Лёнька

Ведь говорил же Вовке: не бери Лёньку на рыбалку! Маленький ещё, шестилетка, в школу не ходит, нечего ему с нами делать на берегу. Будет ныть и канючить: «Домой хочу! К мамке!» А тут самый клёв начнётся – возись с ним…

Мы с Вовкой закончили пятый класс, зимой мне исполнилось двенадцать, а дружок мой отмечал день рождения позже, в августе.

Ну как – отмечал? Родители его жили в частном доме, у них был большой огород, мы там червей копали на самой жирной, огуречной грядке. Огурцы болтались на стволах кукурузы как космические ракеты, устремленные вверх. (Мальчишки все тогда мечтали стать космонавтами). В небольших лунках чернозёма водились самые толстые червяки, их можно было делить на несколько частей, насаживая на крючок и забрасывая удочку в мирно текущую реку. Дней рождения в этой семье не отмечали. В честь праздника мать варила для двоих пацанов смородиновый кисель. Сама шла на работу, разрешая сыну позвать друзей во двор.

Я и был другом Вовки. Жил в типовой пятиэтажке, дачи у нас тогда ещё не было, поэтому с удивлением смотрел на другой уклад жизни. Вовка на крыльце летней кухни по-хозяйски наливал нам в большие эмалированные кружки тёмно-лиловый кисель, срывал с кустов созревшие наконец (к самому концу лета) помидоры. Он их не мыл и не резал. Вода в хозяйстве была дефицитом – её приходилось носить на коромысле из колодца за два квартала от дома. Поэтому Вовка просто обтирал их о край рубашки. Потом разламывал на две части огромные сахарные помидоры размером со средний резиновый мяч: примерно такой же мяч пинал по двору его младший брат Лёнька. Мякоть томатов Вовка посыпал солью или сахаром (кому как нравится) − ешьте, гости дорогие, запивайте киселём, у вашего друга нынче день рождения. Где работали его родители, я не знал, но их часто не было дома даже по выходным, и тогда Лёнька болтался на шее брата, как медаль, которую подростку повесили слишком рано. Но я уважал друга, он казался мне обстоятельным, соображающим и каким-то очень взрослым по вверенным ему домашним делам.

И у меня была сестра, Настя, такого же возраста, как Лёнька, но девчонок на рыбалку мы не брали по принципиальным соображениям. В нашей семье за Настей присматривала бабушка, если родители были заняты. А я не имел отношения к её воспитанию. При таком раскладе считал Лёньку обузой нашей мужской дружбе, скреплённой часами сидения на берегу реки.

А река была большая, сибирская. Иртыш.

Он становился меньше по мере того как я рос. И деревья становились меньше. Или мне так казалось? Но тогда, в детстве, всё было большим. И очень хотелось узнать, что там, на другом берегу? Или там, где основное русло перекрывается на повороте большим островом, и кажется, что река берётся из ниоткуда? Или там, за большим железнодорожным мостом, куда нам было запрещено было не только ходить на рыбалку, но даже и думать в ту сторону. Старшие пацаны рассказывали, что за этим мостом есть ещё один, автомобильный. Через него перебраться на другой берег проще простого. Нужно только сначала доехать до железной дороги, перетащить через рельсы велосипед, а там по грунтовке недолго и до второго моста. По рассказам бывалых, с другой стороны берег был песчаным, девчонки из старших классов загорали в купальниках и можно было незаметно, за рыбалкой, рассмотреть их без платьев. Но мы с Вовкой ни о чём таком ещё не думали. Нас интересовала рыба.

Издалека пролёты железнодорожного моста казались узорчатым рисунком, который вышивала моя бабушка по краю скатерти. Или на снежинки − девчонки вырезали их на Новый год из белых салфеток. Но вблизи это были просто стальные опоры, кое-где проржавевшие от постоянной сырости над рекой. По три штуки веером они выходили из одной точки на уровне рельс, поодиночке прикрепляясь к верхней балке моста.

Другой, автомобильный мост, − прятался за железным, так что я и не знал, как он выглядит. Зачем мне знать, если туда всё равно нельзя. Поэтому мы с друзьями дальше «железки» никогда не ездили. У нас поблизости было своё заветное местечко, с утоптанной травой, где мы рыбачили.

