Леона. На рубеже иных миров

Заходи путник. Добро пожаловать в земли Сольмении!

Здесь каждый знает – остерегайся незнакомых водоемов после захода солнца, и уважай Лешего, коли не хочешь заплутать в чащобах. Здесь домовые не миф, а кикиморы - одичавшие духи, ставшие нечистью. Здесь Ворожея может увидеть грядущее, заглянув в полотно Многоликого. Здесь ведунья может выторговать у Мары еще несколько лет жизни для угасшей души и вытянуть ее из нави. Здесь порой исчезают люди, и виной тому не волкодлаки, как считают суеверные селяне...

Заходи путник, но будь осторожен на своем пути.

***

Глава 1. Отчаянье

— Ма-а-ма! Нет, отпустите ее! Ма-а-мочка-а!

Не укрыла беглянок ночная пуща. Не успела.

Худощавый мужик растянул сухие губы в победном оскале.

— Попалась, мерзавка! — довольно процедил он и, с предвкушением оглядев дергающуюся в его руках молодую женщину, повернул голову в сторону своих спутников. В глазах его сверкнуло злорадное ликование, и по неказистому лицу расползлась грязная ухмылка.

Пропахшая конским потом ладонь легла на лебединую шею пленницы. Душить ее он не собирался, нет, лишь припугнуть, нагнать страху на боярскую женку — пущай поймет свое положение, глядишь, станет посговорчивее муженька.

В следующий миг пленница резко двинула локтем назад, и худощавый болезненно содрогнулся, на краткое мгновенье ослабив хват. Боярыня рванула вперед. Но едва сделала пару шагов, как мужик успел перехватить ее, дернуть назад и заломить тонкие руки ей за спину. Он жестко прижал пленницу к себе и схватил грязными пальцами за горло.

Женщина напряженно замерла.

Невдалеке испуганно всхлипнула девятилетняя девочка. Одетая лишь в ночную тонкотканую рубаху и легкие черевички, она беспомощно стояла на границе леса и с ужасом смотрела на схваченную маму.

— Ишь как притихла, — прогундосил один из нападавших, жадно разглядывая пленницу. Четверо его подельников заржали.

Пьянящее чувство власти над боярыней кружило им голову. Прекрасная ликом, статная молодая женщина сейчас была лишь загнанной добычей кучки упырей.

Худощавый грубо перехватил пленницу за лицо, жестко впиваясь острыми пальцами в мягкие щеки, и с усилием повернул к себе. Медленно, наслаждаясь ее бессильной ненавистью, мужчина склонился к самому уху сопротивляющейся жертвы. Сальные рыжие патлы скользнули по ее лицу. Кожу обдало горячим дыханием.

— Поверь, боярыня, тебе у нас понравится... — прошептал он и, гнусно ухмыльнувшись, неспешно провел носом вдоль тонкой шеи, с показным наслаждением вдыхая запах женского тела.

Пленница едва не задохнулась: то ли от смрада, то ли от накрывшей ее волны ненависти и омерзения. К горлу подкатил горьковатый комок. С трудом сдержав рвотный позыв, она вновь попыталась вырваться. Да сумела таки извернуться, укусила патлатого за ладонь.

— От дрянь! — разъяренно прошипел он.

Лицо его покраснело, исказившись яростью: узкие ноздри раздулись, побелел неровный рубец на левой щеке, вытаращились налившиеся бешенством жуткие двухцветные глаза. Со стороны его вид мог бы показаться смешным, не пугай своим безумием и нескрываемой жаждой причинить боль.

В приступе нахлынувшего гнева он резко ударил взбрыкнувшую пленницу под ребра. Дыхание ее сбилось, и женщина надломленно согнулась, едва не потеряв сознание от жгучей боли.

Тягучее извращенное удовольствие разлилось по его телу. Наслаждаясь истязанием, мужик еще крепче сжал руки непокорной бабы, болезненно врезавшись грязными ногтями в чувствительные изгибы локтей.

