Ленсман - читать бесплатно онлайн полную версию книги автора Юрий Гаврюченков (самиздат)

Мы все знаем, что такое зло для себя.

Лев Толстой. «Война и мир»

— До войны в Ингерманландии не убивали ленсманов.

— Трудно представить, — учтиво сказал Гуннар Нильсон, который и был новым ленсманом.

Капитан Ранъельм сидел спиной к окну, отчего казался окутанным тенью. В окне, затянутом бычьим пузырём, сверкали желтизной строительные леса вдоль стены новой крепости. Оттуда доносились удары топоров и стук брёвен. В самой комнате слотсгапутмана было темновато. Глаз капитана Нильсон не видел. Ему это не нравилось. В ответственные моменты Гуннар предпочитал смотреть людям в лицо, чтобы угадывать их мысли, а сейчас для этого было самое время.

— Русские ушли, а война осталась, — проговорил слотсгауптман, которому начало разговора давалось с видимым трудом, а измятое лицо свидетельствовало о многом.

— Вот это легко представить, — Гуннар понимал его слова даже лучше, чем сам капитан.

Ранъельм вековал на ротных квартирах и всегда был в окружении солдат. Даже сейчас он сидел в крепости, пусть её стены только начали возводить, рядом с Ниеном, изрядно разрушенным, но город заново строился и люди в нём водились. Совсем иначе было в жизни Гуннара.

Нильсон жил в родительской мызе Паркала-хоф, возле которой расположились редкие крестьянские дворы Паркала-бю, а вокруг лес. С приходом войны лес изменился. После 1656 года в нём не осталось ничего хорошего.

Ничего хорошего не осталось и в самом Нильсоне. Через два года службы в рейтарах он вернулся будто истоптанный копытами, и с угрюмым усердием принялся налаживать хозяйство, пока ему не предложили должность на освободившемся месте, которое никто не спешил занимать.

— Виной всему проклятая война, — комендант Ниеншанца, который должен был поддерживать мир и порядок в округе, медленно собрал пальцы в кулак. — Война — растленная сука! За время безвластия люди растеряли всякие представления о твёрдости закона. Мы сами им потворствовали, оставляя злодеев ненайденными, а найденных безнаказанными ради налаживания мирной жизни в будущем.

— Нескоро ей быть, — Гуннар крякнул и расправился на стуле, поправляя рейтарский палаш.

Комендант Ниеншанца тяжело кивнул. Мрак на лице опустился и поднялся обратно, не открывая глаз.

— Пора вбить им в головы, что закон нужно чтить, а власть бояться. Если они забыли мирные порядки, мы втолкуем силой гарнизона.

Гуннар Нильсон внимательно слушал военного коменданта.

— Вы здесь всех знаете, — польстил капитан молодому ленсману, чтобы нагнуть и взвалить на плечи тяжкий груз, но Гуннар знал офицерские уловки и поспешил проявить скромность.

— Вы меня переоцениваете, — вежливо заметил он. — Я знаю кого-то из ближних деревень, да кое-кого из города. Если отъехать подальше, едва ли кто признает меня как сына Нильса из Паркала-хоф, да и об отце там только слышали.

— Об отце… — задумчиво произнёс капитан Ранъельм. — Что сказал ваш батюшка, когда вы согласились стать ленсманом?

— Он обрадовался, — было стыдно говорить об отце, ведь это он должен был пойти на войну и ему должны были предлагать должность.

В действительности же, Нильс Гуннарсон узнал только, когда сын поведал, что получил назначение и будет меньше времени проводить в усадьбе. «Деньги не помешают», — сказал отец, похлопал по плечу и ушёл на винокурню.

С домочадцами Нильс говорил мало, и это можно было смело считать одобрением.

— Кто на вашем участке может пособничать разбойникам? — спросил Ранъельм. — Кого лично вы подозреваете?

— Всех, — ответил Нильсон. — Я подозреваю всех. Особенно, православных. Здешних карел я знаю с детства. А на войне и вовсе перестал заблуждаться на их счёт.

Слотсгауптман Ниеншанца покивал.

— Я заметил, что карелы-инкери нас не очень любят.

— «Нас» — это «солдат»? — уточнил Гуннар Нильсон.

— Нас — это всех шведов.

— Я не заметил. Моя семья пользуется почтением в нашей округе, — сказал ленсман Нильсон.

Он помнил, как до пожалования дворянства капитана звали Авраам Рань.

— Это у тех, кто знает вас с детства, — заявил Ранъельм. — Православные карелы нам чужие. Когда пришли русские, они сразу переметнулись на их сторону, а потом ушли с ними за рубеж. Они — злобные дикари, и Макгилл — дикарь.

