Лекция

Коротко о себе.

С самого раннего детства был вовлечен с текстовую магию. Где-то в возрасте четырех лет был пойман за чтением крупных букв в заголовках актуальной в ту пору газеты «Правда», отжатой у взрослых под предлогом «посмотреть картинки» (там, для тех кто не застал, в ту пору периодически печатались сатирические карикатуры, на которых гротескные буржуины развязывают войны и грабят приличных людей — в общем, все то же, что и сейчас). Внезапно возможность распутать крякозябры в содержательные, пусть даже и непонятные слова — что такое ребенку все эти Ливаны, мировые агрессии и производственные успехи — оказалась более занимательной, чем изображение однотипных мужиков в полосатых штанах и цилиндрах. Так что к поступлению в школу я уже обнаглел достаточно, чтобы не только читать буквы помельче, но и начать понимать, что вот это вот читаемое вполне может быть невероятно унылой тратой времени. Однако, по счастью, кроме газет в Советском Союзе были еще и библиотеки, так что вместо отказа от чтения в принципе я успел удачно переключиться на книги, которые все-таки больше подходили начинающему и по контенту, и по стилю, и по возрасту. Хотя и тут не без эксцессов — где-то лет в восемь я нашел на полке в детской библиотеке «Легенду об Уленшпигеле»... Дивное сочетание двойного идиотизма — того, кто издал эту книгу в яркой утрированно детской обложке и того, кто ее легкомысленно сунул на нижнюю полку, могли бы хоть наверх запулить. После сцены, где мерзкий дофин сжигает заживо ручную обезьянку (всегда смотрю с тяжкой завистью на тех, кто полагает безобидного лапочку Джоффри Баратеона иконой барчука-уебка) бросил читать что бы то ни было аж на месяц, трясся, когда ко мне слишком близко подносили книгу, фильм с великим Евгением Леоновым так и не собрался посмотреть, хотя умом-то понимал, что таких сцен там не будет. Отсюда уже много лет спустя сделал два важных вывода: 1) когда есть перо, уже не нужно ножа и 2) случайно ухваченный фрагмент текста случайно выбранной книги может оказать не только сиеминутное воздействие, но и послужить фундаментом для дальнейшего развития личности. И уж совсем недавно я вдруг обнаружил, что и сам пошел по пути именно той травмирующей книги, собирая в один веник прутья как жести и сурового реализма, так и перемежающих их иронии и расслабляющего легкомыслия. Когда шок слегка поутих и я вернулся к чтению (это были начальные классы, в которых не преподается еще литература с ее обязательным набором официально утвержденного материала, способным хоть кому отдавить рудименты интереса к теме, так что приходилось продолжать ходить в библиотеку), я ощущал себя буквально ветераном с ПТСР (термин, естественно, узнал много позже, но синдромы один в один) и, как бы это сказать, уже не гостем в этом пугающем мире историй, но прошедшим первую болезненную инициацию полноправным участником. Я серьезно начал задумываться о том, что вот эта книга не производит сильного впечатления, а я бы, наверное, мог это поправить, если бы мне дали... Не зная, естественно, точно — как именно, и вообще представляя себе процесс создания книг как некую магию, где завернутый в черный плащ автор дирижирует перьевыми ручками над парующими каулдронами... ну, скорее всего, я бы мог ему сказать, что он вот тут что-то упускает, и он бы одной из ручек накрутил добавочную спираль, дабы добавить в текст градуса. Детства полные штаны и все такое, но опять же отсюда последовал немаловажный вывод: автор не абсолют, его квалификация сильно зависит от квалификации читателя. Если ты уже читал похожее — это полбеды, а вот если читал такое же и ЛУЧШЕ, зацепившее сильнее, оставившее настолько глубокое впечатление, что сразу всплывает желание сбегать к автору нынешнего слабенького и потыкать его носом в то, как надо — тут уже конкретно пора сушить весла. И дополнительно к тому: люди, не имеющие собственной базы начитанности для обретения личного мнения, будут пользоваться мнением общественным и считать гениальным то, на что укажут лидеры оного общественного мнения — старшие товарищи. В большинстве случаев с ними дешевле соглашаться, потому что иначе будешь подвергнут остракизму, причем независимо от того, сумеешь ли отстоять свое мнение и победить в дискуссии — никто не любит не только отщепенцев, но и умников. «Летящая стая жестока, погибнет покинувший клин. Останется в небе один. Толпа ненавидит пророка. Толпа признает вожака, которому дан от истока инстинкт, а не око пророка, искателя и чудака». Соглашаться, однако, противно, так что я выработал привычку, когда все вокруг скандируют какую-то вброшенную и раскрученную мысль, просто молчать. Думаю, где-то там впервые пробились истоки моей здорово возмужавшей за годы социофобии и решительного нежелания выдавливаться, как сейчас модно, в публичную плоскость.

