Леонид. Время испытаний

Авель Софронович аккуратно поставил чашку с недопитым кофе на блюдце. Тонкий звон фарфора в тишине кабинета прозвучал как удар колокола.

— Вы побледнели, Леонид Ильич, — заметил он с той же отеческой мягкостью, с какой минуту назад предлагал мне сахар. — Не стоит. Пока мы беседуем здесь, за закрытыми дверями, вы в безопасности. Пока.

— Вы сказали, моя голова на волоске, — глухо произнес я. — Это метафора?

— Если бы, — вздохнул Енукидзе.— Органы госбезопасности, дорогой мой, не дремлют. Они проверили ваши контакты в Америке. Очень тщательно проверили.

Он выдержал паузу, наблюдая за моей реакцией, словно вивисектор за лягушкой.

— Выяснилось, что вы, товарищ Брежнев, вели весьма… вольные разговоры в научной среде. В частности, с известным физиком, господином Альбертом Эйнштейном.

У меня перехватило дыхание. Нью-Йорк, прием в честь Эйнштейна. Мы говорили о теории поля, о будущем энергетики, об опасности нацизма. И немного — о гуманизме. О том, что наука должна служить миру, а не войне.

Откуда? Кто? Там, конечно, было много народу, но никто особенно не прислушивался к нашей беседе… Или нет?

— Вижу, вы вспомнили, — кивнул Авель Софронович, правильно истолковав мой взгляд. — Так вот, Генрих Григорьевич Ягода получил подробнейший отчет. Там есть любопытные пассажи. О «свободе личности», которую душит тоталитаризм. О том, что милитаризация ведет в тупик. О пацифизме.

— Это вырвано из контекста! — воскликнул я, чувствуя, как сердце колотится где-то в горле. — Мы говорили о философии, о видении будущего! Это была научная дискуссия!

— Для Лубянки нет «философии», Леонид Ильич. Есть 58-я статья. Контрреволюционная агитация. А для товарища Сталина… Вы же знаете, как он реагирует на малейшее проявление инакомыслия. Это я, или такой либеральный человек, как Генрих Григорьевич, может правильно понять ваши мотивы. А Сталин — нет. Для него Эйнштейн — буржуазный пацифист, «гнилой либерал». А советский коммунист, который поддакивает такому человеку — это не просто болтун. Это скрытый враг. Двурушник.

Он подался вперед, и его лицо вдруг потеряло благодушие, став жестким, почти хищным.

— Как только эта бумага ляжет на стол Хозяину — вы обречены. Вас не спасут ни танки, ни самолеты, ни заступничество Ворошилова. Вас сотрут. Превратят в лагерную пыль. Вы это понимаете?

Я опустил глаза, изображая человека, загнанного в угол. Впрочем, изображать особо не приходилось. Если Ягода действительно отправит эту папку в Политбюро, мне конец.

— Что… что мне делать? — прохрипел я.

Енукидзе снова откинулся в кресле, возвращая на лицо маску доброго дядюшки.

— Жить, Леонид Ильич. Жить и работать. Я ведь сказал: бумага пока не у Сталина. Я попросил Генриха придержать ее.

— Зачем? — я поднял на него взгляд. — Спасаете «двурушника»?

— Затем, что вы нам нужны. — Он произнес это просто, без пафоса. — Вы талантливы. Вы современны. Вы — то самое будущее, которое мы хотим построить. Не казарменный социализм с пайкой хлеба, а нормальная, сытая, цивилизованная страна. Мы хотим вернуть Россию на путь нормального развития, в семью прогрессивных народов.

Авель Софронович выдержал театральную паузу, наслаждаясь моментом. Он слышал запах страха, и этот запах ему нравился.

В это время мой мозг работал холодно и четко, как арифмометр «Феликс». Паника была лишь ширмой. Главный вопрос бился в голове набатом: «Откуда? Кто сдал?».

Пока я перебирал варианты, Енукидзе встал из-за стола. Ковер заглушил его шаги. Я почувствовал тяжелую, теплую ладонь на своем плече.

— Ну полноте, Леонид Ильич. Не надо так убиваться.

Голос «Крестного отца» изменился. Угрожающие нотки исчезли, уступив место мягкому, почти отеческому сочувствию.

— Я ведь не враг вам, голубчик. Эта папка могла лечь на стол Хозяину еще вчера. Но я ее придержал. Сказал Генриху: «Не спеши. Брежнев — наш человек. Он просто запутался».