— Мама! — в ужасе закричала перепуганная девочка с красным от слез лицом. — Перестаньте! — взмолилась она. — Не трогайте ее!

Лишь на пару ударов сердца отвлеклись лиходеи на отчаянный детский крик, но пленнице хватило и этого краткого мгновенья. Молясь родным и местным Богам, чтобы у нее получилось, она скосила глаза вниз и, прикинув расстояние, со всей дури ударила пяткой в колено державшего ее мерзавца. Нога мужика выгнулась, и он, не ждавший такого от тощей боярской женки, потерял равновесие. Немедля боярыня вывернулась из стальной хватки и, довершая начатое, резко продавила его ногу до самой земли, завалив того на влажную редкую траву. И, подобрав подол платья, рванула вперед.

Но не сумела беглянка сделать и пары шагов, как успевший развернуться мужик внезапно ударил ее ногой, подсекая и роняя наземь. Быстро навалившись сверху, он вдавил свою добычу в мокрую землю и, болезненно сжав волосы на затылке, рывком дернул ее голову назад. Он наклонился как можно ближе и зло чеканя слова, выплюнул в ее искаженное ненавистью лицо:

— Ты доигралась, курва.

Мужик поднял взгляд на своих спутников. Те с гнусными ухмылками на лицах потешались над разыгравшимся зрелищем: не ожидали они, что изнеженная боярыня эдакой вертлявкой неугомонной окажется.

— Взять ее выродка! — зло велел им худощавый.

Один из головорезов повернулся в сторону девчонки, с ужасом застывшей среди деревьев в паре саженей[1] от них, наклонился и, осклабившись, издевательски протянул:

— Цыпа-цыпа-цыпа.

Так, словно приманивал курицу.

Девочка бросила на мать испуганный взгляд. Увидев в ее глазах немой приказ, она развернулась и изо всей мочи ринулась в лес.

— Поймайте ее, недоумки! — раздраженно крикнул рыжеволосый, все еще прижимая пойманную женщину к мокрой от дождя земле. Спутники его немедля бросились вдогонку за убегающим ребенком.

Далеко ли успеет убежать девятилетняя девочка по ночному лесу от четверых натасканных громил? Вот и боярыня осознавала, что нет. Понимая, что выбора у нее уже не осталось, и единственное, что она может, нет, обязана сделать…

— Эштихар! — жестко бросила она, наполняя силой каждой звук. И тут же ощутила свободу.

Мужика резко отшвырнуло назад. Приподнявшись, она обернулась на него и, раздосадованно выругавшись, мгновенно встала на ноги. Слишком слабо. Этот урод отлетел всего на пару саженей. Единственным ее преимуществом теперь стала взявшая его оторопь. Но подкованность и выдержка закаленного головореза давали о себе знать. Он собрался в считанные мгновения и уже вставал, подняв на нее свой тяжелый, убийственный взгляд.

Не теряя времени, женщина бросилась в сторону оседланных лошадей, спокойно пощипывающих траву, и бесстыже — не до приличий уж сейчас было — задрала свое длинное платье к бедрам, вскочила в седло ближайшего коня и поддала шенкелей, пуская его в галоп.

Мужик зло дернул верхней губой и выругался. Он был лучшим из «псов», и еще ни одна заказанная ему жертва не уходила от него так легко. Одно его смазанное движение — и по богато расшитому зеленому платью поползло багряное пятно.

Беглянка резко выдохнула и, коротко глянув на рану, с трудом сдержалась, чтобы не зажать кровоточащий бок. Круглая пластина о трех лепестках, глубоко вошла в плоть тончайшими лезвиями.

— Умила! — хрипло прокричала она, нагоняя дочь и виляя меж взъяренными мужиками, не ожидавшими от мелкой девчонки такой прыти.