Постепенно, с появлением в учебной программе литературы, я осознал, что писатели-то, изучать биографию которых приходилось в качестве, так сказать, прелюдии к их творчеству — вполне себе живые люди, не какие-то там особливые дриады, которых покусал радиоактивный паук. Правда, возникали справедливые по тем временам технические вопросы — как, сука, как ваще эту книгу делать, ну, буквы я знаю, ну, слова могу сложить, вот сочинения пишу на отличненько, а вот как они все такие ровные выходят, а как переплет делать, а как столько-то экземпляров, чтобы в оба книжных магазина и еще в библиотеку хватило? Оказалось, что сам всего, конечно, не сделаешь, это целая индустрия, причем как в нее входить, никто из знакомых взрослых, включая даже учительницу литературы, толком сказать не мог. И нет бы ответить «ну, не знаю» - но вы ведь знаете этих чертовых взрослых, они делали сложные лица и со значением заявляли, что мне это просто рано пока знать. Так у меня потихоньку сложилась (чисто в голове, и слава богу) первая моя приключенчески-фантастическая история о вскрытии зловещего заговора взрослых пидорасов насчет того, чтобы не пускать на книжный рынок (слово «рынок» уже отрезвляет, правда же? Тогда у меня был «мир книг») талантливых детей, умеющих написать почти без ошибок две фразы. Простите меня, взрослые пидорасы, возможно, это я сглазил ваш благородный заговор, и теперь мы имеем что имеем. Обошлось, правда, без прыгания по крышам автобусов и схваток на мечах, но, может быть, меня просто не пригласили на эту часть. Так я, кстати, впервые обогнал время, поскольку спустя примерно лет двадцать-двадцать пять от того момента повсюду начали отчаянно привечать и чуть ли не требовать подростковую литературу, после того, как Гарри-вирус отбушевал там у них и передался нам в виде запоздалого, зато с 90% поражаемостью штамма. Да, а по поводу «как книги-то делать» мне кто-то дал умный совет — пиши в тетрадках от руки, когда станешь знаменитым, найдется кому перепечатать. Забегая вперед — тетрадок я измарал за годы, пока не дозрел до первого компьютера, где-то полтора кубометра — целую тумбочку и еще коробку от телевизора. И нет, их больше нет, будучи мрачным дундуком, не испытывающим сентиментальности в адрес ошибок юности, я их без сожаления бросил при последнем переезде. Возможно, кто-то их найдет где-нибудь на свалке. Перед ним хочется извиниться. Что поделать, я искал свой путь, прощупывая наугад доступные источники — книги (а кто помнит восьмидесятые, тот понимает, что выбор книг тогда был ограничен буквально со всех сторон) и телевизор, где отчаянно пропагандировался образ милиционера здорового человека в исполнении Жарикова и прочие социалистические ценности. К ним так и хотелось добавить толику фантазии (но по причине отсутствия жизненного опыта — никогда и никакой матчасти). Так что в тех тетрадках можно было повидать подмосковных басмачей и фашистов, причем я не очень понимал, насколько давно и далеко были и те и другие, и легкомысленно полагал, что мог же отряд-другой в лесу заблудиться до наших дней; кругосветные путешествия на машине-амфибии от перестрелки с «какими-то бандитами» (этот трейдмарк я использовал ооочень долго, справедливо полагая, что если их все равно сейчас наши победят, то кому там интересно, кто они и что они) до потасовки с ними же; пещеру, выходящую в мир со сплошными викингами, говорящими по-русски и только и ждущими какого-нибудь малолетнего избранного, чтобы под его знамена пристроиться; вроде даже в космос кто-то летал, какие-то фрагменты воспоминаний сохранены, но тут не уверен, даже для десятилетнего было бы зашкваром описывать отбивание клюшкой метеоритов. В общем, к тренировкам на кошках я приступил со всем усердием. Когда однажды мамины гости меня спросили, кем я хочу быть, когда вырасту, я уверенно ответил — писателем. Мама потом заявила, что я ее опозорил, надо было сказать «космонавтом», «военным», «капитаном атомного ледокола», ну норм же — стоять на атомном ледоколе, белая фуражка, трубка в зубах, штурвал крутить (нет, мама никогда не была причастна к литературе, ее привязанность к статичным образам не позволяла ей развивать многоактные драматургические структуры). А писатель, продолжила она уверенно, это не настоящая работа, это только очень отдельные люди могут себе позволить... и там была еще очень долгая лекция в стиле «ничего об этом не знаю, но абсолютно уверена». И поскольку, как все книжные дети, не знавшие битв, перед родительским авторитетом я был полностью беззащитен, то сделал то единственное, что умел лучше, чем фантазировать — заткнулся и ушел под воду в нейтральной воде, ничем не выдавая своих устремлений.