Река течёт бесконечно и тихо. Редко промчится по ней моторная лодка или «Комета» на подводных крыльях. Но, бывает, взбугрит гладкую поверхность воды наша долгожданная добыча и мы напряжённо всматриваемся вдаль: рыба играет, сейчас клюнет! Может и клюнет, а может уйдёт по своим делам мимо. И тогда снова ослабеет внимание, и можно смотреть на небо, на ближний мост, на лесополосу, отделяющую берег реки от городских кварталов, расположенных в безопасной дали на случай разлива Иртыша.

В ивовых кустах мы выбирали себе для удочек трёхметровые побеги. Каждый нормальный пацан брал с собой на рыбалку маленький складной ножик. Кора с молодого дерева слетала легко, пахла свежим травяным соком, была горьковатой на вкус. По оголённому стволу синевато-молочного цвета, гладкому и влажному на ощупь, приятно скользили ладони. Впрочем, вся эта нагота быстро исчезала, высыхая под солнцем и нашими грязными руками.

Привязать леску, приладить висячий поплавок и грузило – дело нескольких минут. Куриное, гусиное, или от голубя перо мы до половины красили маминым красным лаком, не говоря ей об этом, конечно. Прикрепляли самодельный поплавок резинками, нарезанными колечками из трубки от ниппеля. Река тащила леску с грузилом, а над водой реяло лысое птичье перо, оповещая о клёве нервным подёргиванием в разные стороны. Настоящие удочки в магазине, конечно, продавались, и даже мощные спиннинги стояли − то был удел взрослых рыбаков, а пацаны довольствовались малым.

Обычно мы ходили на рыбалку впятером, если не привязывался Лёнька. Но в тот день, который я запомнил на всю жизнь, наш одноклассник Валерка маршировал в пионерском лагере, Серёгу родители увезли куда-то на Чёрное море, а вот Генка был в городе. Мы крикнули ему с улицы, прямо под его окном:

− Генка, выходи!

Вместо друга на балкон вышла его мать, всегда сердитая тётя Галя, и сказала:

− Чего орёте, как оглашенные? Спит он, с вечера на мотыле был.

«Быть на мотыле» − значит рыбачить ночью. В августе эта белая бабочка появляется в огромном количестве на поверхности воды. Откуда она берётся и куда исчезает − мы не знали. Но слышали, что рыба сама выпрыгивает за ней на поверхность, так что остаётся только успевать насаживать приманку на крючок. Такой клёв бывает редко. Мотыля поэтому и зовут ещё «подёнка», живёт он несколько дней, а улов сулит за месяц. Рыбаки стараются не пропускать этот момент, и караулят, ждут лёта мотыля. Генке, выходит, повезло.

А мы с Вовкой, под неодобрительным взглядом тёти Гали, разошлись в разные стороны, условившись встретиться у калитки Вовкиного дома. Мой велосипед стоял в отцовском гараже, и нужно было взять ключ от него.

− Куда пойдёте? – спросил отец.

− К «железке», как обычно. Там клюёт.

− Не задерживайтесь, жару обещают, напечёте головы. К обеду возвращайтесь. И дальше моста не ходите.

Отец мне доверял. Маршрут был привычным лет с пяти − сначала с ним, потом с друзьями. Родители подарили мне взрослый велосипед с гордым названием «Урал». Длинные худые ноги росли слишком быстро, на физкультуре я стоял первым в шеренге, так что до педалей доставал уже не «в рамку», а как положено – с кожаной сидушки. Вовка тоже был крепким пацаном с сильными руками – наверное от постоянной работы на огороде, с лопатой и тяпкой. И ездил на таком же велике, как у меня, только багажник обмотал войлоком – чтобы Лёнька, младший брат моего друга, не набил себе синяков на заднем месте. Всё рыбацкое снаряжение – удочки, банки с червями, рогатины для подпорки − мы верёвками приматывали к раме. Сумку или пакет с уловом вешали на руль.

Так мы в тот день втроём, с Лёнькой на закорках у Вовки, и двинули.

Сначала по городским улицам, потом съехали на грунтовку, идущую вдоль берега. В воскресный день взрослые рыбаки выезжают к реке с рассветом, так что мы, припозднившись, свободно проехали вдоль берега, не уступая дорогу крупному транспорту на узкой колее.

