Лекарь Римской Империи III

Рассвет сочился сквозь голые ветки. Туман висел над замерзшей рекой так плотно, что казалось его можно резать ножом. Марк сидел на корточках у сложенной из камней ямы и смотрел, как Гней возится с трутом.

— Сильнее, — сказал он негромко. — Не бойся ударить. Искре все равно, как ты ее просишь.

Гней поднял голову. Щеки красные от холода, на ресницах изморозь. В глазах старательность, которую Марк видел у него всегда, когда мальчик боялся сделать не так.

— Я не прошу, — буркнул Гней и снова заскреб кресалом.

Металл лязгал о камень. Искры сыпались, гасли, не зажигая трут. Гней дышал на пальцы, тер их, потом снова принимался за дело. Марк молчал. Он уже понял: мальчишке нужно не подсказка, а время. Время поверить, что он может сам.

На третьей попытке трут задымился. Гней дунул осторожно, как учили, и огонек вспыхнул, жалкий, но живой.

— Получилось! — Гней обернулся, и лицо его на миг стало детским, без той жесткой складки у губ, которая появилась за последние месяцы.

Марк кивнул:

— Подложи хворост. Тонкие ветки, потом потолще.

Он отвернулся к туше, лежащей на холстине. Свинина, добрых пять фунтов, куплена вчера на рынке у вольноотпущенника, который держал лавку за северными воротами. Хорошее мясо, жирное. Марк провел пальцем по краю: мясо еще не задубело, в самый раз.

Гней подошел, когда костер уже весело трещал, разгоняя туман.

— Зачем так сложно? — спросил он, глядя, как Марк ловко отделяет ребра от хребта ножом. — Можно же сухари купить. Они дешево стоят, и долго лежат.

Марк не ответил сразу. Он отрезал полоску сала, положил на уголек, посмотрел, как оно шипит, сворачивается, пузырится.

— Сухари, это чтобы не умереть с голоду, — сказал он наконец. — А мясо чтобы помнить, что ты человек. И чтобы силы были. Мы идем не в гости, Гней.

Гней серьезно кивнул. Эта серьезность в его одиннадцать лет иногда пугала Марка больше, чем угрозы Сея или нож в спину. Мальчик слишком быстро стал взрослым. Слишком много видел.

— Смотри, — Марк взял кусок мяса, перевернул. — Сначала соль. Много, не жалей. Она вытянет влагу, без влаги гниль не заведется.

— А травы? — Гней ткнул пальцем в пучок, лежащий на холсте.

— Тимьян и розмарин. Растут здесь же, если знаешь где искать. — Марк растер сухие листья между пальцами, понюхал. Пахло домами, пахло тем, чего у него не было уже много лет. — Они не только для вкуса. Они тоже не дают мясу портиться. И желудку легче.

Он натер куски, ловко, быстро, будто делал это всю жизнь. Гней смотрел, втягивал носом дым и жмурился от удовольствия, от тепла, от того, что рядом есть кто-то, кто объясняет, показывает, не бьет за ошибку.

— Вкусно пахнет, Марк, — сказал он тихо.

— Да, — Марк усмехнулся. — Пахнет изумительно. Запах, который не купишь за деньги. Только дымом и руками.

Он подвесил мясо над костром, на палках, устроенных так, чтобы дым окутывал каждый кусок, но жар не касался.

— Теперь ждать. Часа три-четыре. Потом завернем в холст и на неделю нам еда.

Гней сидел у огня, привалившись спиной к валуну. Смотрел на мясо, на дым, на руки свои, еще красные от холода, но уже согревшиеся.

— А в рудниках, — спросил он вдруг, — там тоже так пахнет?

Марк помолчал. Потом ответил:

— Там пахнет серой и потом. Но мы привезем с собой этот запах, Гней. Чтобы отец, если он... если он там, тоже вспомнил, что он человек.

Гней кивнул и уткнулся лбом в колени. Марк не стал его трогать. Иногда лучше молчать.

Рынок у восточных ворот кишил. Грязь, шум, мычание, блеяние, ругань торговцев, лай собак, визг свиней, которых тащили куда-то, задрав хвосты кверху.