Девочка бросилась в сторону матери, и та, наклонившись, на полном скаку быстро подхватила дочь, сразу прижав к лошадиному боку и даже не пытаясь поднять в седло. Слишком мало времени. Слишком мало сил…

— Помни, что ты мне обещала! Чтобы ни случилось… — напомнила она перепуганной дочери, мертвой хваткой вцепившейся в луку седла.

Женщина закрыла глаза, глубоко вдохнула и, молясь, чтобы оставшихся крох силы хватило, прокричала:

— Ан шерриен ир Ведагора!

На груди у нее нагрелся укрытый от чужих глаз кулон. Ослепляя преследователей, темный лес осветила яркая вспышка, заполняя голубоватым светом все пространство.

И, часто дыша, девушка, наконец, проснулась, сжимая кулаки на мокрой от слез подушке.

***

Ночь выдалась дождливой. Сверкало и гремело так, словно Боги устроили состязания, пустив по небу сотню колесниц.

Вспышка. Удар. Грохот. Вспышка. Удар. Грохот. По угольно-черным небесам извилистой веткой разлилась очередная молния, на мгновенье прогнав ночную тьму и запустив новую череду ударов.

За околицей небольшой деревушки на берегу бушующей реки стоял добротный бревенчатый дом, окруженный высокими соснами и густым подлеском. В соседнем старенькому хлеву, уткнувшись мордой в свежую кучку душистого разнотравья, притих и навострил уши молодой конь-пятилетка серого в яблоках[2] окраса. После очередного взрыва небес в смежном деннике[3] тихо всхрапнула пегая кобылка, да раздалось сонное подвывание старого рыжего пса, который укрылся от непогоды среди оставшихся с зимовки тюков сена, положив седеющую морду меж тяжелых мокрых лап. Лишь козу, мирно спавшую в углу на соломенной подстилке, не волновали ни стук дождя, ни громогласные раскаты грома.

А в доме, в небольшой светелке под самой крышей, на разобранной смятой постели сидела простоволосая юная девушка. Правильные черты ее лица еще хранили горькое послевкусие от ушедшего сна. Задумчиво-печальная, она откинулась спиной на деревянную стену и, обхватив руками прикрытые ночной рубахой колени, смотрела в окно на разыгравшуюся стихию.

Там, снаружи, отбивал свой бешенный ритм затяжной ливень. Несмотря на то, что цветень-месяц[4] только начался, день вчера выдался на редкость знойным, и ставни на ночь остались раскрытыми. Сейчас же они громко бились о стены бревенчатого дома, подгоняемые резкими порывами разгулявшейся стихии. Вздувались легкие муслиновые занавески, в распахнутое окно залетали крупные капли дождя, орошая влагой потертый подоконник. Развешанные над окном пучки трав взлетали от проникающего внутрь ветра и, опадая, бились об оконницу, осыпая мокрый подоконник сухими соцветиями.

Очередная вспышка молнии осветила скудное убранство ложницы[5], рождая в ее полумраке жуткие, изломанные тени. Закачались от сквозняка развешанные вдоль стен травы, и сумеречные чудища начали свою зловещую пляску.

Девушка нехотя встала с постели и подошла к окну. Зябко обхватив себя за плечи, она завороженно глядела на бушующую внизу реку. Черная и неспокойная от порывистого ветра, она подкидывала на бешено бегущих волнах привязанную к маленькой дощатой пристани лодку.

Небо поразила новая ветвистая молния, на мгновение освещая окрестности. Леона подняла взгляд к тяжелым грозовым облакам, и по коже у нее побежали колючие мурашки — известные предвестники страха. Девушка слегка дернула плечиком и постаралась расслабиться, глубоко вдыхая грозовой воздух. Мгновение... И ночной лес потряс оглушительный грохот.

Девушка тихонько вздрогнула, а в голове картинками понеслись воспоминания…

***

8 лет назад

…Поздний вечер. Гроза.