Наше любимое с Вовкой место оказалось занято. Там расположилась компания мужчин − они развели костёр, и это надолго, поняли мы. Проехали ещё дальше, спрыгнули с великов вблизи железнодорожного моста. Дальше – граница, очерченная родителями. Отцовский запрет действовал не только на меня, но и на Вовку. Однако отсюда второй, автомобильный мост, ведущий на запретный берег, казалось, был совсем рядом. Только перескочить через рельсы – и готово.

Мы посмотрели друг на друга.

− Ну, что делать будем? Тут дядьки по берегу, на нашем месте сидят, назад тоже нет смысла ехать, всё занято, − вроде спросил, а вроде уже и ответил Вовка.

Отцовский наказ звучал у меня в ушах, но я ведь уже закончил пятый класс, что-то должно меняться в моей жизни! Мы с другом смотрели на дорогу, ведущую ко второму мосту, прикидывая, сколько до него ехать.

− Пять минут, и мы будем на той стороне, − Вовка махнул рукой в сторону противоположного берега.

− Давай через пути велики переведём, а там глянем, − решился я на компромисс между любопытством и совестью.

Лёньку ссадили с багажника, Вовка пошёл первым, за ним будущий первоклассник, потом я. Оглядываясь по сторонам (не едет ли поезд?), мы перевели велики через специально уложенное покрытие переезда.

Вовка снова усадил брата на войлочный багажник, велел держаться за сидушку. Оседлал «Урал» и покатил в сторону автомобильного моста. Я не мог оставить друга и повернуть в одиночку назад. А пуще того – захлёстывало собственное любопытство и жажда преодоления пространства. И рыбаков на той стороне было гораздо меньше, а значит, меньше конкурентов на улов.

Скоро колёса завертелись по бетонке моста, машин на нём не встретилось, мы без проблем перебрались на противоположный берег Иртыша. Повернули налево, спустились на грунтовку, поехали вдоль берега. Оставили всех отдыхающих позади, последним миновали микроавтобус с компанией мужиков. У них был накрыт стол, двое сидели у реки, глядя на удочки, ещё двое сидели на раскладных стульях, говорили между собой. Увидев нас, спросили:

− Вы куда, пацаны? Заберёте всю нашу рыбу! – и засмеялись.

− Да мы тут недолго порыбачим. Посмотрим, как клюёт, – отвертелись мы.

Самым главным было, чтобы нас не узнали, и не доложили родителям. Но рыбакам до нас уже не было дела, и мы прокатились ещё чуть дальше, за небольшую излучину реки. Я по-прежнему ехал вторым, но остановился первым, давая возможность Вовке занять место чуть поодаль от меня, чтобы не перепутались лески. Развернул велик в обратную сторону, прислонил к придорожному кусту – я всегда так делал, не бросал на дороге.

Вовка тоже начал разматывать удочку и устраивать её на подпорки. Лёнька своё место знал, крутился возле старшего брата.

Рыбалка началась. Через полчаса мне попался маленький пескарик, в ладонь длиной – только кошке на еду. Но я не брезгую уловом, всё сгодится, бросил рыбку в наполненный водой целлофановый пакет, притороченный к одной из рогатин под удочкой. Потом были фальш-старты. Мне казалось, что перо дёргается из стороны в сторону, но это просто рябило в глазах от ярких сполохов солнца на серой воде. Ничего не ловилось. Может рыба ночью наелась мотыля и была сытой?

Я пошёл к Вовке, проверить улов. В его пакете был чебак и подлещик.

− Не густо сегодня. Второй час сидим, скоро солнце палить начнёт, − меня терзали угрызения совести. Нарушенное обязательство не стоило тех результатов, которых мы ждали на этом берегу, но не получили. И судя по всему, не получим.

− Не клюёт, − согласился Вовка.

В воздухе повис незаданный вопрос: «Может, домой поедем?» Но никто из нас не решался произнести его первым – мешал рыбацкий азарт. Не выдержал Лёнька:

− Я пить хочу.

− Возьми фляжку в сумке, − ответил ему брат. – И добавил: − Сейчас начнёт канючить, то пить, то писать, то отвези его домой.

− Зря ты его с собой взял, только маята с ним.

− А куда его деть? Родители на работе, ты же знаешь.

− Ну, знаю.

Лёнька уже напился воды, и теперь тренькал звонком велосипеда.

− Тише ты, всю рыбу распугаешь, − шикнул старший брат.

Лёнька перестал терзать звонок, в тишине вдруг послышался шорох, придорожные кусты расступились, из них шагнул незнакомый нам человек в трико и белой майке.