Он вел Гнея за руку, хотя мальчишка уже вырос из этого, просто здесь было так людно, что потеряться можно было за три шага.

— Нам нужен мул, — сказал Марк, когда они остановились у загона, где в ряд стояли десятка два животных. — И повозка. Денег у нас в обрез, поэтому смотри и слушай.

Торговец скотом нашелся быстро, его выдавали не только осанка и громкий голос, но и легкая хромота, та самая, которую не спрятать. Лет пятьдесят, грузный, с лицом, изъеденным морщинами, но глаза цепкие, умные. Поверх туники военный плащ, старый, но добротный, с нашивками, которые Гней не разглядел, а Марк узнал: XX легион, Валерия Виктрикс.

— Луций Корнелий Целер, — представился торговец, когда Марк подошел. Ветераны всегда называли себя так, полным именем, будто все еще стояли в строю. — Что надо?

— Мул и повозка.

Целер оглядел его с ног до головы. Оценка была быстрой и профессиональной. Марк знал, что он видит: либерта, небогатого, но при деньгах, с ребенком, значит, не беглый, значит, можно торговаться.

— Пошли.

Они прошли вдоль загона. Целер тыкал пальцем в мулов, называл цены:

— Этот сто пятьдесят. Этот сто шестьдесят. Этот, серый, чистокровный сто восемьдесят. Повозка отдельно, пятьдесят.

Марк качал головой, не говоря ни слова. Гней молчал рядом, но глаза его бегали, считали, запоминали.

— Дорого, — сказал Марк наконец.

— Дорого? — Целер фыркнул. — Ты цены на рынке видел, либерт? Зима, скотина дохнет, корма нет. Бери что дают или проваливай.

Марк смотрел на него спокойно, будто не слышал грубости. Смотрел на руки что пересчитывали монеты, показывали мулов, отмахивались от мух. И заметил.

Легкий тремор. Чуть заметная дрожь пальцев, когда Целер тянулся к поясу. Желтизна белков, чуть-чуть в уголках глаз, но Марк работал травматологом в двадцать первом веке и насмотрелся на гепатиты. Усталость, которая не уходит после сна, она читалась во всем: в осанке, в дыхании, в том, как Целер опирался на здоровую ногу, хотя хромота была на другую.

— У тебя печень больна, ветеран, — сказал Марк ровно, без нажима. — И руки трясутся не с похмелья.

Целер замер. Глаза его сузились, стали опасными.

— Ты кого учить вздумал, сопляк?

— Я врач, — Марк не повысил голоса. — Был врачом в лудусе Сея. Лечил гладиаторов. И таких, как ты, тоже лечил. Жил много, пил много, ел жирное. Печень не железная. Если не лечить через год будешь лежать рядом со своими мулами. Только мулы хотя бы сдохнут быстро. Ты будешь подыхать месяц, а то и два.

Целер побагровел, шагнул вперед, сжал кулаки. Гней вцепился Марку в локоть, но Марк даже не шелохнулся.

— Я могу убрать тремор за месяц, — сказал он все тем же ровным голосом. — Диета, отвары, режим. И скажу, как чистить печень, чтобы не болела. Взамен мул. Самый плохой, который у тебя есть. И повозка в придачу.

Целер стоял, тяжело дыша. Кулаки его медленно разжались.

— Самый плохой? — переспросил он хрипло.

— Тот, который все равно через месяц сдохнет.

Пауза повисла в воздухе, густая, как тот утренний туман на реке. Целер смотрел на свои руки. Пальцы дрожали заметно, явно. Он сжал их в кулаки, разжал. Дрожь не прошла.

— Приведи Рыжего! — рявкнул он вдруг в сторону, где возился раб-помощник.

Раб метнулся. Через минуту привел мула. Тот и правда был рыжий: грязно-рыжий, с темным ремнем вдоль хребта. Хромой на левую заднюю. Глаз левый гноился, затекший, красный, с бельмом на краю.

— Вот, — Целер ткнул пальцем. — Рыжий. Старый, хромой, слепой почти. Через месяц сдохнет, ты прав. И повозка старая, но крепкая. Оси новые, колеса я менял летом. Вылечишь глаз получишь за полцены. И научи, что с печенью делать. Идет?

