Лекарь Римской Империи II

Лето 61 года от Рождества Христова

Шесть месяцев. С тех пор как их погрузили, связанных, на телегу и сдали на склад прокуратора как пополнение для familia publica — государственного инструмента для зализывания ран провинции.

Лязг железа разорвал сон.

Это был не звук, а удар по черепу, сотрясение мозга через уши. Железная полоса, подвешенная у дверей, ещё колебалась, когда надсмотрщик-ауксиларий опустил меч. Он даже не смотрел на барaк, его работа была сделана.

Первым движением Марка было не рукой, а локтем. Он ткнул им в бок Гнея, спавшего рядом, в тесноте нижних ярусов нар. Потом повернул голову — Луцилл уже сидел на соседнем топчане, правой рукой растирая левую. Его лицо в полутьме было серым от боли, но губы сжаты. Палец указал вниз: мальчик.

Гней, сбитый с толку ударом и толчком, заёрзал, пытаясь высвободить лодыжку из железного кольца короткой привязной цепи. Цепь глухо брякнула. Марк наклонился, пальцы его нашли простой засов — штырь, вставленный в петлю ошейника. Щелчок, и кольцо отпало. Ещё один щелчок и его собственная цепь была свободна. Механика. Шесть месяцев этой механики.

— Вставайте, удобрение! — хриплый голос прорезал общий стон и храп. — Солнце для людей, а не для вас!

Верикс, major — старшина барака, — поднимался со своего ложа у двери. Его постель была не нарами, а цельной соломенной подстилкой, приподнятой на деревянном щите от сырости земли. Он кряхтел, как старый кабан, отщёлкивая на своём толстом ошейнике висячий замок — знак его малой, ублюдочной власти. Он был не садистом, а заложником. Отвечал за норму, за порядок, за то, чтобы два десятка человек в этом длинном помещении не сдохли до конца рабочего дня. За это он получал миску похлёбки погуще и право спать у двери, где меньше сквозило из щелей в грубых сосновых стенах.

Барак, caserna lignea, был простым сараем для государственных рабов. Двухъярусные нары вдоль стен, проход посередине, земляной пол, утоптанный до твёрдости камня. Воздух — плотная смесь запахов: человеческого пота, плесневелой соломы из, кислой мочи из стоявшей в углу деревянной бадьи. Света почти не было, лишь узкие щели под крышей, затянутые промасленным пузырем.

Верикс начал обход, методично пиная голые ступни. Его тяжёлые, подбитые гвоздями калиги находили рёбра, икры, пальцы. Стоны, ругань, рывки. Жизнь возвращалась в это мёртвое место.

В углу, на лучшем месте медленно потягивался Аристарх. Писец-грек. На его ошейнике не было цепи. Он взял со столика свои восковые таблички и стилус, проверил остроту костяного стира́ла. Никто его не трогал, хоть он и был таким же рабом. Его функция была иной: считать. Учитывать. Превращать человеческое усилие в ровные строки цифр. Он был мозгом этой операции, а Верикс её кулаком.

Старшина поравнялся с их углом. Его маленькие, запавшие глаза скользнули по Луциллу, его левой руке, которую тот прижимал к животу, по Гнею, замершему за спиной Марка, по самому Марку.

— Сегодня восточные ворота, — бросил он, не глядя прямо, выдыхая в лицо Марку перегар дешёвого кислого винного уксуса, который пили все, включая надзирателей. — Инженер Перпетуй. Ты, кривая рука, щенок и семеро с конца. Если будете ковыряться как вчера — пайку урежут всем по ряду. Мне за вас отвечать.

Он двинулся дальше, не ожидая ответа. Ответа и не было. Марк лишь кивнул, его мозг уже работал, анализируя сообщённое. Инженер, значит, строгая норма. Восточные ворота приоритетная стройка. Риск повышен.

Он помог Луциллу встать. Тот опёрся на его плечо на секунду, чтобы перевести дух. Его больная рука, перехваченная у локтя Марком, была холодной, пальцы скрюченными, как когти у птицы. Контрактура. Сухожилия срослись неправильно после того глубокого пореза полгода назад, костенели от ежедневного труда без лечения. Марк мысленно, автоматически, намечал план возможного иссечения рубцовой ткани, мобилизации сустава… и так же автоматически гасил эту мысль. Не было времени. Не было права.

— Держись, — сказал он тихо, совсем другим тоном, чем Вериксу. — Сегодня просто будем носить.

Луцилл лишь хмыкнул. Это означало: Сам держись.