− Было бы что распугивать, да, пацаны?

Мы замерли от неожиданности.

Видя наше замешательство, он чётко и зло сказал:

− Ну-ка, быстро взяли свои велики и марш за мной, пять секунд на сборы.

Но мы стояли, оцепенев. В его правой руке был настоящий, а не перочинный, как у нас, нож. На лезвии отражалось полуденное солнце.

− Кто-то не понял мою команду? – прошипел незваный гость.

Он был явно зол и не шутил. Я видел, как выступили вены на руке, сжимающей оружие. Парень слегка согнул в локте свою руку, словно готовясь в любую минуту нанести удар.

Я скосил глаза на Лёньку, который так и сидел на дороге возле велосипеда (Вовка всегда бросал свой транспорт как попало), смотрел на нас своими чистыми глазёнками. Он привык полагаться на брата: тот всегда знал, что делать и как поступать. Но сейчас Вовка был в глубоком ступоре.

Мне хотелось крикнуть:

− Лёнька, беги! Быстрей беги, мы прикроем! За поворотом мужики, давай, пулей!

Но я не мог даже рот открыть, пересохло горло, солнце играло на отточенном лезвии, и я понял: спасения нет.

− Считаю до трёх, и вы все, с великами, дружно идёте за мной в кусты. Всё поняли? Раз… два…

− Это… значит… − я нашёл в себе голос и махнул рукой в сторону своего стоящего у куста велика, − сейчас, возьму его, подождите считать, я быстро…

− Давай, − процедил бандит, бросив короткий взгляд на мой велосипед, − тащи его сюда, только быстрее, мухой, ко мне!

И добавил, кривя улыбку:

− Буду делать вам весело!

Я не мог тогда осознать всего, что могло произойти с нами в кустах. Если бы этот, в белой майке, был без ножа, то может ему самому требовалась помощь – перенести что-либо, покараулить. Или он хотел показать нам камышовое озеро и научить поджигать макушки тростника, но мы и сами умели. А может, хотел к железнодорожному мосту отвести и научить укладывать на рельсы гвоздь или монету, чтобы проходящий поезд расплющил их. Хотя и это мы уже освоили самостоятельно.

Но у него был нож в крепко сжатой руке, что не укладывалось в добрый сценарий.

Какое весёлое занятие хотел он нам предложить? Почему это нельзя сделать прямо здесь, на дороге, а надо идти за ним в кусты, да ещё с велосипедами? Зачем нужно тащить их за собой?

Но я не мог так долго думать и последовательно перебирать варианты. Это случилось после, а в тот момент у меня на это не было времени! Всё, что я мог предположить, возникло в голове как-то одномоментно и сразу общим массивом, как будто перед глазами расстелили карту по географии, а на ней расписаны все участки с равнинами и вершинами, болотами и топями.

У меня на размышления над этой «картой» было всего лишь три или пять секунд, в течение которых я смотрел на нож с ручкой из плексигласа. Большой палец злодея упирался в перемычку между лезвием и ручкой. Пацаны во дворе рассказывали, что такие ножи делают в тюрьме, но никому их показывать нельзя, это запрещённое холодное оружие. А перемычка нужна для того, чтобы нож входил в тело человека на определённую глубину, достигая цели. Худые пальцы незваного гостя сжимали клинок, сквозь щели между ними на солнце играли синие и красные полоски оргстекла.

У меня был очень короткий запас времени для принятия решения − пока я шёл к велосипеду. Он был в десяти-пятнадцати шагах от места, где мы все сейчас находились.

В тот момент мозг работал во много раз быстрее, чем обычно. В нестандартную ситуацию, в которую мы с Вовкой и Лёнькой попали, включилась какая-то сверхсила организма, биологический суперкомпьютер. Неведомый мне калькулятор просчитал все возможные ходы за считанные секунды и выдал в подсознание: «Добром дело не кончится!» Кто-то за меня решал с десяток задач одновременно, анализировал ситуацию, перебирал возможные варианты развития событий. И сделал единственно точный вывод: не может улыбающийся человек сжимать нож с такой силой. Было что-то противоестественное, даже противопоставленное друг другу: улыбка и нож. Несочетаемые в данной ситуации вещи.