Девочка лет девяти из последних сил бежит по густому, темному лесу, с трудом преодолевая бурелом. Легкие башмачки давно утеряны в грязном месиве, а длинная нижняя рубаха, местами порванная и испачканная землей, насквозь промокла и противно липнет к телу. Острые, выступающие из-под земли корни деревьев так и норовят уцепить за стопу. Босые ступни изранены и взрываются болью при каждом шаге. Горло обжигает холодный воздух, и легкие словно рвет изнутри. Ноги кажутся свинцовыми. Исцарапанное хлесткими ветками тело давно просит отдыха…

Не сбавляя бега, девочка оглянулась, проверяя, не мелькнет ли вдали меж деревьев очертание всадника, и упала, запнувшись о толстый древесный корень, больно ободрав кожу на ноге и увязнув локтем в земляной каше. Злая досада всколыхнулась в сердце, отразилась в глазах блеском горьких от обиды и бессилия слез. Упрямо качнув головой, она осторожно встала, стряхивая с рук и коленей кусками налипшую землю, и продолжила двигаться вперед, не позволяя себе сдаться. Страх и данное матери обещание добраться до укрытия что бы ни произошло не позволяли ей остановиться, заставляя каждый раз вставать и, несмотря на боль и усталость, бежать дальше.

Всего лишь испуганный ребенок, в одночасье потерявший родителей и вынужденный в ужасе бежать из родного дома. Ребенок, которому слишком рано довелось испытать животный страх за себя и близких, оказавшийся один посреди темного леса.

Девочка остановилась и прислушалась — стук копыт уловить не получилось. Может, уж слишком крепко разбушевалась стихия — разрывались небеса, и низвергался на землю нескончаемый поток воды, заглушая приближение преследователей, — а, может, и вовсе нет уже никакой погони…

Натяжение путеводной нити, что невидимым канатом тянула ее к укрытию, ощущалось все сильнее. Видно, место, куда мама отправила малышку, было совсем уже рядом, призывно маня ее обещанной безопасностью.

И все же она не могла понять, насколько к нему приблизилась, и, что самое пугающее — не знала, успеет ли добраться... Если погоня есть, то преследователи могут нагнать ее в любую минуту, и нужно или поторапливаться, или немедля найти другое укрытие.

Девочка огляделась вокруг: сзади — лес и, возможно, погоня, спереди — широкая проселочная дорога, ведущая к закрытым воротам в сплошном высоком частоколе. От дороги куда-то вглубь темного соснового леса уходит неясная, размытая ливнем колея. И всем нутром ребенка тянуло прямиком туда, в темную гущу сосняка. Но разум сопротивлялся…

«Как же быть? — лихорадочно думала девочка. — Идти в лес? А ежели не успею добраться? Сколько же там еще идти придется? А за воротами есть люди… Вот они, совсем рядом... А вдруг не откроют?.. Может, залезть повыше на дерево и схорониться среди ветвей?» — задумалась она, запрокинув голову и разглядывая сучковатые сосны. Да только сразу поняла: мочи недостанет.

Страх, который прежде подгонял ее, придавая прыти, теперь обратился против нее, сковывая тело и путая мысли.

Наконец, она двинулась к воротам. Верно уж люди помогут: спрячут да прогонят негодяев. Но на тихий стук никто не откликнулся, а кричать девочка побоялась. Она бросила оценивающий взгляд на высокие колья тына[6] и с сожалением поняла, что ей не под силу его перелезть.

Бревенчатая стена частокола тянулась далеко, уходила в сторону темного леса, и девочке вдруг подумалось, что где-то да должен был притаиться лаз. Быстро оглянувшись, она отогнала поднявшийся внутри страх и двинулась на его поиски.

В ближайших трех саженях вокруг частокола, оттеснив плотное кольцо густого леса подальше, росли лишь тонкий молодняк да низкие кустарники. Сдвигая их ветви и высокую траву в сторону, беглянка медленно шла вдоль тына и неотрывно вела по нему рукой: ежели глаза в темноте подведут, то ладонь точно не пропустит пустоту меж кольев. Только вот тын, к ее сожалению, оказался до ужаса добротным. Заостренные кверху бревнышки выстроились сплошной стеной и были подогнаны друг к другу столь плотно, что даже редко попадавшиеся щели были не шире пальца, да и те оказывались забиты соломой и чем-то пахучим да липким.