Колонну выгнали на утренний холод ещё до того, как солнце коснулось верхушек дальних холмов. Их было около тридцати человек из разных бараков, окружённых десятком ауксилариев с дубинами и короткими мечами. Аристарх шёл впереди с другим рабом, который нёс ящичек с табличками.

Их повели не по мощеной дороге, а напрямик, через сердце того, что раньше было Камулодунумом.

Земля под ногами перестала быть землёй. Это был пепел. Глубокий, по щиколотку, мелкий и едкий. Каждый шаг поднимал тучи чёрной пыли, которая тут же лезла в нос, в рот, втиралась в потную кожу. Ветер, дующий с востока, нёс не запах леса или реки, а сладковато-приторный дух горелой древесины, шерсти и чего-то ещё, о чём все молчали.

Марк шёл, опустив голову, но глаза его сканировали окружение. Это было не поле руин. Это было пепелище. От домов остались лишь прямоугольники обугленных нижних брёвен да груды кирпича-сырца, превратившегося обратно в глину. Камни фундаментов чернели, как гнилые зубы. Кое-где торчали рёбра стропил, упираясь в серое небо. Он видел вкрапления в пепле: оплавленные зелёные шарики стекла от разбитой посуды, скрюченные, бесформенные комки бронзы, бывшей когда-то котлом или фибулой.

Ноги вязли. Что-то хрустело под подошвами. Сначала он думал щепки. Потом разглядел: мелкие кости, птицы, крысы, кошки. И не только.

Впереди, у груды обломков, от которой ещё слабо вился дымок, работала группа римских сапёров. Солдаты в потёртых кирасах ломами и заступами разгребали золу, складывая в корзины всё, что могло сгодиться: обломки мраморной облицовки (видимо, от храма), металлические скобы, даже почерневшие, но целые глиняные черепицы. Рядом с ними, под охраной опциона — помощника центуриона, — стояли несколько бриттов. Они были одеты чище рабов, у некоторых даже были простые плащи. Их лица были пустыми.

— Здесь была кузница Максима, — монотонно говорил один из них, тыча палкой в прямоугольник фундамента. — Хороший металл делал. Тут… лавка с кожей. Филон-сириец держал.

Римский солдат помечал столбиком с зарубкой. Это была инвентаризация смерти. Учёт утрат для будущих налогов или контрибуций.

— Смотри, как служат, — прошипел справа от Марка тонкий голос. Это был Абгар, сириец лет тридцати, с умными, бегающими глазами в измождённом лице. — Царёк ихний, Когидубн, за помощь против Боудикки теперь пол-провинции на щит получит. Друзей римлян любят. А мы здесь в пепле её победы ковыряемся.

Марк не ответил. Его внимание привлёк другой бритт из их же партии — Морган, молчаливый детина с лицом, покрытым синими татуировками племени катувеллаунов. Тот шёл, уставившись под ноги. Внезапно он остановился, наклонился. Его мощная рука копнула пепел и вытащила оттуда обломок. Не кость и не железо. Керамика. Часть расписного горшка или детской игрушки: яркая красная спираль по белому фону. Морган замер, глядя на этот осколок прошлой, нормальной жизни. Его пальцы сжали черепок так, что края впились в кожу ладони, и кровь смешалась с чёрной сажей. Потом, не меняя выражения, он швырнул его под ноги и, прежде чем охранник успел что-то сказать, со всей силы втоптал в грязь. Раздался сухой хруск. Он двинулся дальше, не оглядываясь.

А Марк увидел ещё одну деталь. Легионеры у груды мусора сгружали в телегу не только камни. Туда летело всё подряд: обгорелые крупные кости (человеческие? лошадиные?), сломанные гладиусы с погнутыми клинками, оплавленные бронзовые пряжки, обугленные детали ткацкого станка. Всё это вместе — память о городе, о восстании, о жизни — превращалось в однородный строительный мусор. Утилизация памяти.

Чем ближе они подходили к восточной стене, тем активнее становилась жизнь. Стройка. Гигантский муравейник, кишащий на ещё незаживших ранах города. Грохот камней, скрип веревок, отрывистые команды на латыни, стоны.

Восточные ворота и прилегающий участок стены представляли собой грандиозную язву. Старые, почерневшие от огня ворота были снесены. На их месте зиял котлован, где десятки рабов, согнувшись, копали глину и вытаскивали обломки старого фундамента. Рядом громоздилась гора свежего песчаника, его добывали тут же, из останков разрушенных храмов и общественных зданий. Религиозные камни становились камнями фортификаций. Кругом стояли деревянные чаны, где месили известковый раствор — едкую смесь извести, песка и воды, которая воняла даже сквозь запах гари.