Про Комнола Макгилла, служившего у русских, ходили самые разные слухи.

— Вилли[1] — одержимый, — согласился Гуннар. — Безумный как медведь-шатун, — он опустил глаза и пробормотал: — Чёрт его принёс на нашу голову.

Он говорил это искренне, потому что боялся Макгилла.

— Отблёвок войны, — выплюнул Ранъельм. — Когда приходит разруха и безвластие, зло всегда порождает таких вот вилли.

— Для кого зло, а для кого свой, — рассудительно сказал Гуннар. — Карелы его боготворят. Для них он остался героем войны.

— А вы?

— А я нет.

— Вы-то нет? Это все так считают?

— Это я так считаю. Остальные ошибаются.

— Но ленсманом стали вы.

— Вы же и выбрали, герр капитан, — смиренно ответил Гуннар, который не заблуждался на свой счёт. — Вам пришлось долго искать, потому что здесь больше никого не осталось, а потом вы вспомнили обо мне

Ранъельм понял всё и перешёл от разговоров к постановке задачи.

— Тогда мы только забрали трупы, — начал он. — Вы должны провести расследование. Поиски осложняются тем, что никто из наших его не видел. Имеются лишь самые общие описания: высокий лоб, широкое скуластое лицо, длинный нос, волосы и борода рыжеватые, а ещё на войне он носил золотистый парик из женских волос. Да таких где угодно можно найти, даже среди финнов! — воскликнул Ранъельм.

— У финнов лоб низкий, — со знанием предмета возразил Нильсон.

— Готовьтесь выступать на поиски шотландца и его пособников. Надо съездить в Корписелькя, куда случился налёт. Расспросить, кого мужики видели, кого узнали, кого подозревают.

Большое ижорское село Корписелькя было православным приходским центром, куда с окрестных деревень съезжались люди посетить церковь, базарчик и кабачок. Там же в урочное время останавливались ленсман с казначеем, чтобы поездить по округе и собрать подати. Туда же нагрянул со своей бандой Комнол Макгилл, внезапный и ужасный, как ладожский шторм.

— Я пришлю вам в усадьбу драгун, а вы их поведёте. Вы говорите по-карельски?

— Конечно. У нас в Паркала-бю живут инкери, мы в детстве играли.

— Очень хорошо. Шотландец, пользуясь покровительством православных, бесследно скрывается. Он не обладает определённым числом пособников. Это заключение я сделал из разнообразного числа участников шайки в каждом отдельном случае разбойного нападения, о которых удалось узнать. Скорее всего, Вилли живёт у кого-то из сочувствующих, а не кочует с хутора на хутор. И уж точно у него есть баба. Которую он часто навещает. Не может не быть. Вы должны узнать о разбойнике как можно больше. Когда мы найдём его гнездо, я пришлю туда роту солдат. Не стесняйтесь в приёмах дознания. Бешеного волка надо убить и зарыть, чтобы он не разносил заразу. Пока не восстал весь наш край, — на последних словах в спокойной ярости тона капитана Ранъельма появилась досада. — Возьмите хорошего проводника.

— Хороших не осталось, — сразу сказал ленсман. — Есть надёжный, ягдфогт Антти Коппа, из савакотов. Он уже год на службе.

— Берите кого сочтёте нужным, — распорядился слотсгауптман. — На ваше усмотрение. Я выделю вам конвой. Офицера и трёх рядовых.

— А провиант и фураж?

Когда после армии берёшься управлять поместьем, сразу начинаешь смотреть в корень.

— Вы сможете найти?

— Смогу, но нужны деньги.

Капитан начал закипать.

— Деньги вам платит ландсгевинг.

— Пока не платил. Он мне должен за исполнение обязанностей ленсмана, и это мои деньги. Вы же предлагаете найти разбойников и выделяете целый отряд, но чем его кормить? Это требует отдельных расходов.

— Денег нет, — отрезал слотсгауптман. — И припасов мало. Всё идёт на строительство крепости. Деньги, которые я мог бы вам дать, украл шотландец.

— Вилли украл собранные налоги, и вы хотите, чтобы я нашёл их, принёс в крепость и положил на стол вместе со шкурой Макгилла, но не готовы мне помочь? — с ледяной учтивостью спросил Нильсон, проговаривая всё до конца.

— Я помогаю. Чем могу. Я пришлю солдат, — принял оскорбление капитан Ранъельм.

— И корм для коней, — напомнил ленсман.

— Я выпишу вам расписку, которую вы мне предъявите после возвращения средств.