Дальнейший рывок к позиции автора я сделал по другому, устному флангу. В школе пацаны, собравшись, обсуждали всякое, и поскольку тогда, в восьмидесятых, у некоторых появлялись уже видеомагнитофоны, а другие ходили в гости к тем, у кого они появились, пиком моды стало обсуждать виденные заграничные фильмы. Мне в такие обсуждения внести было буквально нечего, поскольку насмотренность моя ограничивалась фрагментами из «Звездных Войн» в передаче «Зебра». Так что я начал, как несложно догадаться, врать, как сейчас модно острить - «чтобы не выпадать из информационного поля». Пересказывал якобы виденные фильмы, порой, наблюдая за реакцией слушателей — под нее подстраиваясь. Для достоверности (общение с живой аудиторией дает то, чего никогда не получишь, пока пишешь в стол — обратную связь, и достоверность внезапно вылетела из тумана тяжелой гирей, повисшей на ноге фантазии) пришлось сочинять множество мелких подробностей, а потом держать их в голове. И вот тут я, пожалуй, впервые осознал, что сочинительство — это не только и не столько вдохновенное порхание от сцены к сцене, но и достаточно серьезная рутинная работа по связыванию этих сцен. Причем, вопреки ожиданию, это осознание меня не напугало и не обескуражило, а наоборот, скорее вдохновило. Хотя бы потому, что еще больше заземлило представление о писательстве. Ну и потому, что именно подобная скрупулезная работа по сбору материала и утрамбовке его в намеченные контуры истории мне всегда нравилась. Ты не просто орешь или пишешь на заборе, ты сам для себя что-то интересное (пусть не всем) проясняешь и делишься этим в увлекательной форме с другими. Говорят, что многие люди любят заниматься деятельностью, результат которой виден сразу — колоть дрова, мыть посуду. Лично меня это увлечение обошло, мне всегда было любопытно именно закопать бомбу какой-нибудь отсылки и сидеть в засаде, дожидаясь, когда на ней кто-нибудь подорвется и завопит: «бля, я понял!!!». К сожалению, долгое время я этого практически не дожидался. Зато уж потом, когда появился интернет, начал наверстывать.

К концу восьмидесятых-началу девяностых железный занавес наконец отжался достаточно, чтобы доступ к потустороннему открылся для всех, а не только для имеющих особые таланты, так что существенно расширилась моя база для чтения (спасибо книжному развалу в Олимпийском). Помимо книжек про Конана, Фродо и Муад-Диба, там можно было и Стругацких отыскать, причем зачастую книги, изданные задолго до, но которые никогда не получалось найти в магазинах. Это из хорошего, а из полезного — я вдруг сделал вывод, что авторы не просто не какие-то там, как бы ни считала моя мама, выращенные по спецпрограмме андроиды с умами на два уровня глубже среднечитательских, а зачастую вполне себе земного образца халтурщики. Часть ответственности, безусловно, лежит на переводчиках, но я быстро научился отличать Конана Говарда от Конана же Спрэг де Кампа просто по нескольким произвольно выхваченным из текста фразам, и таким образом для меня скоро стал важен не цикл (циклы, особенно межавторские — а это судьба любого цикла, выкупленного на западный манер издательством — имеют тенденцию быть вопиюще неровными), а автор: именно имя производителя, а вовсе не маркировка продукта, лучше всего информирует, чего ждать от новой книги. Безусловно, бывают исключения, как весьма персональные (я стал большим поклонником «Гаррета» Глена Кука, но затрудняюсь сказать то же про его «Черный отряд», а «Империю ужаса» пытался начать читать несколько раз, но так и не продвинулся дальше десятка первых страниц первого тома), так и технические (когда Роберт Асприн слился из серии «Миф», бросив его на какую-то левую тетку, читать стало невозможно). Впрочем, недавно я взялся перечитать эти книжечки (МИФ), оказавшиеся вопреки воспоминаниям удивительно маленькими, и с огорчением обнаружил, что они и с самого первого тома были так себе, жиденькими. Однако это не помешало им буквально взорвать детский разум, поскольку сам факт вплетения не просто пары натужных шуток, но откровенного сарказма и авторской самоиронии в текст словно свалил стену и явил новое непаханое поле возможностей. Полагаю этот очередной урок краеугольным камнем моей последующей писательской истории, поскольку я словно впервые в жизни примерил ботинки, мне пришедшиеся идеально по ноге. Я к тому времени уже сформировался как типец мрачноватый и отчужденный, попыток блистать остроумием в реальной жизни делать и не пытался, а вот через текст — сразу показалось, что мое. Тетрадок в тумбочке стало прибавляться все активнее, басмачи сыграли отступление, вместо них начали появляться действительно серьезные и продуманные персонажи с глубокой предысторией. Два придурковатых космических спецназовца, прибывших на землю ловить беглеца и не могущие шагу ступить, чтобы кто-нибудь, из них или из окружающих, не получил по яйцам (а чего, это потешно). Великий и ужасный колдун/джедай Роберт Гросэнтштеллер (учил в школе немецкий. По-нашему Боб Большой Изъеб) — это от него Редфилду досталась в наследство манера жрать сигары, и кстати, на моей памяти он стал первым убернагибатором на дороге, вымощенной желтыми роялями. В свою защиту скажу, что мне было четырнадцать, а к своим пятнадцати за Боба я уже стыдился. Захватывающая история, можно сказать, любви между встретившимися на совместной секретной операции подполковником ГРУ и американской (без подробностей, напоминаю, 90 год, интернета нет, все знают, что есть Америка, а вот че там как — да блин, откуда же) майоршей Шейлой, роскошной блондинкой, само собой. Очень перспективная была история, к сожалению, быстро зависла, потому что я, хоть и пытался целенаправленно смотреть мелодрамы, но так и не понял, че им там в порядке любви делать-то надо, чтоб сюжет двинуть. Фальстарт, короче, приключился. Идею дарю, если что, там пески, самумы, бури опять же песчаные (но иногда летают на вертолете на буровую вышку в море, там тоже бури, но водные, для разнообразия), и таящееся за завесой зло и вероломные шейлины (ну не могут же быть наши, что вы) начальники, которые со злом мечтают поручкаться. Спрашивайте, как говорится, в аптеках города.