Марк подошел к мулу. Тот всхрапнул, дернул ухом, но не лягнулся. Марк взял морду в ладони, осторожно оттянул веко. Гной, краснота, но роговица цела. Ячмень? Инородное тело? Или просто заноза, которая загноилась.

— Гней, — сказал он, не оборачиваясь, — в сумке уксус, вода, мед. Быстро.

Гней подал необходимое. Марк смочил тряпицу в уксусе с водой, промыл глаз тщательно, осторожно. Мул дергался, но стоял: то ли старый, то ли умный, то ли просто сил не было.

Потом Марк достал мед. Маленький горшочек, который они взяли с собой, потому что мед в дороге лекарство от всего.

— Смотри, — сказал он Гнею. — Если глаз гноится, но внутри нет раны, мед можно закладывать за веко. Мед тянет гной и не дает гнили расползаться. Только осторожно, не поцарапай.

Он заложил мед пальцем, быстро, умело. Мул моргнул, мотнул головой, но Марк уже убрал руку.

— Три дня так делай, — сказал он, вытирая пальцы о траву. — И мед, и промывание. Пройдет. А печень твоя: не пей месяц, не ешь свинину, только ячмень и овощи, и пей отвар полыни утром. Полынь горькая, но печень чистит.

Целер смотрел на него, разинув рот. Потом закрыл, сглотнул.

— Ты серьезно?

— Я никогда не шучу про лечение, — Марк выпрямился. — Если бы шутил, меня бы в лудусе уже закопали.

Целер помолчал. Потом хлопнул себя по ляжке — звонко, по-солдатски.

— Сто двадцать за все, — сказал он. — Мул и повозка. И чтобы я запомнил, что с печенью делать.

— Восемьдесят, — Марк покачал головой. — Мул старый, слепой, хромой. Ты сам сказал.

— Восемьдесят? Да за такие деньги я тебе осла могу дать, а не мула!

— Но осел у тебя есть? — Марк усмехнулся. — Нет. А мул этот все равно подохнет. А ты нет. Ты за восемьдесят денариев покупаешь себе год жизни, ветеран. Дешевле не бывает.

Целер засопел. Посмотрел на свои руки. Потом на небо. Потом снова на руки.

— Чтоб тебя... — пробормотал он. — Ладно. Восемьдесят. Но если сдохнет через неделю я тебя найду, либерт. Мне твой Сей не указ.

Марк достал кошель. Отсчитал восемьдесят денариев. Целер пересчитал, хмыкнул, сунул за пазуху.

— Ударим по рукам.

Они ударили. Ладонь у Целера была твердая, мозолистая, горячая.

— Запомнил? Ячмень, овощи, полынь утром, — сказал Марк на прощание. — И вина ни капли. Месяц. Если выдержишь, сам удивишься, как хорошо станет.

Целер кивнул. Проводил их взглядом, когда они отвязывали повозку и запрягали мула.

— Ты чего ему глаз медом мазал? — спросил Гней, когда они выезжали с рынка. — Он же нам мула не за так отдал, мы заплатили.

Марк усмехнулся, тронул вожжи.

— Затем, что мул, если он сдохнет через неделю, нам не нужен. А так поживет еще. И потом... — он помолчал. — Целер запомнит. Ветераны запоминают тех, кто им помог. Это дороже денег, Гней.

Гней подумал, кивнул. И больше не спрашивал.

Северные ворота Лондиниума охраняли двое: ленивых, замерзших, злых на свою службу. Один, молодой, с прыщавым лицом и копьем наперевес, остановил повозку, глянул на руки, на клеймо, которое Марк не прятал, потому что прятать было бесполезно.

— Документ, — буркнул он.

Марк достал вощеную табличку. Подпись Сея, печать, все как положено. Стражник читать умел плохо, но печать узнал.

— Проезжай, — махнул он и сплюнул под ноги.

Дорога уходила на север, серая лента между голых полей. Гней сидел сзади, укутанный в плащ по самые уши, и молчал. Марк правил Рыжим, который шел медленно, но упрямо, переставляя копыта с тяжелой, хозяйственной неторопливостью.