— Распиской коней не накормишь.

— Это ваша усадьба, герр Нильсон!

— Хорошие кони хорошо едят, герр капитан. Чем я расплачусь с крестьянами, которые потом отправятся покупать зерно в Ниен? — и хотя в поместье расчёт с крестьянами происходил натурою, серебро не было для него лишним, Гуннар вообще не любил выпускать из рук марки и полновесные далеры. — В усадьбе хоть шаром покати, год был неурожайный, да и война. В закромах нет ничего лишнего, а расписку на рынке не примут.

— Вернёте деньги — получите деньги, — холодно возразил слотсгауптман.

— А если не найдём?

К такому обороту капитан Ранъельм был не готов.

— Вы для того и нужны, чтобы их найти. Вы — ленсман. Вы будете искать по хуторам, пока не отыщете шайку. Для этого я даю вам подкрепление.

— И средства на расходы. Прямо сейчас. Чтобы я мог закупить провиант и фураж, пока солдаты добираются до Паркала-хоф. Для скитаний по лесам еды лошадям и людям потребуется немало.

— Восхищаюсь вашей настойчивостью, но много предложить не могу.

— Мы и не торгуемся, — спокойно заметил ленсман. — Наведение порядка требует затрат, это общеизвестно, а сейчас не война, чтобы выслать фуражиров и отобрать у чужих крестьян. Тем более, что чужих крестьян у меня в лене нет.

— Фураж вы купите в своей усадьбе, а деньги из казны положите в свой карман, — посетовал Ранъельм.

— Корм тоже чего-то стоит, — рассудительно ответил Нильсон.

От казначея Гуннар вышел с окрыляющим чувством претворения служебного долга в звонкую монету. Однако же кошель был набит ещё не полностью.

«Нет денег на поиски денег — нет поисков денег, в результате, нет денег», — подумал он.

— Нет денег — нет денег? — тихо сказал он сквозь зубы самому себе и в ответ неслышно рассмеялся.

Он спустился по чистым, новеньким ступенькам во двор Ниеншанца, отвязал повод Снабба[2]. Это был хороший конь, случайно доставшийся под конец службы. Гуннар затрофеил его у драбантских фуражиров, когда стало ясно, что ночью отряды расходятся и долго потом не встретятся. Такая удача бывает не каждый день, и молодой кавалерист научился её ценить. Война закончилась, а с ней — и воинская служба.

Гуннар взлетел в седло. Он был рослый малый, но сохранил юношеское проворство. В армии ему прочили карьеру, если достанет денег купить лейтенантский патент, но он захотел вернуться в поместье. На войне ему не понравилось. Там было голодно, свирепствовала чума и могли убить.

Он выехал по Корабельному мосту на правый берег Свартебек. Слева был порт, справа город, и Гуннар повернул направо. Он ехал по улицам, не узнавая их. Каждый его приезд в Ниене что-то менялось. На месте сгоревших домов выросли казармы для рабочих. Вдоль Чёрного ручья встали кузницы. Там было дымно, было звонко. Это были испускания растущего города.

Согнанные из Новой Финляндии крестьяне под присмотром солдат валили лес и строили временное жильё, оказавшееся постоянным. Они думали, что их отпустят весной на родные поля, но генерал-губернатору Ингерманландии мужики оказались нужнее. В паводок многие заболели и отдали богу душу, а кто уцелел — не мог похвастаться крепким здоровьем. Чтобы восполнить убыль, пригнали новых. На временные работы, как им говорили. Кладбище возле Мёртвого бастиона уже не могло вместить всех желающих, его оставили для солдат, а финнов стали хоронить за городским валом.

Временные укрепления возводили из земли и дерева на случай внезапного набега русских. Строящийся Ниеншанц был приземист, с пятью бастионами и двумя равелинами для прикрытия стен, не столько для отражения штурма, а чтобы он мог выдержать обстрел осадной артиллерией и продержаться до подхода помощи. Время каменных строений в новой крепости пока не настало.

Крепость требовала много дерева, много земли, много плотников и землекопов. Если финнам надо будет костьми лечь ради короны — они лягут, и согласия их никто не спросит, кроме шведского штыка.

Кабак «Медный эре» уцелел в Ниене с довоенных времён. Он стоял, словно заговоренный. Не горел, как все кабаки, не был смыт наводнением и не разобран на дрова во время русской оккупации — наоборот, солдаты поселились в нём и сберегли.

Уцелела также каменная ратуша и кирха. Три святыни стояли нетронутые, как нерушимый символ прежнего Ниена.

