали. Вода была прохладной, с привкусом дерева и дыма. Он пил маленькими глотками, а глазами изучал хижину.

Убогость. Страшная, тотальная убогость. Несколько глиняных горшков, пара деревянных мисок, охапка соломы в углу, железный наконечник копья, прислонённый к стене. Всё. Никаких излишеств. Никакого намёка на комфорт. Жизнь на грани выживания.

— Скоро всё устаканится, — сказал Бренн, следуя за его взглядом. — Новый император в Риме. Должны снизойти милости. Может, и жалование добавят. Дослужу свой срок, получу документы — и гражданство тебе обеспечу. Тогда заживём.

Он говорил с уверенностью солдата, видевшего в Риме не оккупанта, а источник порядка и закона. Вова слушал и знал, что этот человек обречён. Он знал, что через шесть лет по этим землям прокатится огненный вал восстания Боудикки. И лагеря вроде этого, союзные или нет, будут стёрты с лица земли. Его новый отец, скорее всего, погибнет. А он… что будет с ним?

Паника снова подкатила к горлу. Он подавил её, как делал всегда. Цинизм и холодный расчёт — его старые друзья — пришли на помощь.

Попаданец. Клинический случай. Анамнез — прошлая жизнь. Диагноз — Древний Рим, 54 год, провинция Британия, низший социальный слой. Прогноз… крайне неблагоприятный.

— Я… я выйду, — хрипло сказал он. Его голос был высоким, детским. Чужим.

— Ты уверен? Ноги держат?

Вова кивнул. Ему нужно было увидеть. Убедиться. Бренн, хмурясь, помог ему встать. Ноги, действительно, подкосились, но держали. Он был на голову ниже отца. Маленький, щуплый мальчишка двенадцати лет.

Он сделал шаг к двери — кожаному пологу — и откинул его.

Мир, который открылся перед ним, на мгновение выбил из него всё остаточное дыхание.

Он стоял на краю хаотичного поселения — канаб, подсказала память. Поселения при лагере, где жили семьи солдат, торговцы, ремесленники. Десятки таких же убогих хижин, сложенных из всего, что под руку попало, лепились друг к другу. Между ними петляли грязные тропы, превратившиеся в месиво из грязи и нечистот после недавнего дождя. В воздухе висела та самая смесь запахов, только ещё гуще, насыщенней. Курился десяток костров. Женщины в простых одеждах молча хлопотали у котлов. Дети, грязные и полуголые, носились между строениями. Пахло нищетой и тяжёлым, постоянным трудом.

А за частоколом из заострённых брёвен, в полукилометре, возвышался Лагерь.

Кастра.

Не парадная картинка с почтовой открытки, а суровое, функциональное сооружение. Чёткий прямоугольник земляных валов и деревянных стен. Над ними возвышались сторожевые башни. Над главными воротами, даже отсюда, можно было разглядеть укреплённую площадку и… да, тусклое пятно знамени. Красное? Жёлтое? Он не различал. Но это был знак Легиона. Ветра не было, и полотнище висело неподвижно, как намокшая тряпка.

Сердце в его новой, маленькой груди сжалось. Не от страха. От признания. Это было настоящее. Осязаемое. Грязь под ногтями, холодок страха в животе, запах — всё кричало об одном: это не сон. Это — новая реальность.

Бренн вышел следом, положил тяжёлую руку ему на плечо.

— Наш дом, сынок. Пока что. Скоро будет лучше.

Вова молчал. Он смотрел на дым, поднимавшийся от сотен таких же жалких очагов к низкому, свинцовому небу Британии. Смотрел на форт, этот символ могущества, который ничего не гарантировал таким, как они.
Его мысли текли уже спокойнее, обретая привычный, аналитичный ход.

Активы. Знание медицины. Травматология, хирургия, понятия об асептике — здесь это бесценно. Психология. Умение манипулировать, втираться в доверие. Практические навыки: дед научил работать руками, понимать системы. Знание истории. Обрывочное, но он знал ключевые имена, события, структуры. Он знал о грядущем восстании. Это знание — и страшное проклятие, и единственный шанс. Тело молодое, здоровое. Выносливое, наверное.

Пассивы. Возраст. Двенадцать лет. Ноль прав. Статус сына перегрина-ауксилария — где-то на самом дне социальной лестницы, выше только рабов. Полная зависимость от отца и от системы. И главное — время. Шесть лет до катастрофы. Шесть лет, чтобы из щепки, которую сметёт пожаром, превратиться… во что? В кого?

Цель формировалась сама собой, кристаллизуясь из ледяного сгустка воли.

Выжить. Встроиться. Подняться.

Он не будет бороться с системой. Он будет использовать её. Как всегда.

— Холодно, — сказал он наконец, и его голос, детский и тихий, прозвучал странно в его собственных ушах.

— Да, — вздохнул Бренн. — Здесь всегда или холодно, или сыро. Пойдём внутрь. Сейчас есть принесу.

Вова позволил отвести себя обратно в хижину. Он сел на лежанку, принял из рук отца деревянную миску с той самой серой, неприглядной кашей. Она была безвкусной, словно опилки. Он ел механически, не чувствуя голода.

Вечер опустился быстро. Бренн засветил сальную плошку, принялся чинить ремень от доспехов. Вова лёг на спину, глядя в потолок, где танцевали тени от огонька.

Внутри него бушевала тихая буря. Прошлая жизнь — Вова, Калуга, медицина, авантюры, смерть на асфальте — была ещё горячей, кровоточащей раной. Но рядом, прорастая сквозь боль и шок, уже пробивалось что-то новое. Холодное. Решительное. Личность не умерла. Она перегрузилась. Загрузилась в новый, неподходящий носитель. И теперь ей предстояло сделать единственное, что она умела: адаптироваться и победить.

Он прислушался к ночным звукам: храп отца за перегородкой, далёкий оклик часового на валу, вой ветра в щелях.
Начинать с нуля он умел, — подумал он, и это была уже не мысль отчаявшегося человека, а констатация факта. Значит, начнём. Старые правила. Просто декорации другие. И ставки… Ставки теперь — до самой жизни.

Его глаза в темноте блеснули отражением тлеющего огонька. В них не было ничего детского. Только холодный, негнущийся огонь тридцатилетнего мужчины, который прошёл свою школу жизни и готов был пройти римскую.

Пролог был окончен. Игра начиналась.