Зимний пейзаж. Грязь, перемешанная со снегом, замерзала колеями, и повозка подпрыгивала на каждой кочке. Лужи покрылись коркой льда, лед трескался под колесами с звоном. Ветер дул в спину, но все равно пробирал до костей. Марк пожалел, что не купил еще один плащ Гнею.

— Замерз? — спросил он, не оборачиваясь.

— Нет, — ответил Гней. И чихнул.

Марк только головой покачал. Упрямый. Весь в отца.

Дорога оживала. Их обгоняли обозы: тяжелые, груженые бочками с вином и амфорами с маслом, крытые холстиной, с погонщиками, которые орали на быков и щелкали бичами. Встречались пешие: кто с корзинами, кто с пустыми руками, кто вез на себе поклажу, согнувшись в три погибели. Одинокий всадник в богатом плаще проскакал мимо, даже не взглянув, за ним двое рабов бежали, хлюпая по грязи.

Гней молчал долго. Потом спросил, и голос его прозвучал глухо из-под плаща:

— Марк, а твой отец... он какой?

Марк не ответил сразу. Смотрел на серое небо, на низкие тучи, которые обещали снег к вечеру. Думал о Бренне. Сухой, жесткий, как старый ремень. Солдат до мозга костей. Для него главное порядок и выживание. Он не баловал. Никогда. Но он защищал по-своему. Так, как умел.

— Сухой, — сказал Марк наконец. — Жесткий. Он солдат, Гней. Для него главное порядок и выживание. Он меня не баловал. Но он меня... защищал. По-своему.

Гней молчал. Потом сказал тихо, почти шепотом:

— А мой отец... он меня только раз обнял. Когда мы из лагеря уходили. Я тогда не понял, что это насовсем.

Марк сжал вожжи. Перед глазами встало: Витор, умирающий, передает ему сына. «Найди. Защити». Тогда казалось просто поручение. Теперь это стало частью его самого.

— Он хотел, чтобы ты жил, — сказал Марк. — Поэтому и отправил с нами. Центурионы не обнимают просто так, Гней. Они обнимают, когда прощаются навсегда. Но ты жив. Значит, его обнял не зря.

Гней не ответил. Только уткнулся лбом в спину Марка, обхватил его руками за пояс, прижался крепко-крепко. Марк чувствовал, как мальчик дрожит, то ли от холода, то ли от слез, которые тот старался задавить.

Он положил свою руку поверх рук Гнея, на секунду сжал. И ничего не сказал.

Рыжий всхрапнул, мотнул головой, и повозка покатилась дальше, подпрыгивая на замерзших комьях грязи.

К полудню Марк решил, что пора дать отдых и мулу, и себе. Свернул с дороги в редкий лесок, не лес даже, а перелесок, березовый, голый, с черными стволами и серым небом поверху.

Рыжий встал, тяжело вздохнул и принялся обнюхивать пожухлую траву, выискивая, что бы пожевать. Марк спрыгнул, помог Гнею слезть.

— Собери хворост, — сказал он. — Сухие ветки, не мокрые. Потрогай, если сырые не бери.

Гней кивнул и ушел в лес, деловитый, серьезный. Марк смотрел ему вслед и думал о том, как быстро дети учатся выживать, когда нет другого выхода.

Он сам развел костер: быстро, умело, одной рукой, пока второй развязывал сумки. Когда Гней вернулся с охапкой хвороста, огонь уже весело трещал, и Марк доставал припасы.

— Садись.

Они сели на корточки у огня, протянули руки к теплу. Гней все еще дрожал, но уже не так сильно.

— Ешь, — Марк протянул ему кусок копченого мяса и сухарь.

Гней взял, откусил, и глаза его округлились.

— Вкусно! — сказал он с набитым ртом. — Почему так вкусно?

Марк усмехнулся, отломил себе кусок.

— Потому что своими руками. И потому что дым. Дым — это... — он запнулся, хотел ляпнуть про химию. — Дым делает мясо другим. Превращает кусок свиньи в еду, которую боги бы не постеснялись.