Над этим хаосом, на временном деревянном помосте, стояла фигура в запачканной тунике, со свитком в руках. Инженер Перпетуй. Он не кричал и не давал команд. Он наблюдал. Его взгляд скользил по работающим, как взгляд пастуха по скоту. Рядом с ним, почтительно отступив на шаг, стоял центурион.

Их партию подвели к подножию каменной горы. Задача была проста, бесчеловечна в своей простоте: тащить камень и раствор к месту кладки.

— Ты, кривая рука — щебень дробить! — рявкнул охранник, указывая дубиной на Луцилла. — Щенок — ему подносить! А ты на раствор!

Щебень дробить, означало сидеть с молотом и разбивать крупные камни на мелкий булыжник для забутовки. Работа для калеки. Унизительная, но не требующая ходьбы. Для Гнея — быть подносчиком. Самое лёгкое, но и самое заметное — мальчик на виду. Марка поставили в пару с молчаливым даком, нести корзину с густым, тяжёлым раствором.

Они работали молча, втянувшись в бессмысленный ритм. Наклониться. Взять корзину за ручки. Синхронно выпрямиться. Потащить к стене, уворачиваясь от других таких же пар. Вылить в деревянную опалубку. Вернуться. И снова. Солнце поднималось выше, превращаясь в мутный белый диск в дымке. Спина горела, ладони под потёртой кожей корзин ныли, а потом немели.

Они сделали уже третий рейс, когда это случилось. Нога дака, измождённого и неловкого, попала в ямку. Он споткнулся. Корзина качнулась. Марк, шедший сзади, инстинктивно потянул на себя, чтобы уравновесить, но Луцилл, в этот момент проходивший мимо с пустой тачкой для щебня, не рассчитал. Он попытался отпрыгнуть, его непослушная рука дёрнулась, и он задел корзину плечом.

Густая серая масса выплеснулась из корзины и обрушилась на ноги проходившему центуриону, тому самому, что стоял утром на помосте. Он замер. Весь шум вокруг словно притих. Центурион медленно посмотрел на свои забрызганные грязью калиги, потом поднял глаза. Взгляд его был пуст.

Он не стал кричать. Не стал требовать объяснений. Он сделал три быстрых шага и со всей силы ударил рукоятью своей плётки по левому предплечью Луцилла.

Звука не было. Только резкий, внутренний хруст. Луцилл побледнел так, что кожа стала прозрачной. Глаза его закатились, всё тело затряслось от шока, но он не издал ни звука. Только зубы сцепились так, что, казалось, вот-вот треснет эмаль.

— Калеку в яму! На уборку! — отрывисто бросил центурион, уже отворачиваясь, — Следующий промах двадцать плетей.

Яма. Котлован у старого фундамента, где нужно было вручную, кирками и лопатами, выбирать глину и битый камень. Адское место, куда отправляли провинившихся или самых слабых. Марка отправили туда же «за двоих».

Яма была глубиной в два человеческих роста. Внизу, в липкой, холодной глине, копошились несколько теней. Воздух был тяжёлым, пахло сырой землёй и затхлостью. Марк спустился по скользкому бревну, взял кирку. Механика. Ударить. Вывернуть пласт. Отбросить в сторону. Ударить. Мысли отключились. Остался только ритм и жгучая боль в мышцах плеч.

Его кирка со звонким, негромким, но странно полым звуком ударила во что-то, что было не камнем.

Он остановился, отдышался. Очистил лезвием глину. Под ней была не просто кладка. Это был свод. Полукруглый, сложенный из мелкого камня. Погреб. Подвал одного из уничтоженных домов. Свод был частично обрушен, завален сверху битым кирпичом и землёй.

Он ковырнул ещё, расширяя отверстие. Пыль столбом поднялась в лицо. Он зажмурился, отплевался, посмотрел внутрь через узкую щель.

И увидел.

Внутри, в темноте, застыли несколько тел. Они были спрессованы упавшими балками в неестественные, ужасающие позы. Один — крупный, массивный. Рядом с его тазом, в пыли, лежала скрюченная, почерневшая полоска кожи с бронзовой пряжкой в виде головы волка. Воин? Хозяин дома? Чуть в стороне тело помельче. И прямо у самого свода, прижавшись к большому телу, как ища защиты, — маленький, детский. Крошечные руки и ноги, череп, размером с крупный апельсин. И рядом с маленькой, скрюченной кистью, в серой пыли, блеснула крошечная стеклянная бусина. Синяя, с жёлтой спиралью внутри. Почти целая.