Не успела девочка преодолеть так и сорока саженей, как ее захлестнуло лихорадочное смятение. Казалось, все это — бесполезное копошение, пустая трата времени и сил... Она обессиленно уткнулась головой в бревно частокола.

«А ежели тут и вовсе не найдется ни одного местечка, где я смогла бы пролезть?» — расстроенно подумала девочка, ковырнув пальцем торчащую из щели липкую солому. Нить тянула назад. Беглянка постояла еще пару мгновений, борясь со страхом и смятением, и развернулась, возвращаясь в лес.

Отыскав размытую колею, что уходила в сторону от дороги, девочка устало пошла вдоль нее, скрываясь меж деревьев. Так, чтобы не терять ее из виду, но и не выходить к ней слишком близко, где ее легко можно было бы заметить.

Ветер гудел, клонил к земле тонкие ветви. И не все они выдерживали натиск ярящейся стихии, с гулким хрустом разламываясь надвое и повисая мертвой плетью.

Сил бежать давно уже не осталось. Получалось лишь медленно идти: шатаясь и с трудом переставляя ноги. Дождь пробивался сквозь крону деревьев, крупными каплями падал вниз, стекал по голове нескончаемыми ручейками. Измокшая одежда сделалась тяжелой, волосы давно растрепались, облепив лицо мокрыми спутанными патлами. От промозглого холода девочку колотила крупная дрожь. Раны нещадно щипало. Хотелось выть от усталости. До жути хотелось сдаться: лечь и уснуть под ближайшим кустом, несмотря на холод и непогоду; исчезнуть, чтобы ничего не чувствовать и не мучиться. И просто ждать, когда мама ее найдет, спрячет, защитит от всего на свете, и этот ужас закончится. Мама, она ведь сможет…

Девочка поджала губы и утерла с лица то ли слезы, то ли ставшие вдруг горячими капли дождя…

Нет, останавливаться было нельзя. Она дала слово дойти. И она шла, запретив себе думать об усталости. Маленькая, напуганная, изможденная погоней и жестокой погодой девочка, проявляла недюжую храбрость и твердость духа, недоступную, порой, и взрослым.

Темная чаща пугала. Прежде в голове у нее стучала лишь одна мысль — бежать и прятаться. Теперь же, когда на бег уже не осталось сил, она вдруг вспомнила о диких лесных зверях и замерла. Липкий страх пробрался ей под кожу, заставив прижаться спиной к широкому дереву и, дрожа, осмотреть окружающий ее лес: не горят ли где в ночи два ярких глаза, не слышен ли голодный рык среди кустов?

Девочка судорожно вздохнула, успокаивая себя и пытаясь уговорить двигаться дальше. Пусть и дите, а все ж она понимала, что оставаться здесь — еще более дурная и опасная затея.

Прошло несколько долгих мгновений, прежде чем с огромным трудом она все же отпустила дерево и продолжила путь. Шаг ее теперь стал настороженным, и любое движение, которое она нечаянно улавливала, заставляло ее испуганно замирать и подлогу вглядываться во тьму.

Лес впереди расступился, обнажая бегущую реку. Возникшая было мысль переплыть ее, дабы точно оторваться от погони, истаяла, стоило только приблизиться и взглянуть на бурный поток: вода бушевала, взметая и гоня темные волны биться о берег. И хоть русло и не было велико, ребенку недостанет мочи самому преодолеть ярящуюся реку.