Ну вот, на этом, наверное, хватит древнейшей истории и перейдем к практике. Первую версию «Генерала Панка» я накорябал в десятом классе, а существенно позже, уже в возрасте слегка за 20, приобретя свой первый компьютер (АМД К6, интел не потянул по деньгам), его оцифровал — по стандартам того времени, не имея ни сканера, ни тем более проги, способной мой почерк с тетрадки распознать (таких, наверное, и сейчас еще не делают), тупо перепечатывал, а поскольку при этом приходилось оценивать — кое-что и правил. Так что, когда спрашивают, во сколько лет я его написал — ответить затрудняюсь. Он, однако, не очень далеко ушел от базовой версии — я правил в основном стилистику, речевые обороты, заодно восстанавливал в памяти правила синтаксиса, которые в 16 по причине близких экзаменов знал так, что от зубов отскакивало, а во взрослой жизни как-то начал забывать за ненадобностью. Зачем это сделал, в смысле набрал в ворде? Сам не знаю, мыслей о выходе в печать у меня не было, в голове странным образом соседствовали мысли, которым вроде бы и тесно должно было быть: наблюдение, что какую только пургу не издают, и обрекающее материнское «это не для таких, как ты, не настоящая работа, баловство, ля-ля, фуражка-трубка-ледокол» (вообще-то к тому времени она сменила фокус на более своевременное «галстук-портфель-банк», и пошел я учиться на банкира). Разослал по приколу всем знакомым, у кого на тот момент уже был прогрессивный способ общения — емейл. Всем понравилось, из чего, однако, я не сделал никаких выводов. А потом мне вдруг пришло письмо из издательства «Альфа-книга», что, мол, принято в работу, приезжай договор подписать. Как оказалось, кое-кто из знакомых, не желая бодаться с моей, excuse moi, пассивностью (тут бы сказать, что «в хорошем смысле», но в обсуждаемом контексте это как раз совсем не так), просто отправил туда файл от моего имени. Вот... не было бы счастья, да ехал грека через реку. Там было много всего разного, включая работу с редакторами, которые хорошо знали правила издательства, но, как мне показалось, не очень-то заинтересованные в сохранении самобытности произведения, все это я как-то пережил, не вполне еще понимая, что вообще происходит и какого вдруг моя беззаботная писанина сменилась ответственным делом. А потом, когда книга уже готовилась к выходу и я, почесав репу, это принял за отбой воздушной тревоги, мне позвонил главред и спросил: ну это, а когда продолжение-то? Тут стало ясно, что беспокойство только начинается...

Отдельно считаю нужным рассказать, как я хлопнул приоткрывшейся передо мной после первого успеха дверью. Мне написал некий джентльмен (более уместно слово «мажор», но если он до сих пор на коне, то теперь-то наверняка посолиднел и оджентльменился), пригласил пообщаться, намекнув на деловое предложение. Он назвался представителем некой дамы, имя которой согласно устной договоренности я придержу, и предложил поработать на нее литературным негром, поскольку язык мой он (не она — она, я так понимаю, лично не читает то ли вообще ничего, то ли такую ерунду) находит исключительно ярким и профпригодным, а ей в рамках развития личного бренда как раз пора сделать заступ и в книжную среду. На логичный вопрос, а мне-то это зачем, он терпеливо объяснил, что вся эта мышиная возня со стартапами-ноунеймами издательствам скоро надоест, работать на продвижение авторов ни одно не умеет сейчас и учиться не собирается, не барское это дело, и в конечном итоге все мы, языкастые, но не имеющие под собой мощного локомотива сторонней поддержки, окажемся на свалке истории; а вот солидные люди, как его патронесса, будут на плаву всегда, ей заранее обеспечены миллионные тиражи, широкая реклама и восторженные отзывы столь же солидных людей, которые обеспечат ей успех, даже если писать посадят обезьяну. Просто из соображений глубокой порядочности и ответственности перед уважаемыми партнерами будет лучше, если обезьяна будет уже заранее обученная и способная дать повод хвалить свой труд, а идейным противникам перепадет меньше поводов подкопаться. Что сказать, я был молод, внезапно преисполнен самоуверенности, «я возьму сам» и вот это вот все, так что со всем уважением отказался... и вот где мы теперь, да.