Я отнял руки от лица и посмотрел на него снизу вверх, стараясь изобразить надежду утопающего, увидевшего соломинку.

— Вы… вы правда можете это остановить?

— Я могу многое, — Енукидзе обошел меня и присел на край стола, нависая сверху. — Я очень сочувствую вам и готов всеми силами помогать. Но и вы должны понимать: один в поле не воин. Сейчас такое время, что выживают только кланы. Стаи. Видите ли… Есть группа товарищей, очень влиятельных, уважаемых в массах, которые считают, что нынешний курс ведет к катастрофе. Мы собираем людей. Людей здравого смысла. Тех, кто понимает: так дальше нельзя.

— Вы предлагаете мне… вступить в оппозицию?

— Я предлагаю вам будущее. — Он улыбнулся, и в этой улыбке сквозило обещание невероятных высот. — Когда ветер переменится — а он переменится скоро, — нам понадобятся новые министры. Наркомтяжпром? Председатель Госплана? Для вас не будет потолка. Вы станете новой аристократией духа и дела. Богатство, почет, власть — настоящая, а не та, что зависит от настроения одного человека с трубкой.

Он замолчал, давая яду проникнуть в кровь.

— Но помните и о другом, — тон Енукидзе снова неуловимо изменился, став жестче. — Будет очень печально, если такой ум, такая энергия сгинут в лагерной пыли. Соловки… Вы знаете, какой там климат? Влажность, холод, цинга. Интеллигентный человек там сгорает за полгода.

Он покачал головой, словно искренне скорбел о моей возможной судьбе.

— Подумайте об этом крепко. Жизнь у нас одна. И прожить ее надо в Москве, в почете и комфорте, а не в ледяной камере с номером на спине. Выбор прост: или Соловки и безымянная могила, как у многих до вас. Или место на Олимпе в обновленной, свободной от тирании стране. Мы своих не бросаем, Леонид Ильич. Мы умеем быть благодарными.

Я судорожно сглотнул, всем видом показывая, что сломлен. Искушение слишком велико, а страх слишком силен.

— Я… я не хочу на Соловки, Авель Софронович. Я хочу строить самолеты. И жить по-человечески.

— Ну вот и славно, — глаза Енукидзе торжествующе блеснули. Рыбка заглотнула наживку. — Я знал, что вы благоразумный человек. Добро пожаловать в… клуб друзей здравого смысла.

Он открыл бювар и достал чистый лист бумаги и золотое перо.

— А чтобы закрепить наш союз не только словом, но и делом… Давайте решим вашу маленькую бытовую проблему. Вы ведь просили за своего помощника? Ну так вот… — перо быстро заскрипело по бумаге. — Конечно, мы обеспечим Дмитрия Федоровича жильем. В Москве с этим трудно, сами знаете, но для своих людей мы всегда что-нибудь придумаем.

Он размашисто расписался, промокнул чернила пресс-папье и протянул листок мне.

— Передайте это Самсонову. Или коменданту Дома на набережной. Скажите, я распорядился. Две комнаты, вид на Кремль. Пусть ваш Устинов живет и работает на благо… нашего общего дела.

Я взял записку дрожащей рукой. Бумага была плотной, дорогой. Ордер на жизнь. Или расписка в продаже души.

— Спасибо… — прошептал я, поднимаясь. Ноги были ватными, и это даже не пришлось играть. — Я не забуду.

— Идите, Леонид Ильич. И помните: мы теперь с вами одной веревочкой связаны. Не порвите ее. Падать будет больно!

Комкая записку в руке, я попятился к двери. Енукидзе провожал меня взглядом доброго пастыря, который только что загнал в свое стадо заблудшую овцу.

Дверь за мной закрылась, оставляя меня в пустом коридоре ЦИК.

В ту же секунду маска страха слетела с моего лица, как шелуха. Сердце все еще колотилось, но мысли были холодными, как лед.

Сунув записку Енукидзе во внутренний карман, я поспешил к выходу. Квартира для Устинова есть. А еще — я, кажется, вляпался по самые помидоры, оказавшись в роли двойного агента. И мне срочно нужно найти выход на Берзина, пока «добрый дядюшка» Авель не решил, что я знаю слишком много.