Мир для Марка сузился до этой бусины. Весь грохот стройки, стоны, команды — отступили, превратились в глухой, далёкий шум. В ушах зазвенела тишина. А в этой тишине вдруг возник другой звук. Высокий, чистый смех. Детский смех. Воспоминание? Галлюцинация? Он не знал. Его пальцы окоченели на рукояти кирки. Он смотрел на эту бусину, которая пережила огонь, смерть, разрушение, и видел в ней всю чудовищную, невыразимую бессмысленность происходящего. По глубинному приказу Марк сунул руку внутри и дотянулся до бусины, сжав ее в свободной руке.

— Эй! Ты, гадина! Заснул там?!

Голос сверху был далёким. Марк не реагировал.

И тогда случилось нечто. Луцилл. Лицо его было искажено не болью, а яростью и диким, животным страхом — но не за себя. Он грубо оттолкнул Марка, вырвал у него из окоченевших пальцев кирку.

— Поднимайся, тварь! — зарычал он, и его голос сорвался на визг. — Работай! Видишь, центурион идёт! Думаешь, я за тебя отвечать буду?!

И он начал. Не убирать погреб. Он начал яростно, с бешеным, нечеловеческим рыком, закидывать отверстие обломками, которые валялись вокруг. Он не смотрел на Марка. Он орал, матерился, изображая ярость лентяя, которого заставили работать за другого. Это был спектакль. Отчаянный, блестящий спектакль ярости, призванный объяснить его присутствие в яме и застывшее состояние Марка.

Взгляд Луцилла, мелькнувший на долю секунды, пронзил Марка. В нём не было упрёка. Там был приказ. Чёткий и ясный: Двигайся! Сейчас же!

И Марк дрогнул. Лёд внутри треснул. Он рванулся с места, схватил ближайшую корзину и, не глядя, начал сгребать в неё камень. Они работали теперь как демоны, в бешеном, лихорадочном темпе. Луцилл заваливал погреб, Марк подвозил новые порции битого камня и земли. Через несколько минут от отверстия не осталось и следа. Только свежая, рыхлая земля.

Центурион, действительно приблизившийся к краю ямы, посмотрел вниз. Увидел Луцилла, облитого потом и яростью, и Марка, лихорадочно работающего. Увидел свежую засыпку.

— Рыть надо было, а не закапывать, идиоты, — хмыкнул он без интереса. Но в его тоне не было уже той смертельной угрозы. Он видел усердие, рождённое страхом наказания. Именно этого он и ждал. Он повернулся и ушёл.

Только когда шаги затихли, они остановились. Оба стояли, тяжело дыша, облитые потом и грязью. Никто не проронил ни слова. Никаких благодарностей, никаких объяснений. Они просто встретились взглядами. И в этом взгляде было всё. Понимание. Доверие. И чудовищная усталость.

Вечерний загон, saeptum servile, был не лучше барака, просто просторнее. Участок земли, обнесённый высоким частоколом, без навеса. Земля, утоптанная тысячами ног, превратилась в грязь. В центре дымился котёл, от которого шла очередь за вечерней puls — бобовой похлёбкой с ячменём, густой, как клейстер, и почти безвкусной, если не считать привкуса гари и соли. Хлеб — плоская, твёрдая лепёшка из муки с отрубями.

Они сидели в своём углу, втроём, прижавшись спинами к частоколу. Марк делил свою порцию хлеба, отламывая половину Гнею. Мальчик молча брал, его глаза были огромными, пустыми. Он до сих пор не оправился от утра, от ямы.

Рядом, у своего маленького костерка, грел руки Аристарх. Он достал из сумки таблички и, при свете угольков, что-то внимательно сверял, водя по воску концом стилуса. Верикс, получив свою двойную порцию, пристроился неподалёку, не сводя с писца глаз.

Абгар, получив свою миску, почти подбежал к ним, его глаза горели.

— Слышал новость! От самого Аристарха, пока он с управляющим сводил счёт! — зашептал он, и в его глазах горел не восторг, а лихорадочный, голодный блеск, — Говорят, будто... в лудус, в IX Испанский, для игр легиону присматривают рабов!