Гней жевал, довольно жмурясь, совсем как утром, когда вдыхал запах.

— А ты, — спросил он вдруг, — ты когда-нибудь хотел просто сдаться? Ну, когда все было плохо?

Марк долго молчал. Смотрел на огонь, на языки пламени, которые лизали сухие ветки, превращая их в угли. Думал о яме. О той семье, мертвой, с синей бусиной на шее у девочки. О том, как он стоял на коленях в грязи и не мог пошевелиться. О том, как Луцилл тащил его, бил по щекам, орал в лицо, пока тот не очнулся.

— Хотел, — сказал он наконец. — В яме, когда увидел ту семью... с синей бусиной. Думал: зачем все это? Зачем выживать, если мир такая помойка, что детей убивают просто так?

Гней перестал жевать. Смотрел на Марка, не мигая.

— Но потом Луцилл... он не дал. И я понял: сдаваться нельзя, потому что тогда те, кто рядом, тоже сдадутся. Ты, Луцилл... вы моя семья теперь. Понимаешь? Не по крови. По выбору.

Гней кивнул. Серьезно, по-взрослому.

— А Бренн? — спросил он. — Он тоже семья?

Марк снова посмотрел на огонь.

— Бренн это корни. Без корней дерево падает. Мы едем за корнями, Гней. А потом вернемся за Луциллом. Это наш долг.

— Я помню, — сказал Гней. И добавил, помолчав: — Я тоже не сдамся. Ты же не сдался.

Марк протянул руку, взъерошил ему волосы. Гней дернулся было, но потом замер и позволил. Редкий миг, когда он позволял себя гладить, как маленького.

— Ешь давай, — сказал Марк. — Нам еще долго ехать.

К вечеру небо стало еще ниже, тучи набрякли снегом, и ветер переменился, теперь дул в лицо, ледяной, злой. Рыжий шел все медленнее, хотя Марк его не подгонял.

Марк считал в уме. Сутки до Сильчестера, если ехать без остановок. Еще сутки, чтобы найти подход к управляющему, договориться, заплатить. Еще сутки если повезет, чтобы забрать Бренна и выехать обратно. Трое суток. Для здорового человека немного. Для умирающего от свинца целая вечность.

Свинцовая пыль она как бетон. Забивает легкие, и человек задыхается. Кашляет, харкает кровью, худеет, сохнет. И умирает.

«Если он еще жив это чудо», — думал Марк. — «Я должен успеть. Должен».

Он посмотрел на Гнея. Мальчик сидел, привалившись к его спине, и клевал носом. Руки обхватили пояс, но хватка ослабела — засыпал.

«Двое суток без нормального сна для ребенка. Нельзя. Надо ночевать в тепле».

Марк прищурился, вглядываясь вперед. Дорога тянулась серая, пустая. Но где-то там, за поворотом, должен быть мансион. Станция. Место, где можно переночевать, поесть горячего, обсохнуть.

— Но, Рыжий, — сказал он негромко. — Пошел.

Мул всхрапнул, мотнул головой, но прибавил шаг. Совсем чуть-чуть, но прибавил.

Через полчаса вдали показались огни. Стена, ворота, крыши. Мансион.

Гней вздрогнул, проснулся.

— Приехали? — спросил сонно.

— Почти, — Марк тронул вожжи.

Привратник оказался галлом. Это читалось в выговоре, когда он открыл калитку и спросил, сколько их. Галл с нашивкой на тунике, с вороватым взглядом, который сразу ощупал повозку, мула, одежду путников.

— Асс с человека за вход, — сказал он. — Мул еще асс.

Марк молча отсчитал три асса. Привратник спрятал их быстро, ловко, и махнул рукой: заезжайте.

Внутренний двор мансиона был вымощен камнем, кое-где провалившимся, в лужах, замерзших сверху. В углу горел очаг: большой, открытый, под навесом. Вокруг него сидели люди: двое торговцев в дорогих плащах, возница в кожаном фартуке, старик в военном плаще, с нашивками, но старом, вытертом.

Пахло дымом, похлебкой, лошадьми, кожей, людьми. Гней втянул носом воздух и зевнул.