Выйдя из Спасских ворот, сел в «Студебеккер», хлопнулв дверцей так, что машина качнулась. Шофер из гаража ЦК, присланный Самсоновым, испуганно скосил глаза в зеркало заднего вида.

— На набережную, — бросил я. — И не гони. Мне нужно подумать.

Машина плавно тронулась, шурша шинами по брусчатке. За окном мелькали стены Кремля, красные зубцы, за которыми только что решалась моя судьба.

Адреналин, бурливший в крови во время разговора с Енукидзе, схлынул, оставив после себя ледяную ясность. Эмоции отключились. Включился аналитик.

«Итак, утечка. М произошло это на вечеринке в честь Эйнштейна».

Закрыв глаза, я начал медитировать, восстанавливая картинку до мельчайших деталей. Много людей, шумно, все разговаривают о том о сем. Я, Эйнштейн, и… Маргарита.

Маргарита Коненкова. Жена великого скульптора, красавица, муза, светская львица. Фланировала между гостями, общалась, смеялась, по-свойски брала Эйнштейна под руку. И она казалась такой далекой от политики, такой… богемной.

Стоп. А почему я вообще решил, что они просто эмигранты?

Коненковы — граждане СССР, но годами живут в Нью-Йорке, в самом сердце капиталистического спрута. Немногим такое позволено! Единицам. Да, Алексей Максимович Горький мог позволить себе жить в Италии, греться на Капри и в Сорренто. Но Горький — это икона, «Буревестник», лично знакомый и любимый Сталиным. И то! Даже ему, небожителю, пришлось принести системе свой кровавый оммаж, заплатить по счетам. Ему пришлось поехать на Соловки и написать тот позорный хвалебный очерк о лагере, чтобы доказать лояльность.

А что пришлось сделать Коненковым? Чем они купили свою свободу? Сергей Тимофеевич — гений, допустим. А Маргарита? Какой присяги потребовало от них ОГПУ в обмен на право жить на Манхэттене и вращаться в высшем свете?

Черт. Я идиот. Просто набитый дурак!

Это же элементарно! Выездная виза в обмен на подписку. Они точно работают на ИНО НКВД. Самого скульптора, может, и не дергали. А вот Маргарита — стопроцентно, кадровый агент или глубоко законспирированный осведомитель. Только меня об этом, разумеется, никто не поставил в известность. Для Лубянки я был не «своим», а таким же объектом разработки, как и сам Эйнштейн…

Так что, донос написала она. Причем, скорее всего, она просто добросовестно пересказала наш разговор о гуманизме, мире, и этом, как его… педоскопе. А уже Ягода, получив шифровку, расставил нужные акценты. «Гуманизм» превратился в «пацифизм», «мир» — в «отрицание классовой борьбы», а мои вежливые кивки — в «согласие с буржуазной идеологией».

Пазл сложился. Ягода использовал Коненкову как источник, а Енукидзе использовал папку Ягоды как дубину.

Открыв глаза, я уставился на серебристые воды Москвы-реки.

Если Енукидзе (Секретарь ЦИК) и Ягода (Нарком внутренних дел) работают в одной упряжке, то дело дрянь. Это уже не просто какая-то там интрига. Тут пахнет заговором. Масштабным, разветвленным, с опорой на силовиков и партаппарат.

Чего они хотят? Енукидзе сказал прямым текстом: «нормализации». Возвращения к НЭПу, дружбы с Западом, комфортной жизни для элиты. По сути — реставрации капитализма, только под красным флагом. «Правый поворот».

И я для них — идеальный попутчик. Технократ, «американец», человек, любящий комфорт. Они думают, что я — один из них.

Но зачем им убивать Кирова?

Мысль о Николаеве, которого «пасут» в Ленинграде, не давала мне покоя. Если они хотят убрать Сталина, то Киров — их главная проблема. Сергей Миронович популярен. Его любят в партии, его обожают рабочие. На XVII съезде многие голосовали против Сталина, но не против Кирова, и все это знают.

Так что расклад для заговорщиков получается аховый: если завтра Сталин «случайно» умрет (от удара, от яда, от пули), Киров автоматически станет первым лицом. Причем уничтожить их одним ударом не выйдет — ведь Сталин в Москве, а Киров — в Ленинграде. Устроить синхронное выступление и там и там — это многократно сложнее, чем путч в Москве. Так что Киров уцелеет, возьмет власть, объединив вокруг себя верных коммунистов, раздавит заговорщиков и продолжит сталинский курс, только с человеческим лицом. Заговорщикам это не нужно. Им нужен хаос. Им нужен вакуум власти.