Морган, сидевший поодаль и разминавший свой хлеб, не глядя, бросил:

— Чтоб их глаза вытекли. Не пойду.

— Да ты с ума сошёл! — Абгар аж привскочил. — В лудусе мясо каждый день! Вино! Тёплая казарма! Бани! И если повезёт рудис, свобода!

Верикс, прислушивавшийся к разговору, хрипло рассмеялся, показывая редкие, жёлтые зубы.

— Свобода? Рудис? — он сплюнул в грязь. — Его дарят, пацан, когда от гладиатора остаются одни шрамы да седина в волосах, если они ещё есть. А до того… ты мясо на тренировках. Тебя будут бить, чтобы ты научился бить. Кормят хорошо, да. Чтоб мышцы были. А потом поведут на арену, и твой красивый труп будет стоить пятьдесят денариев владельцу лудуса. Вот и вся свобода. Но… — он прищурился, глядя поверх их голов. — Да, зимой не замёрзнешь. И баба иногда перепадает. Не за красивые глаза, а за победу.

— Меня с этой рукой не возьмут, — тихо, глядя в свою миску, сказал Луцилл. Голос его был без надежды.

Марк отломил кусок хлеба, медленно прожевал. Его голос прозвучал так же тихо, но в нём была странная, железная твёрдость.

— Возьмут. Мы не два раба. Мы одно орудие. Ты клинок. Я рукоять и направляющая. Это редкость. Сломанный клинок можно перековать. Редкость они покупают. Я это им объясню.

Он сказал это не как мечту, а как данность. Как торговое предложение.

В это время к Аристарху подошёл Верикс. Старшина что-то сказал, указывая на их группу. Писец поднял глаза, холодно скользнул взглядом по Луциллу, по Марку, кивнул. Потом потянулся к другой табличке — тонкой, где, видимо, велись записи о нарушениях. Его стилус скользнул по воску, делая отметку. Утренний инцидент с раствором. Невыполнение нормы из-за простоя. Штраф — вероятно, урезание пайки завтра. Марк видел, как Верикс кивает, принимая приговор. Ответственность. Он отвечал за их ряд.

Ночь в бараке была хуже дня. Дневная усталость обрушивалась тяжёлым, свинцовым грузом, но сон не шёл. Болели мышцы. Болели мозоли на руках и ногах. В темноте раздавались стоны, плач, чей-то бред, подавленный кашель. Кто-то ворочался на нарах, кто-то встал и, спотыкаясь, побрёл к вонючему ведру. Воздух был спёртым, густым.

Гней, прижавшись к Марку, прошептал так тихо, что услышал только он:

— Ты… правда хочешь стать гладиатором?

Марк не стал лгать. Лгать было бессмысленно.

— Я хочу не умереть здесь, в грязи. Не от пореза, не от лихорадки, не под обвалом в яме. В лудусе смерть это как бы товар. Ею торгуют. Я хочу стать тем, кто этот товар оценивает и… распределяет. А для этого нужно сначала стать товаром.

Луцилл в темноте зашевелился. Его голос был глухим от боли и усталости.

— Они разлучат нас. Посадят в разные клетки.

— Нет, — твёрдо сказал Марк. — Мы кентавр. Я голова, ты тело. Без головы тело слепо. Без тела голова бессильна. Мы предложим им боевую пару. Сражающуюся вместе. Это сложнее в обучении, но эффективнее на арене. Зрелищнее. А зрелище это их деньги.

Гней помолчал.

— А я? Я тоже хочу быть… кентавром. Я могу!

Марк положил руку на его стриженую голову. В голосе его появились отзвуки той твёрдости, с которой Бренн когда-то говорил с ним.

— Ты будешь нашим тылом. Твоя задача выжить. Запомнить всё. Каждый день, каждое лицо, каждое правило. Расти. Крепни. И если у нас получится… мы вернёмся за тобой. И помни что я говорил тебе с первых дней, ты сын центуриона Витора. Это смертельный груз. Здесь ты просто мальчик. Помнишь? Так что прими мои слова как приказ.

В темноте долгое время было тихо. Потом Марк почувствовал слабое, кивающее движение головы мальчика у своего плеча.

Наступила тишина. Вернее, её подобие, наполненное храпом и скрипом. Теперь мальчик вжился в роль. Он был не сыном, а тенью. Самым ценным их активом, спрятанным на виду.