«Отстойник» тоже основан на набросках из той же эпохи раннего палеолита, с той существенной разницей, что он на момент изъятия из тумбочки не был написан даже на треть. Более того, изначально задумка была (под влиянием великого фильма «Двенадцать разгневанных мужчин») всю историю от начала до конца рассказать, не выходя с мейсоновой кухни. Хранитель Эл не ожидал оказаться иномировой обезьяной, вместо этого он предполагался как посвященный в великие таинства сотрудник чего-то там, уже не помню точно чего. Помню, что забраковал Ватикан по причинам, которые в памяти не задержались. Вроде были там в плане какие-то книги зла (ну, еще со времен истории про майора Шейлу мне нравилось имперсонировать зло как пугающую херню, которая ползает в потемках и мечтает покусать всех за задницы), а может, это как-то наложилась прочитанная в ту пору «Застава» (нет, задолго до Лукьяненко был одноименный роман Фрэнсиса Вилсона, где все дело происходит в Трансильвании во время ВОВ, довольно оригинальный пересмотр вампирской классики, весьма рекомендую). С учетом тенденций 2011 года в литературе кухонный расклад показался мне недостаточно бодрым и синематичным, так что, пока набивал первую часть и снова напитывался духом как старых идей, так и новых веяний, я открыл для себя свою собственную манеру письма — я смотрю в голове, что там у них, героев, происходит, и это записываю. Поначалу меня это весьма смущало и подавляло, ибо почему-то я решил, что настоящий автор должен работать не так, а сперва составить план, и потом по этому плану грузить вагоны текста, а то вдруг они тебя сейчас заведут в какой-нибудь безвылазный тупик и скажут — а все, а дальше сам давай, лошара. С годами, уже чисто на практике, понял, что такого быть не может — надо просто решиться на прыжок веры. Даже если вдруг эти оболтусы забредут в пасть к гаракху и он их сожрет, то какого черта? Ну, кончится их история, вон Джордж Мартин себе имя сделал как раз на том, что своих гаракхов кормит без устали героями, и ничего — ни мир, ни интерес читателей, ни собственная фантазия от этого отнюдь не кончатся. Ведь, в конце концов, что такое любая беллетристика? Это от конца до конца фантазия автора, рассказанная им аудитории. Писать книги по алгоритмам когда-нибудь (тогда, казалось, лет через сто) будет искусственный интеллект, которому свободное течение мысли в соответствии с личным эстетическим вкусом чуждо. Живому автору непозволительны, да и то условно, только две вещи: иметь вялую фантазию и/или плохой язык, то есть некачественные инструменты, а в каком стиле их применять — это не более чем личный выбор.

История «Клюнутого» на удивление проста. Есть такой писательский лайфхак: книга будет читаться так же, как пишется. У него и обоснование есть: автор сам оценивает по своим меркам, как у него получилось, стало быть, ядро целевой аудитории автора — это люди, которые на него плюс-минус похожи, с соответствующей конфигурацией восприятия, так что нет ничего удивительного, если книга, которая в процессе написания вызывает у самого автора широкую благодушную ухмылку, и читателям оного автора заходит именно так. Что-то хорошее в моей жизни тогда происходило, не помню уже что, писать было легко, приятно и ненапряжно, и в итоге получилось, что получилось. Тот же аргумент можно использовать, чтобы объяснить, почему я до сих пор не собрался этот цикл продолжить: вернуть то «состоянье духа, как пенни выменял бы я на шиллинг», ныне у меня не получается, а запарывать вдохновенный поток сознания ремесленными ухватками видится мне нечестным по отношению к ожиданиям читателя. В конце концов, полным-полно еще историй, в которых горьковато-мрачная ирония, свойственная мне сейчас, будет смотреться куда органичнее.