«Они убирают Кирова превентивно, — озарило меня. — Устраняют кронпринца заранее. Их план — сначала грохнуть любимца партии, чтобы посеять страх и растерянность. А потом, под шумок расследования или „мести“, можно добраться и до Кобы. Ягода имеет доступ к охране Вождя. У них явно все готово».

У меня похолодело внутри. До выстрела в Смольном оставалось совсем немного времени. А я тут катаюсь на казенной машине с ордером на квартиру в кармане.

Нужно связаться с Берзиным. Срочно. Рассказать про вербовку, про Ягоду, про Коненкову.

Но как?

Телефон прослушивается — теперь это факт. Если я позвоню Яну Карловичу, запись ляжет на стол Ягоде через час. Ехать в Разведупр? У входа наверняка дежурит «наружка». Меня срисуют. Любой мой контакт с ГРУ сейчас будет расценен как попытка соскочить с крючка.

Нужен «немой канал». Человек, которого Лубянка не знает. Человек из моей прошлой жизни, который не светился в высоких кабинетах.

Игнат. Бригадир монтажников с Днепростроя. Он сейчас в Москве, работает на строительстве метро, живет в общежитии. Для Ягоды он — никто. Пыль.

Машина остановилась — мы приехали.

— На сегодня — все. Можешь отдыхать, — выходя, скомандовал я водителю.

Дома было тихо. Лида что-то шила у окна, напевая под нос. Увидев меня, она улыбнулась, но улыбка тут же погасла.

— Леня? Ты белый как мел. Что случилось? Опять Сталин ругал?

— Нет, — я заставил себя улыбнуться. — Наоборот. Хвалили. Квартиру дали Устинову.

Не переодеваясь, торопливо подошел к столу, взял лист бумаги, и написал быстро, стандартным канцелярским почерком:

«Тов. Берзину Я. К. Касательно поставок легированной стали для объекта № 4. Прошу принять подателя сего для передачи образцов. Вопрос срочный, не терпит отлагательств».

Ни слова о политике. Обычная служебная записка. Но внизу, в уголке, я поставил маленький крестик — условный знак, о котором мы договорились с Яном Карловичем. Знак «Тревога».

И приписал ниже: «Парк Сокольники. Сегодня. 18:00. У старой эстрады. Один».

Сложив лист в конверт и заклеил его.

— Лида, — я позвал жену. — Мне нужна твоя помощь. Очень.

Она подошла, вытирая руки о передник.

— Что, Леня?

— Послушай меня внимательно... Мне нужно, чтобы ты нашла Игната Новикова. Прямо сейчас. Поезжай в их общежитие.

И протянул ей конверт.

— Передай ему это. Скажи: «От Леонида Ильича. Лично в руки. Срочно». Пусть он отвезет этот пакет в приемную Наркомата Обороны. В секретариат товарища Берзина.

Лида взяла конверт, повертела его в руках. В ее глазах мелькнула тревога. Она была умной женщиной и понимала: наркомы не передают письма через жен и рабочих, если все в порядке.

— Леня… это опасно?

Взяв ее лицо в ладони, я посмотрел прямо в глаза.

— Это работа, Лида. Просто бюрократия. Телефоны не работают, фельдъегеря заняты, а дело горит. Сталь нужна позарез.

Я врал, и она знала, что я вру. Но она всегда помнила, чьей женой является.

— Поняла, — кивнула она, пряча конверт в сумочку. — Игнат все сделает.

— Спасибо, родная. Только… — я замялся, — будь осторожна. Не беги, не оглядывайся. Ты просто едешь навестить старого знакомого. Поняла?

— Я не дура, товарищ Брежнев, — она слабо улыбнулась и пошла одеваться.

Подойдя к окну, провожая взглядом ее фигурку, выходящую из подъезда. Сердце сжалось. Я втянул в эту игру самых близких. Но если Ягода победит — нас всех не станет.

Лида вернулась через два часа. Бледная, с плотно сжатыми губами. Я встретил её в прихожей, не задавая вопросов вслух, только вопросительно поднял бровь.

— Всё в порядке, — выдохнула она, стягивая платок. — Передала. Лично в руки.