Я совсем не понимал, что буду делать в каждую последующую секунду. И сейчас не понимаю, кто давал команду моим рукам, ногам, голове, мышцам, воле, силе – не знаю. Всё происходило как будто помимо меня, словно кто-то взял управление действиями на себя, и вёл так, как нужно ему, а не мне. В голове было пусто, а тело подчинялось коротким приказам неизвестного командира внутри меня.

«Дойди до велосипеда. Быстро, но не суетливо. Подтяни шорты, покажи, что ты не боишься, не подозреваешь ничего плохого, а ведёшь себя естественно. Ты не знаешь, что ждёт тебя в кустах, может что-то действительно интересное, и ты соглашаешься туда идти добровольно, потому что любопытно. Ты пацан, тебе всё новое нужно узнать. Он видит твою спину, следит за твоими движениями, но ему нужно следить и за Вовкой с Лёнькой. Обмани его покорностью, почеши шею, поставь руки на бока. Осталось два шага до велика. Не дёргайся, не спеши, он всё равно будет тебя ждать. Ему нельзя оставлять велики на дороге, по ним заметят отсутствие людей, начнут погоню. А удочки не видно среди травы, да могли и оставить их, это не насторожит людей. Спокойно берись за руль, выкатывай на колею, закидывай ногу через раму. А теперь, вместо разворота к бандиту, жми прямо! На все педали! Гони, что есть мочи, лети до мужиков за излучиной, зови на помощь!»

До поворота, за которым я смог бы увидеть микроавтобус, надо было сделать примерно двадцать рывков.

Всю силу своих нескладных ног я вложил в эти двадцать оборотов велосипедной цепи. Я не чувствовал подошв летних сандалий, ступни казались мне ватными, вялыми, немощными. Но у меня не было другого выхода, как жать на педали со всей силой, что имелась у меня. С каждым витком обода велосипед набирал ход, я не мог оглянуться, мне было страшно, казалось, что бандит уже гонится за мной, рука хватает за плечо, скидывает с велика, или, что ещё хуже, пронзает ножом шею, я падаю, в крови, в эту придорожную пыль, окропляю её, умираю, а надо мной стоит отец и укоризненно говорит:

− Ну что же ты, сын, не послушался меня? Поехал за мост, и вот, что натворил…

«Урал» летел с такой скоростью, как будто его толкал вперёд ветер ураганной силы. Я сосредоточился на колее, чтобы не напороться на камешек, не подпрыгнуть на кочке, не влететь в ямку.

Белый микроавтобус, к счастью, был на прежнем месте. Я резко тормознул у него и закричал во всю глотку:

− Там!!! – С трудом растопырил грязную пятерню, ещё минуту назад судорожно сжимавшую руль, и показал пальцем в ту сторону, где были мои друзья. − Бандит с ножом! И Лёнька!

Я не думал о Вовке, видел перед собой только наивные детские глаза и острый нож, который мог остановить эту маленькую жизнь в любую минуту. Мой вид был красноречивее всех остальных слов: мужики дружно прыгнули в машину, рванули с места и через минуту были уже за поворотом. Я мчал на велике следом, не успев запрыгнуть в салон.

Вовка так и стоял на том же самом месте, как памятник – бледный даже при ярком солнце. А Лёнька прижался к его штанине, и со страхом смотрел на подъехавший микроавтобус. Сегодня вера в добрых взрослых людей сломалась в нём навсегда.

Негодяя с ножом уже не было. Видимо, заслышав шум мотора, он решил не тащить за собой эту мелюзгу. Мужики ломанулись в сторону примятых кустов, в надежде словить маньяка. Но он либо успел убежать далеко, либо просто схоронился за какой-нибудь кочкой или кустом. Рыбаки нас не ругали, да и за что? Мало кто мог бы представить себе ситуацию со сбежавшим из колонии преступником, а это оказался именно он, как потом рассказали пацаны во дворе. Машина сопроводила нас до въезда на автомобильный мост. И мы в четыре колеса покатили домой.

Вечером, после ужина, родители на кухне негромко обсуждали городские новости. Из неплотно прикрытой двери я слышал обрывки их разговора.

− Поймали его… Пацанов каких-то хотел утащить в кусты, да помешали ему… Девчонок с пляжа напугал сильно, они подняли шум, позвали милицию…

Родители ограждали меня от грязных сторон жизни, не посвящали в такие дела, хотели, чтобы их сын вырос здоровым и крепким духом мужчиной.

Я таким и вырос.