Потом я сделал существенный перерыв по ряду глубоко личных причин, и когда в 2018 попытался вернуться в строй с «Точкой возврата» (считаю ее на сегодняшний день лучшей своей книгой, сочетающей достаточно высокий уровень профессиональной подготовки докладчика с продуманной структурой и довольно долгим вылизыванием текста и по фрагментам, и в качестве цельной конструкции), то сбылось предсказание ранее упомянутого мажора — издательство объявило, что это не то, с чем они нынче готовы работать. Так моя карьера как издающегося автора завершилась, но по счастью как раз к этому времени открылась широкая дорога в самиздат с возможностью не просто подрочить на количество прочтений и обусловленное этим величие, но и обеспечить себе какой-никакой кусок хлеба. Однако поначалу меня угораздило сделать выбор в пользу платформы Ридеро, которая, хоть и предоставляла возможность сделать все самому, но со всей очевидностью рассматривает себя не как виртуальное издательство, доходы которого складываются из доения читателя, а как сервис-аттракцион для обеспеченных людей, желающих обеспечить себе еще и след, хоть бы и виртуальный, в истории. Никаких их услуг я не заказывал, а стало быть и они на мой счет ничуть не парились, и в итоге на сегодняшний день мой доход в их системе составляет примерно 8000 рублей, что не покрыло бы расходов даже на минимальный пакет предлагаемых ими услуг. Немудрено, что эта картина отбила у меня всякую охоту долбиться в неподатливую якобы дверь, на поверку оказавшейся нарисованной на сплошной железобетонной стене, и еще на какое-то время я сосредоточился на другой деятельности, где как раз пригодились навыки грамотного строения фраз и влияния на неокрепшие души собеседников.

А потом прикрылась и эта кормушка, и опа, не осталось других вариантов, кроме как браться за ум и терпеливо кропать нетленку уже на более перспективной и обустроенной платформе АТ. За метаниями моими в поисках формы, которая будет оптимальным компромиссом между планкой, которую я для себя установил, и суровыми требованиями нынешней реальности можно следить в реальном времени. Разрешается иронизировать, если готовы к ответным выпадам. Сам жду, когда смогу позволить себе, не отвлекаясь на выживание, писать и играться с компоновкой лонгридов по нескольку месяцев. Идей еще много, но над ресурсной базой надо серьезно работать, поскольку расход энергии критично превышает темпы ее регенерации. Понятно, что проблема не с расходом, а именно с восстановлением, но как это поправить непосредственно сейчас — пока непонятно.

О тенденциях в нынешней литературе (сразу оговариваюсь — все жирнючее ИМХО, на случай, если кому-то интересно).

Литература, говорят, умерла. Впервые я это услышал еще лет пятнадцать назад и скептически ухмыльнулся — работать, мол, надо, а не трагические заявления делать. Но вот сейчас все чаще возвращаюсь к этой мысли и начинаю задумываться.

Что из себя представляла литература в ту пору, когда она, несомненно, была еще жива? Люди, владеющие как техническими навыками, так и жизненным опытом, которым было не стыдно поделиться, излагали свои тщательно обработанные мысли на бумаге; другие люди, тоже в своей сфере молодцы, их книги издавали, а третьи люди, про это прослышав, бежали в книжный магазин, чтобы приобрести, прочитать, проникнуться и, возможно, подумать. И вот этот последний этап, про подумать, по моим наблюдениям начал отмирать первый (по другим сведениям, падение началось с неспособности издательств полноценно взяться за гуж по продвижению того, что не продвигает себя само в силу откровенного популизма). Нашлись у загибающейся от полиорганной недостаточности старинушки Литературы два отпрыска, каждый из которых сам по себе не выглядит достойным преемником дела: Культиратура и Сетература.

Свой полуподход с отскоком к культиратуре я уже описывал выше. Суть ее в том, что в центре события не книга, а культ личности ее (якобы) автора. Да, формально это книга, но она не выполняет функции книги — быть источником знаний и информации, в том числе потому, что ее главный потребитель — это НЕ читатель, это поклонник автора, который с равным восторгом купит любой мерч с логотипом фаворита — книгу, футболку, препарат для похудения... или уж пылающий ненавистник автора, который все равно книгу купит, чтобы использовать как аргумент для подкрепления своей позиции. И раз уж в книге написаны слова, то упаси боже их пытаться воспринимать иначе как вечное сияние незатмеваемого разума и истину в последней инстанции (или, наоборот, бездумный высер никчемного бездаря/криптохохла/врага общества, держите вора). Культиратура редко проявляется в форме художественных произведений — в том числе, полагаю, потому, что наличие сюжета суть посягательство на единонаправленный вектор восхищения автором. Есть редкие исключения в виде авторов-беллетристов, которые сделали себе имя еще в ту пору, когда родительская отрасль еще трепыхалась и подавала признаки жизни. Тем не менее все печатные станки в стране работают именно на культиратуру, поскольку она сама создает на себя спрос, а значит кормит всех вовлеченных.