Девочка закрыла глаза, выдохнула. В голове зазвучали мамины слова: «Ты главное верь себе, Умилушка. Оно знаешь как будет — будто теплое солнышко в груди светит и лучиком своим к нужному месту тянется». И она поверила себе, отыскала свое солнышко. И чувство, что вело ее все это время, усилилось. Оставалось лишь понять, куда же тянется лучик…

Внимательнее прислушиваясь к смутному ощущению в груди, девочка представила его: золотистый, яркий… И отозвалась внутри теплом путеводная нить, показавшаяся теперь толстым канатом, крепко потянула ее вперед. Уже близко. Она открыла глаза, повернулась. Там сквозь сумрак и пелену дождя проявлялись очертания стоящей на высоком берегу избы. Коли не приглядывать — и не заметишь.

Сердце зашлось бешенным стуком. Вот она, помощь! Совсем рядом! Открылось внутри второе дыхание, приободрило, отозвавшись в груди взволнованным предчувствием конца злоключений, и девочка двинулась к спасительному убежищу. Хотелось бежать, мчаться быстрее ветра, чтобы как можно скорее укрыться от напасти, вздохнуть с облегчением, согреться и позволить себе, наконец, обессиленно упасть. Но все, на что ей доставало мочи — это медленно идти, попеременно спотыкаясь и оскальзываясь. В очередной раз, когда силы подвели ее, она чуть не съехала с небольшой размытой кручи в бушующую реку. И лишь в последний миг успела зацепиться за колючий куст у самого края обрыва, больно оцарапав о него руки и оставив на торчащих ветках кустарника лоскут потрепанной рубахи.

Когда деревья, наконец, расступились, явив ухоженный двор, силы уже безмала оставили ее: в глазах плыло, тело казалось ужасно тяжелым, а ноги почти перестали слушаться. Горькое понимание, что она может упасть прямо здесь, не дойдя до безопасного места несколько саженей, вызвала в ней волну злой обиды на столь глупую несправедливость и собственную слабость. Горло сдавило, в носу защипало от досады.

Девочка стиснула зубы, сдерживая слезы. Судорожно выдохнув, она из последних сил двинулась к высокому крыльцу.

Уже приблизившись к первой ступени, она ощутила, как засияло в груди волшебное солнышко, разливаясь по телу горячими волнами, а лучик, что давно стал крепким канатом, все тянет, тянет ее к двери. Она была на месте... Она дошла... Смогла!

Сил радоваться уже не осталось. Даже поднявшееся на миг ликование быстро стихло. Ее шатало. Глаза слипались, и все очертания расплывались, вызывая тошноту и головокружение. Сделав последнее усилие, малышка взялась за грубо сколоченные перила, оперлась на них и с трудом подняла ногу, ступив на первую ступеньку. Затем еще шаг... И еще... Ей уже виделось: вот сейчас она постучится в дверь, ее впустят, и этот страшный сон, наконец, закончится. Как вдруг ей показалось, что на крыльце, у самой двери, стоит кто-то чудно́й: низкий, словно дите малое, и бородатый, будто старик. Она с трудом подняла опущенную голову, стараясь разглядеть его и попросить о помощи. Но из груди вырвался лишь тихий хрип.

В попытке сделать еще один шаг девочка потянулась вперед. Но здесь силы, за которые она так отчаянно цеплялась, оставили ее, ноги подкосились, в глазах потемнело. Ее резко повело в сторону, и обессиленное детское тело завалилось набок, распластавшись на ступенях крыльца. Последнее, что она успела понять и ощутить, прежде чем сознание окончательно упало в темноту — это ткнувшаяся в лицо чья-то мокрая морда, от которой стало теплее.

Мгновением позже громко завыл прижавшийся к ней рыжий пес, а рядом, ворчливо причитая, захлопотал причудливый низенький старичок. Но этого она уже не услышала.

[1] Сажень – мера длинны, равная примерно 213 см

[2] Масть, серый окрас с белыми пятнами диаметром 2-5 см.

[3] Денник – индивидуальное стойло для лошади.

[4] Цветень – четвертый месяц оборота, соответствует месяцу Июнь.

[5] Ложница – устар., спальня.

[6] Тын – тоже, что и частокол – забор из вертикально поставленных бревен.