Полгода в грязи, — мысли текли холодным, без оценочным потоком. Грязь это не только пепел Камулодунума. Это быть функцией. Функцией «таскать». Функцией «дробить». Функцией «молчать». Функция имеет чёткую цену: пайка хлеба, миска похлёбки, удар кнута, взгляд сквозь тебя. Лудус… это смена функции. Функция «убивать» стоит дороже. Она даёт доступ к другим функциям: «лечить», «тренировать», «управлять». Чтобы снова стать человеком, мне нужно сначала стать идеальной машиной для убийства. Железная, бредовая логика этого мира.

Его пальцы под грубой туникой нащупали два твёрдых предмета, привязанных к телу полосками кожи. Лезвие скальпеля и легкий вес фибулы. Два ядра. Врач и… что-то ещё, что выжило после падения крепости. Теперь им предстоит надеть на себя доспехи, отлитые из чужих ожиданий и страхов.

Его лицо в абсолютной темноте было неподвижным, маской бесстрастия. Но в уголке рта, невидимо для мира, дрогнула и замерла едва уловимая, кривая усмешка.

Спустя три дня.

Инженер Перпетуй снова стоял на своём помосте у восточных ворот. Стена поднялась уже на несколько рядов кладки, ровная, монолитная. К нему подошёл центурион, что отвечал за участок.

— Как работа? — спросил Перпетуй, не отрывая глаз от свитка с чертежами.

— В норме. Проклятые бритты из катувеллаунов указывают, где брать камень — старые фундаменты храмов крепки.

— А рабы?

Центурион пожал плечами.

— Как всегда. Двое забиты до полусмерти за кражу еды. Один пытался бежать в лес. Поймали, прибили к столбу у ворот для острастки. Остальные работают.

В этот момент на площадку с сопровождающими прибыл вольноотпущенник из канцелярии прокуратора. С ним были двое. Один — ещё один писец, с лицом бухгалтера, считывающего мир в цифрах. Второй…

Второй был мужчиной лет пятидесяти. Высокий, сухой, с плечами, ещё не утратившими ширины, но уже сгорбленными. Лицо с следами многих битв. Нос, сломанный в нескольких местах и сросшийся криво. Глубокий шрам отсекал левую бровь и уходил под седеющие волосы. Но главное глаза. Спокойные, светло-серые, всевидящие. Глаза человека, который видел столько крови и страха, что они уже ничего не стоили. Глаза бывшего ретиария, а ныне магистра, тренера из лудуса в Деве.

Он не стал подходить к инженеру. Он просто остановился на краю активной зоны, сложив руки за спиной. Его взгляд скользил по рабам. Но он не щупал глазами их бицепсы или спины. Он смотрел иначе. Отмечал координацию движений. Устойчивость, с которой человек несёт тяжесть. Выражение глаз в момент удара киркой. Реакцию на окрик надсмотрщика — зажмётся ли, сломается, или проигнорирует, уйдя в себя.

Его внимание привлекла пара у подножия каменной горы. Марк и Луцилл несли длинную, тяжёлую балку для лесов. Шли тяжело, но в странной, отлаженной синхронности. И в этот момент из-под ноги Луцилла, из-за его неуверенной опоры на больную руку, вывернулся и покатился небольшой булыжник. Он покатился прямо под ноги Марку.

Марк, не останавливаясь, не выпуская своей части балки, резко перенёс вес, сделав короткий, неглубокий шаг в сторону. Камень прокатился между его ног. В тот же миг он двинул плечом вперёд, принимая на себя чуть больший вес балки, давая Луциллу мгновение перехватить, найти равновесие. Луцилл, не глядя, лишь кивнул подбородком, и они пошли дальше, как единый механизм, даже не прервав шага.

Магистр из лудуса Легиона заметил. Он наблюдал за ними уже с полчаса, стоя неподвижно, как старая хищная птица. Отмечал, как более высокий (Марк) незаметно смещает центр тяжести, чтобы помочь другому (Луциллу) с ношей. Как они обмениваются взглядами, а не словами. Редкая штука слаженность. Её не вдолбишь палкой. Она или есть, или её нет. А если есть — из этого можно выковать нечто большее, чем двух рабов. Зрелище.

Он медленно кивнул сам себе, потом наклонился к вольноотпущеннику прокуратора и сказал четко и ясно:

— Пара. Пометь их для лудуса.

Вольноотпущенник, не выражая ни удивления, ни интереса, сделал отметку в своей табличке. Товар был переведён в другую категорию. С государственной строительной площадки — в частную школу смерти. Без церемоний. Без вопросов к товару.

Полгода в пепле закончилось. Дорога в ад только начиналась.