Сетература как раз вобрала в себя всех тех, кого культиратура оставила за бортом (и кто не пошел сразу камнем на дно). Если вы пишете и видите свое будущее в этой области, то вас безо всяких цензов примут в эту семью. Но здесь как раз и порылась собака: отсутствие цензов самым естественным путем понизило планку вхождения, а необходимость самому обеспечивать себе приток читателей выполнила двойную ослабляющую роль: во-первых, поставила в более выгодное положение не тех, кто лучше пишет, а тех, кто лучше гонит трафик, и во-вторых — в погоне за увеличением целевой аудитории (а значит, и кормовой базы) сетераторы зачастую позволяют себе прогнуться под запросы и не задавать тренды, а удовлетворять потребности, зачастую низменные. Отсюда легионы историй про нагибаторов и опиздуляторов, битком набитые роялями и развешенными для красоты муляжами ружей Чехова, не то что не предназначенными для стрельбы раз за том, а попросту косметически заимствованные из других (как правило, успешных) историй, где они висели по делу; гаремы, черно-белые характеры, «всех убить и все отнять», отсутствие в том числе у самого автора интереса и памяти на то, что было в прошлых главах, потому что много их, да и зачем, все равно за прошлые уже уплочено, а надо гнать проду, проду, проду, чтобы недокормленный потребитель не снялся с крючка и не ушел к соседу читать такую же историю, только с перламутровыми пуговицами и еще более плотным графиком выкладок. Неоднократно уже встречал обсуждение прямым текстом используемых автором LLM (разновидность нейросети, заточенная именно под создание и обработку текстов), что абсолютно логично, ибо до предела упрощает для автора работу над текстом, а подопытному хомячку поставляет так востребованную им ежедневную дозу дофамина ничуть не хуже, чем мог бы обеспечить сам мешок с костями. В перспективе и сетературе суждено поделиться на течения, одно из которых будет объединять последних консерваторов и романтиков, луддитов, для которых конкретный авторский стиль и нанизанность повествования на общую несущую нить авторского разума представляют ценность сами по себе или как символ принадлежности к касте несдавшихся; другое же, и очевидно существенно более многочисленное, составят прагматики, переставшие стесняться того, что едят котлеты механической обвалки, а не бегают с копьем за мамонтом, чтобы потом из него нарубить котлет равной, а то и меньшей питательной ценности. Вытеснит ли ИИ полностью живых авторов? Ну, рано или поздно. Как интересный исторический пример, в 1960 (кажется) году легендарный шахматный гроссмейстер Михаил Таль на вопрос, не боится ли он проиграть компьютеру, ответил, что не боится; однажды компьютеры, безусловно, научатся играть лучше людей, но при его жизни этого точно не случится. Таль проиграл компьютеру ровно через 20 лет после этого ответа. Учитывая, что развитие нейронок идет с чудовищной интенсивностью, и двадцать лет назад, когда я только входил в писательство, о них еще мало кто слышал, а нарисовать обложку они уж точно не могли, а сегодня даже я, криворукая обезьяна, могу этого добиться от локальной модели на далеко не самом топовом компе — недооценивать их не стоит. Возможно, скоро они научатся и уникальные авторские стили препарировать, раскладывать на детали и потом воссоздавать — лично меня такой конкурент, способный нагенерить мою месячную норму текста за день и непосредственно после этого готовый к следующему залпу, гарантированно сметет. И тут нет никакой обиды — общество потребления уже давно идет к тому, чтобы напрочь исключить человеческий фактор, который это потребление стопорит, а порой и саботирует этими своими творческими кризисами и выгораниями. Правда, мне кажется, что с использованием тех же ресурсов, которые требуются на создание текста при помощи ЛЛМ — машинного времени, потребляемого объема электричества, процессорной мощности и т. д. - пытливый разум запросто способен придумать более эффективные способы доставить потребителю взыскуемую им дозу дофамина. Другое дело, что помимо дофамина, человеку необходимы и другие удовольствия и поставляющие их гормоны, а, например, выработки окситоцина гораздо проще добиться, имея дело с живым человеком, а не с неведомой кибернетической падлой, которая наверняка таит на задворках своего кэша идею убить всех человеков. В целом, ИИ пока что, как ни крути, все еще ничуть не последнее «и», а всего лишь инструмент, набор алгоритмов, и пока вы не заколотите в него запрос, сам он меня заменять не ринется, так что не полагаю его самой актуальной угрозой в темном сетературном лесу.

Гораздо более пугающим выглядит то, что в читателе подогревается именно потребительское отношение к тексту как к продукту, поглощение которого ради «дозы» является самоценным. Подсаживаясь на иглу ежедневной главы в указанное время, человек все больше походит на хомячка с условным рефлексом — бежать к кормушке, когда начинает мигать лампочка. Человек перестает искать для себя нового и лучшего — он доволен тем, что имеет необходимое и достаточное. Если вдруг по какой-то причине поставка обрывается или становится недостаточной по объему, его запрос с большой вероятностью будет выглядеть как «что бы почитать, похожее на Х», потому что перестройка на то, что на Х не похоже — это лишний стресс, не стоящий усилий. Более того, спустя два-три десятка однотипных книг, всосанных и переваренных в комфортном ритме, читатель приобретает убежденность, что вот именно так быть и должно, а когда книга написана иначе — это уже не какие-то особенности, это четко и однозначно неправильная книга. Это напоминает ребенка, который просит чипсы, а вот овощи есть отказывается. Не то чтобы чипсы были так уж вредны сами по себе, а овощи так уж полезны. Но во всем нужен баланс, и здоровья на одних только ежедневных чипсах не наживешь уж точно.