Я облегченно прислонился к косяку двери. Камень с плеч свалился, но дышать легче не стало.

— Где нашла?

— В общежитии. Я боялась, что он на смене, думала — придется бежать на «Метрострой», в шахту лезть, искать прораба… А он как раз после ночной был, спал. Разбудила, сунула пакет. Он даже не читал, сразу всё понял по моему лицу. Оделся и побежал на трамвай.

Она прошла на кухню, налила себе воды из графина. Стакан мелко дрожал в её руке, стуча о зубы — сказывался откат после напряжения.

— Леня… — она посмотрела на меня с такой тоской, что у меня сердце защемило. — А будет когда-нибудь… спокойно? Просто спокойно? Без этих пакетов, без шифров, без страха, что за нами придут?

Я подошел, обнял её за плечи, чувствуя, какая она хрупкая под этой шерстяной кофтой. Врать ей не хотелось, а правду говорить было нельзя.

— Покой нам только снится, Лида, — попытался я отшутиться, но вышло криво, с какой-то мрачной, чеховской обреченностью. — В могиле отдохнем. Там и увидим небо в алмазах.

Шутка не удалась. Лида судорожно всхлипнула, резко вырвалась из моих рук и, закрыв лицо ладонью, быстро ушла в детскую, к Гале. Я остался один посреди кухни, проклиная свой длинный язык и это проклятое время.

Вечером я поехал на встречу. Машину, разумеется, вызывать не стал. Помотался туда-сюда по Москве на трамваях, пытаясь определить, не идет ли за мной «хвост».

Сокольники встретили меня шумом и гамом. Играл духовой оркестр — какой-то вальс, кажется, «На сопках Маньчжурии». По аллеям чинно прогуливались парочки, мамы катили коляски, небольшие толпы окружали продавщиц мороженого и сельтерской. зычно зазывали покупателей.

Только я чувствовал себя чужим на этом празднике жизни. Моя правая рука не вылезала из кармана легкого плаща, сжимая рифленую рукоять наградного нагана. Оружие было тяжелым, холодным и единственным, что давало хоть какую-то иллюзию контроля. Если сейчас из-за кустов выйдут люди в одинаковых серых костюмах — я не сдамся. Живым на Лубянку я не поеду.

Медленно стараясь не крутить головой я шел к старой эстраде, фиксируя каждое движение на периферии зрения. Вон тот парень с газетой? Нет, просто ждет девушку. А этот, в кепке, что кормит голубей? Слишком расслаблен.

Вроде чисто. Или «наружка» Ягоды работает так профессионально, что я ее не вижу.

Наконец, я сел на скамейку у края аллеи, выбрав место так, чтобы за спиной было дерево. Часы показывали 17:58.

Ровно в шесть ко мне подсел неприметный мужчина в серой тройке. Лицо — абсолютно незапоминающееся, такое увидишь и через секунду забудешь.

— Простите, товарищ, — тихо произнес он, глядя прямо перед собой. — Вы не подскажете, где здесь продают ноты для скрипки?

Условная фраза резанула по ушам. Скрипка. Ирония судьбы — все началось со скрипки Эйнштейна, ею и продолжается.

— Ноты продают в консерватории, — ответил я отзывом. — А здесь только музыка ветра.

Мужчина кивнул и встал.

— Идемте. Машина в боковом проезде.

Мы шли быстро. Я держал дистанцию в шаг, не вынимая руки из кармана. Черная «Эмка» стояла в тени деревьев, мотор работал на холостых. Я сел на заднее сиденье. Мой провожатый — рядом с водителем.

Машина рванула с места. Я напрягся, следя за маршрутом. Если свернем к центру, к площади Дзержинского — придется стрелять.

Но мы свернули на Садовое, потом нырнули в лабиринт переулков Марьиной Рощи. Район тихий, патриархальный. «Эмка» заехала во двор обычного доходного дома, еще дореволюционной постройки.

— Третий этаж, направо, — бросил провожатый. — Вас ждут.

В конспиративной квартире Разведупра РККА окна были плотно зашторены черной светомаскировкой, хотя войны еще не было. За столом, освещенным единственной лампой под зеленым абажуром, сидел Ян Карлович Берзин.

Начальник Разведупра выглядел постаревшим. Пепельница перед ним была полна окурков, а глаза красные от недосыпа.