Марк нашел место у стены, где было посуше, усадил Гнея на скамью.

— Сиди. Не уходи никуда. Я договорюсь.

Смотритель мансиона оказался толстым, лысым, с хитрыми глазами и руками, унизанными дешевыми перстнями. Либерт, это сразу видно, по манере держаться, по заискиванию перед богатыми и пренебрежению к бедным.

— За три сестерция с носа ужин и место в общем зале у очага, — сказал он, оглядев Марка. — Отдельная комната десять сестерциев.

— Общее, — сказал Марк. И отсчитал шесть сестерциев.

Ужин был скудным, но горячим: чечевичная похлебка с кусочками сала, черствый хлеб, разбавленное вино в глиняной кружке. Гней ел жадно, обжигался, дул на ложку. Марк заставлял его жевать медленнее, но мальчишку было не унять.

Старик в военном плаще сидел у очага отдельно, грел руки над огнем и кашлял. Кашель был тяжелый, грудной, с хрипами. Марк прислушался, но ничего не сказал. Не его дело.

Когда Гней насытился и глаза его стали слипаться, Марк поднялся, взял кружку с вином и подошел к старику.

— Можно?

Старик поднял голову. Лицо изрезано морщинами, на шее серебряная гривна, военная награда. Пальцы скрючены, узловаты — подагра.

— Садись, — сказал он хрипло. — Вино есть?

Марк протянул кружку. Старик взял, отпил, поморщился.

— Куда едешь? — спросил он, возвращая кружку.

— На север, в Каллева.

Старик оживился. Глаза его, выцветшие, но цепкие, блеснули.

— Рудники? Я там три года надзирателем был, после восстания. Пока руки не отказали. — он поднял скрюченные пальцы. — Подагра проклятая. Теперь вот греюсь у чужих огней.

Марк помолчал, потом спросил:

— Ты случаем атребатов там не встречал? Имени Бренн?

Старик прищурился, наморщил лоб. Вспоминал.

— Бренн? — переспросил он. — Был такой. Упрямый. Начальник хотел его в надзиратели взять — грамотный, по-латыни шпарит. А он отказался. «Я с ними», говорит. Дурак. Внизу, в штольнях, свинцовая пыль — она любого упрямого сломает. Месяца через три кашлять начал. А потом его в «смертники» перевели.

Марк сжал край скамьи. Костяшки побелели.

— Давно?

— Да уж с месяц, поди. — Старик почесал щетинистый подбородок. — Я уходил он еще жив был. Худой, как скелет, но живучий. Атребаты вообще живучие.

Марк выдохнул. Сам не заметил, как задержал дыхание.

— Управляющий там кто?

— Гай Юлий Приск. Ветеран, как и я, только из XIV легиона. — старик скривился, плюнул в огонь. — Мужик жесткий, но не зверь. У него семья, дети больные. Деньги любит, но и на жалость можно надавить, если подойти с умом. Только цену задерут — увидят, что ты очень хочешь, и задерут. Это они умеют.

Марк запоминал каждое слово. Приск. XIV легион. Дети больные. Деньги. Жалость.

— Спасибо, — сказал он и достал два денария. — На вино.

Старик взял, хмыкнул, спрятал за пазуху.

— Удачи, парень. Бренн твой... если еще жив, значит, правда живучий. Только ты не тяни.

Марк вернулся к Гнею. Мальчик уже спал, свернувшись калачиком на скамье, укрывшись плащом. Лицо во сне разгладилось, стало совсем детским. Губы шевелились, бормотал что-то, может, отца звал.

Марк сел рядом, прислонился спиной к стене. Спать не хотелось. Перед глазами стояло: старик с торком, скрюченные пальцы, слова «месяц в смертниках».

— Месяц, — прошептал он одними губами. — Если он еще жив это чудо.

Огонь в очаге догорал. Люди вокруг спали, кто на скамьях, кто прямо на полу, подстелив плащи. Только сторож у ворот перекликался с кем-то, глухо, неразборчиво.

Марк смотрел на угли, пока глаза не начали слипаться сами. Потом прикрыл их. Всего на минуту.