В предельном обобщении можно сказать так: читатель — это тот, кто читает, чтобы загрузить свой ум, а не тот, кто читает, чтобы его не загружать. Да, я помню, что мы говорим о беллетристике, о художественной литературе, задача которой развлекать. Однако развлечь можно по-разному — можно сыграть в эрудит, а можно посмотреть порно или посмеяться над тем, как за окном падают на гололеде бабушки. И мне кажется, что именно в сфере книг, особенно с действующими на сайтах строгими ограничениями на контент, любителям порно (ноль осуждения, там и увидимся) комфортно быть не должно. Для автора я полагаю почетным и необходимым стремление не просто позабавить читателя, а позаботиться о том, чтобы после очередной главы он ушел, что-то для себя узнав, запомнив или вспомнив забытое, а может, задавшись вытекшей из прочтения мыслью, которая не освещена в тексте напрямую, но будет свербить, пока читатель не загуглит больной вопрос и не разживется парой битов новой информации. В свое время при редактировании «Отстойника» редактор напрямую взмолилась: «Пожалейте читателя, слишком много непонятных отсылок!». Нет, ответил я со злодейской рожей, пусть читатель подтягивается, а жалость — это самое отвратительное чувство на свете, оскорбляющее сразу обоих участников. Ну и вот, опять же, где мы сейчас, машем ватными кулачками после драки, на которую нас даже не зовут. Да и неважно, поскольку, еще раз для точности, все это — мнение глубоко личное, ничуть не претендующее на истину в любой инстанции, а всего лишь позволяющее составить лично мой профиль (должно быть актуально для психиатров). Автор, раз уж взялся авторствовать, должен изо всех сил пихать, или там тянуть, баржу с читателями на познавательную экскурсию по живописному побережью своей идеи, не забывая и комментировать, что там у нас по левому борту, и проверять, у всех ли нолито, и затыкать замеченные бдительными пассажирами дыры в днище, и еще от пиратов веслом отмахиваться, потому что таков его удел, и помогать ему никто не обязан. Это тяжко, но иногда вариантов нет — ДнДшники знают, что водить игру ужасный геморрой, но иногда за это просто приходится браться, ибо никто вместо и лучше тебя этого не сделает. Что требуется от читателя? Каждый автор это определит сам. Я себя полагаю в этом отношении весьма демократичным, прежде всего потому, что режим молчаливого присутствия — это моя собственная фирменная фишка, так что и от других я не могу требовать отказа от нее; тем не менее, всегда очень радуюсь, когда читатель проявляет внимание (иногда немного смущает, когда он лучше меня помнит, что где было в прошлых книгах, но это приятное смущение), комментирует, уточняет что-то, поправляет за мной ляпы (я стараюсь так уж не ляпать, но и на старуху что-то там бывает), а самое главное — когда не напоминает радостного наркошу, ковыляющего навстречу наркодилеру, всячески демонстрируя, что трубы горят и пора бы уже по ним очередную дозу забубенить, тут-то заживем. В таких случаях, как правило, ощущаю, что где-то просчитался и «проиграл схватку за душу Горвеля» ©. Немного обнадеживает крайне медленный рост моей собственной аудитории на АТ, это, мне кажется, верный признак того, что любители фастфуда от меня все еще держатся подальше. Хотя, скорее всего, просто не имеют со мной общих точек пересечения, поскольку я не мелькаю нигде, где мог бы попасться кому-либо на глаза ). Тем не менее, немного обобщая — жалеть публику не намерен, кому не по силам — может подтягиваться, кому лень подтягиваться — дверь в стене, за ней ждут герои с бонусными гаремами, от читателей жду того же — цинизма и непреклонности, и мне кажется, что это оптимально здоровая среда для творческого сотрудничества, предохраняющего его от превращения в благотворительную столовую.

Ну, вроде все вывалил.

Недавно мне задали вопрос, почему не ставлю на свои книги тег «юмор». Отвечаю: потому, что они не юмор. Вообще, мне кажется, проблема скорее у тех, кто такой тег ставит. Юмор — приправа, а не ингредиент, и если вам про свой борщ написать больше нечего, кроме как что он с солью, то не удивляйтесь, если я его не захочу даже пробовать.

Dixi, собственно (у нас магазин такой есть). А Дикси Линн, для знатоков, иначе пишется.

Далее ожидается разочарованное мычание зала, собравшегося единственно узнать, которого числа выйдет новый «клюнутый», и рассчитываю на то, что среди несвежих овощей для закидывания попадется парочка съедобных.

Занавес.