Возле «Медного эре» всё было как обычно. Под стеной валялся финн с разбитой мордой, другой уползал на карачках за угол, а в грязи белели выбитые зубы.

«Кости, — подумал Гуннар Нильсон. — Кости города».

У крыльца возвышался Матти, оглаживая громадный кулак.

Это был Матти Питкяйн, сын Питкя[3]-Матти Кнуутсона, родом из Лаппи, который поселился на Корписаари в 1638 году. Как и другие сыновья Длинного Матти, он превосходил мужиков, самого рослого — на голову, и отличался особой силой. Он был молчалив и вспыльчив, а когда случалось оказаться пьяным, мог наворотить баснословных дел, ведущих к значительным тратам.

Гуннар знал его с детства. Отец нанимал Матти и Длинного Матти на подённую оплату, когда требовалась непродолжительная, но серьёзная работа. Питкяйн бывал частым гостем в Паркала-хоф, за деньги он был готов на что угодно. Гуннар тоже нанимал его на день-другой, когда стал налаживать хозяйство. То, что Матти был из другого лена, сильно облегчало дело — он был мало знаком с карелами по другую сторону Невы и уж точно не водил с ними дружбу.

У коновязи стояла телега с двумя бочонками и дожидался возчик из Паркала-бю.

— Молодой хозяин! — обрадовался Матти. — Как увидел Исмо, так тебя и ждал.

— Hei, — Гуннар спешился и кинул повод на коновязь. — Удачно тебя встретил.

— Как поживает старый Нильс?

— Отец ещё крепок. Вон сколько зелья нагнал.

— Как матушка?

— Лучше всех. Желает тебе доброго здоровья.

— Сёстры нашли женихов? — вежливо осведомился крестьянин.

— Тебя дожидаются, — привычно выдал Гуннар и предложил: — Сейчас порешаю с хозяином, а потом посидим.

«Медный эре» был заведением обширным и справным, с двумя печами и слюдяными оконцами, не пустующий даже ночью, когда торговля закрывалась и те, кому негде было преклонить голову, погружались на столах и скамьях в тревожный сон.

— Как и договаривались, — сказал ленсман хозяину «Медного эре».

Тот с работником вышел, оценил бочонки и утащил с телеги в кабак.

Гуннар ещё до войны начал возить в Ниен самогон и вести расчёты, потому что отец окончательно утратил трезвый рассудок. Годы шли, но на качестве зелья не сказывались, с ростом опыта оно становилось только лучше.

Кабатчик опробовал и выложил деньги на бочку. Гуннар пересчитал и ссыпал монеты в кошель. День принёс двойную радость.

Ленсман любил собирать марки.

С кувшином пива сели они с Матти за стол, изрезанный надписями русских солдат. «Ниен наш» и «Руинами канца удовлетворён», — с трудом разобрал Гуннар. Он плохо понимал язык московитов.

— Надо поездить по хуторам, — начал Гуннар.

Матти удивился, ведь Михайлов день[4] ещё нескоро.

— Тоже за деньгами, — удивил его ленсман. — Но за другими.

Матти выжидал молча. Время до жатвы было, сена он накосил, с хозяйством управятся домашние. Питкяйн всегда хотел заработать ещё, если серебро само плывёт в руки, но неурочное время настораживало.

— Ищешь кого-то?

— Казённое добро, — Гуннар избегал произносить имя бешеного шотландца и вообще говорить о нём, как будто от этого Комнол Макгилл нагрянет к нему домой. — Ловить будут солдаты, я буду проводником, а ты со мной и больше по хозяйству — еду готовить, ночью сторожить.

— Ищем Вилли? — вздохнул Матти Питкяйн.

— Дам три марки, — расщедрился ленсман.

— Опасная затея.

— Далер, — сказал Гуннар и пожалел, что поторопился.

— За далер? — Матти надолго замолчал, сидел, прихлёбывая пиво, наконец сказал: — Подстрелят.

— Ты с Антти Коппой будешь меня беречь, а стреляют пускай солдаты, — на незнакомых кавалеристов Гуннар не надеялся и хотел прикрыть себе спину.

Больше он ни на кого не мог положиться.

— Накинь сверху, — в глазах Матти зажёгся огонёк мужицкой хитрости.

— Далер и марка, — твёрдо установил Гуннар. — И то по старой памяти.

Матти шумно всосал остатки, потянулся за кувшином, поставил кружку на стол и наполнил до краёв.

— Это на далер больше, чем следовало бы предложить, — мрачно докончил Нильсон.

Матти поднял кружку. Под ней, откуда ни возьмись, оказалась серебряная марка.