Рассвет пришел серый, холодный, злой. Марк разбудил Гнея, тот открыл глаза сразу, без капризов, привык уже.

Завтракали остатками похлебки, которую смотритель не убрал со стола, и черствым хлебом. Гней жевал молча, только поглядывал на Марка вопросительно.

— Сегодня будем на месте, — сказал Марк. — К вечеру, если повезет.

Гней кивнул.

Рыжий за ночь отдохнул, съел овес, который Марк купил за отдельную плату, и шел бодрее, чем вчера. Дорога поднялась на холмы, деревья поредели, потом исчезли совсем. Вокруг тянулись пустоши, покрытые какой-то серой, пожухлой растительностью, похожей на мох, но жесткой, колючей.

И запах.

Сначала слабый, едва уловимый, как память о чем-то. Потом все сильнее, тяжелее, кислый, серный, въедливый. Гней сморщил нос.

— Чем так воняет? — спросил он.

— Рудники, — Марк смотрел вперед, на холмы, из-за которых поднимался дым. — Это сера.

Дорога пошла под уклон, и впереди показалась колонна. Человек тридцать, растянувшихся цепочкой. Полуголые, в одних набедренных повязках, хотя мороз щипал кожу. Ноги путались в цепях, лязг цепей было слышно за полмили. Надсмотрщики верхами, с бичами наготове.

Марк придержал Рыжего. Пропустил колонну.

Рабы проходили мимо. Они смотрели на повозку, на мула, на укутанного в плащ Гнея. Смотрели с чем-то, что Марк узнал сразу и навсегда. Не ненависть. Зависть. Чистая, прозрачная, абсолютная зависть к тем, кто сидит, а не идет, кто укутан, а не гол, кто едет, а не бредет по грязи босыми ногами.

Один из рабов, молодой еще, с клеймом на лбу, сплюнул в их сторону. Плевок упал в пыль, не долетев.

Гней вцепился в локоть Марка так, что ногти оставили синяки даже через тунику и плащ. Марк молчал. Только Рыжий всхрапнул и ускорил шаг сам, без понукания.

Колонна осталась позади. Но запах серы и лязг цепей остались в воздухе, въелись в ноздри, в память, в кожу.

К вечеру Марк подъехал к Сильчестеру.

Это был не город. Это было другое. Город это дома, улицы, люди, жизнь. Здесь было предприятие. Горы серой породы, похожие на могильные курганы, вырастали из земли. Дым из множества труб поднимался к небу, смешивался с тучами, делал небо желтым, больным, чужим. Деревянные постройки, загоны, бараки тянулись вдоль дороги, без порядка, без красоты, только польза, только работа, только смерть.

Высокий частокол окружал административную зону. Ворота массивные, дубовые, окованные железом. Рядом будка стражи.

Марк остановил повозку.

Гней все еще сжимал его локоть. Молчал. Только смотрел.

Тишина висела над рудниками тяжелая, как тот самый дым. И в этой тишине слышался лязг цепей — далеко, но отчетливо. И кашель. Много кашля. Со всех сторон, из каждого барака, из-за каждого забора кашель, хриплый, надрывный, безнадежный.

Марк слез с повозки. Подошел к воротам. Постучал.

Из будки вышел стражник: ленивый, сытый, с копьем наперевес. Оглядел Марка, повозку, Гнея.

— Чего надо?

— Мне нужен управляющий, — сказал Марк. — Гай Юлий Приск. По делу о выкупе раба.

Стражник помолчал, переваривая. Потом кивнул.

— Жди.

Он открыл калитку. Марк обернулся к Гнею.

— Сиди здесь. Никуда не уходи. Я скоро.

Гней смотрел на него, и в глазах его был страх. Не за себя. За Марка.

— Ты вернешься? — спросил он тихо.

Марк положил руку ему на плечо, сжал.

— Конечно, не переживай.

Он шагнул в калитку. Она захлопнулась за ним с глухим стуком.

Гней остался один. В сгущающихся сумерках, под желтым небом, под аккомпанемент кашля и лязга цепей. Сидел на повозке, сжимая в кармане амулет-волка, и ждал.