— Живой? — спросил он вместо приветствия. — Садись, Леонид Ильич. Наган можешь убрать. Здесь свои.

Я выдохнул и опустился на стул, чувствуя, как дрожат колени — отходняк после напряжения в парке.

— Живой, Ян Карлович. Но Енукидзе меня прижал. У них есть досье. Контакты с Эйнштейном.

— Знаю, — Берзин поморщился. — Мы давно подозревали, что в Принстоне у ОГПУ свой человек, но не думали, что все так серьезно. Значит, они тебя вербуют?

— Уже. Я согласился. Якобы согласился. Квартиру Устинову дали как аванс. Похоже, они готовят «правый поворот», Ян Карлович. Енукидзе открытым текстом говорил о смене курса. О «нормализации».

— Смена курса невозможна без смены капитана, — жестко сказал Берзин. — Они планируют политическое убийство и военный мятеж. И мы знаем, с чего они хотят начать. Пойдем, покажу!

Мы прошли в другую комнату. Ту стоял мой старый знакомый — шоринофон.

— Слушай.

Берзин щелкнул тумблером. Аппарат зашуршал, и сквозь треск пробились голоса.

Один голос был визгливым, срывающимся на фальцет:

«…Они не понимают! Я отдал партии лучшие годы! А они меня — как собаку! Бюрократы! Зажрались в своих кабинетах! Я им покажу… Я напишу такое письмо… Или нет, я сделаю что-то, чтобы они содрогнулись!»

— Это Николаев, — пояснил Берзин. — А теперь слушай второго. Это его «друг» Перельмутер, сотрудник ленинградского НКВД.

Второй голос был вкрадчивым, мягким, гипнотическим:

«Тише, Леня, тише. Письма они не читают. Они глухи. Партии нужен шок. Очистительная жертва. Иногда, чтобы спасти организм, нужно удалить… орган, который на самом деле болен».

«Кого? — всхлипнул Николаев. — Кого удалить?»

«Того, кто все портит, Леня. Того, кто предал идеалы Октября ради личной власти в Смольном. Ты ведь знаешь, кто это. Тот, кто нажмет на курок, станет не убийцей. Он станет спасителем страны. Меры безопасности в Смольном… охрана, пропуска… это ведь только в твоей голове. Для героя барьеров нет. Героя ведет судьба. Ему помогут».

Берзин выключил запись. В комнате повисла звенящая тишина.

— Вы поняли? — тихо спросил Старик. — Они его программируют. Как собаку Павлова. Они не говорят «Убей Кирова». Вместо этого внушают ему: «Спаси страну». И обещают провести его через охрану. Достаточно послушать это полчаса, и все станет очевидно.

— Вы представляете, что случиться, если Кирова убьют? — мрачно спросил я.

— Следующим будет Сталин, — закончил за меня Берзин. — Ягода обвинит в убийстве «белогвардейцев» или «троцкистов», начнет чистки, под шумок уберет верных Сталину людей. А затем устранят и первую фигуру.

— Именно. Они создают вакуум власти, — кивнул я. — Сейчас они готовят превентивный удар. Заранее убирают наследника, чтобы не просто свалить царя, а уничтожить всю династию.

— Видимо, так. И у нас мало времени. Николаев на взводе. Он может выстрелить завтра или через неделю.

— Нужно идти к Сталину, — твердо сказал я. — Не к Ворошилову, не к Молотову. Они испугаются. Только к Хозяину.

— Это риск, — Берзин закурил, пальцы его чуть дрожали. — Если Сталин не поверит… Если решит, что это мы сфабриковали запись, чтобы подсидеть Ягоду… Нас расстреляют в том же подвале.

— А если не пойдем — нас расстреляют чуть позже, когда Енукидзе возьмет власть. Выбор невелик, Ян Карлович.

Берзин глубоко затянулся, выпустил дым в потолок и решительно затушил окурок.

— Твоя правда. Завтра утром я буду в приемной. С аппаратом, пленками и своими оперативниками, которые писали звук. Ты — лицо вхожее, ты должен обеспечить нам вход.

— Прорвемся, — пообещал я. — Теперь у нас есть доказательства. Главное — правильно преподнести его.

От автора

Опытный аудитор попадает в писаря при ревизоре XIX в. Он знает схемы и видит ложь в отчётах. Уездная власть ещё не понимает, что для неё игра уже началась.

https://author.today/reader/543269