Леонид. Время решений

Времени на раздумья не было. Сейчас сработает вспышка, и завтра этот снимок будет во всех газетах мира. «Красный комиссар насилует горничную в отеле». И все — конец. Карьере, закупкам…. всему. Или, что еще вероятнее — мне последует «предложение, от которого нельзя отказаться». Докладывать, что происходит в РККА, в Наркомтяжпроме, в Кремле. И соскочить уже не получится.

Все решится здесь и сейчас!

ПШ-Ш-Ш-БАХ!

Вспышка магния ослепила, как взрыв гранаты. Комната на долю секунды залилась мертвенно-белым светом. Но в момент хлопка меня на месте уже не было.

Мозг еще только осознавал катастрофу, но тело сработало быстрее мысли. Сработал «двигательный навык», вбитый в подкорку в другой жизни, на другом континенте.

Мир вокруг схлопнулся в туннель. Запах дорогих духов исчез. В нос ударил густой, душный запах речного ила, тины и песка.

…Каменское. Июль девятнадцатого. Пляж на Днепре.

Солнце слепит так же безжалостно, как этот магниевый глаз. Песок жжет пятки.

— Не тянись! — ору я на Коську Грушевого. — Центр тяжести ниже! Входи плотнее!

Затем — спарринг с Гнаткой Новиковым. Он — упертый сукин сын — прет буром, будто, хочет сгрести в охапку, сломать в «медвежьем объятии».

— Ныряй, Ленька! — командует память. — Проход в ноги или корпус! Рви дистанцию!

Резко «падаю„ вниз. Приседаю, скручивая корпус влево — классический уход с линии атаки.

Фотограф, возможно, ожидал, что жертва закроет лицо руками, а вместо этого он получил таранный удар плечом в солнечное сплетение. Немедленно я вошел в плотный захват корпуса, мгновенно блокируя его руки своим весом.

— Ух-х… — воздух с сипом вылетел из его легких.

Он оказался тяжелым, этот янки, но инерция сыграла против него. Не проводя бросок — в тесном номере не развернуться — я сделал «переднюю подсечку». Короткое, злое движение ногой под его опорную пятку — и одновременно рывок корпуса на себя и вниз.

Громила потерял равновесие, его ноги взлетели вверх, и он рухнул спиной на косяк двери. Камера в его руках клюнула носом.

Теперь — болевой.

Левая рука, словно клешня, перехватила его запястье, выворачивая кисть наружу, на излом — жесткий рычаг, заставляющий пальцы разжаться рефлекторно. Правая рука рванула кассетную часть камеры.

— Hey! Let go! — заорал второй, напарник фотографа, пытаясь достать меня сзади, схватив за шиворот.

Не оборачиваясь, я нанес короткий, без замаха, удар локтем назад — «в печень». Послышался глухой звук удара по плоти. Второй гад сложился пополам, хватая ртом воздух. И вот чертова камера у меня в руках!

Хрустнул пластик. Кассета с негативом выскочила из пазов «Графлекса». Торопливо выдрав её, не меняя стойки, я с силой переломил хрупкую пластинку. Хруст ломающегося целлулоида прозвучал для меня слаще любой музыки.

Обломки полетели на ковер, прямо в пятно света от люстры. Засвечено. Уничтожено.

— Всё! — выдохнул я, разрывая дистанцию и вновь вставая в стойку. — Ну что, ублюдки, продолжим?

Похоже, эти господа не хотели продолжать. Иллюзия Днепра исчезла. Вновь я был в «Стивенсе». Горничная на кровати замолчала на полувизге, закрывая лицо руками. Двое наемников стояли в дверях: один держался за отбитую печень, второй баюкал вывихнутую кисть. В коридоре послышались встревоженные голоса. Затем дверь распахнулась, и на пороге возникла фигура Грачева.

— Что тут у вас за шум, Леонид Ильич?

Фотограф переглянулся с напарником. Ловить им было нечего: без улики-снимка вся эта затея превращалась в банальное хулиганство.

— Пошли, — прохрипел он, сплюнув на ковер. — Псих русский. Рестлер чертов…

Он схватил за руку девицу, которая все еще сидела на кровати в разорванном платье.

— Вставай, дура. Уходим.

Оттолкнув Гречева, вся троица выкатилась в коридор так же быстро, как и появилась. Дверь с вырванным замком сиротливо скрипнула.

Как только они удалились, я привалился к стене спиной и сполз на пол. Руки тряслись — отходил адреналин.

— Спасибо, тренер, — прошептал я сам себе, вспоминая секцию самбо в родном городе еще в «той», прежней жизни. — Пригодился твой «прямой пояс».

Вот такие пироги. Это было близко. Слишком, черт возьми, близко! Если бы я замешкался хоть на секунду… Посмотрел на обломки фотопластины на полу. Черный, засвеченный прямоугольник. Моя спасенная репутация. Здесь для раздувания скандала пока еще недостаточно одних «показаний горничной о домогательствах». Так что участь того чувака, которого точно также нахлобучили в Швейцарии (и как там его звали… уже не помню), мне явно не грозит.

В номер зашел Грачев.

— Леонид Ильич? — его глаза округлились. — Что здесь было? Война? Что это за гангстеры от тебя выходили?

— Хуже, Виталий, — я криво усмехнулся, поднимая с пола кусок фотопленки. — Охота на крупного зверя. Но медведь в этот раз оказался зубастым. Взял охотника на «прямой пояс». Идем со мной к Микояну. Буду докладывать результаты охоты. А ты — станешь свидетелем моей кристальной репутации и отсутствия вины перед партией!

****

В »президентском« люксе на двадцать пятом этаже свет горел во всех окнах. Анастас Иванович, верный сталинской привычке работать по ночам, не спал. Он сидел в глубоком кресле, просматривая какие-то бумаги, когда я, миновав охрану, вошел в гостиную.

Вид у меня, должно быть, был красноречивый: сбитый галстук, пыль на одежде после схватки на полу и то особое, жесткое выражение лица, которое появляется у человека, только что избежавшего конкретных таких неприятностей.

— Леонид? — Микоян отложил бумаги. Его глаза мгновенно стали колючими. — На тебе лица нет. Что стряслось?

— Провокация, Анастас Иванович. Это называется «медовая ловушка». Прямо сейчас, в номере.

Коротко, по-военному, я доложил суть: горничная, попытка соблазнения, затем — инсценировка изнасилования, фотографы, драка.

Микоян слушал молча, лишь желваки играли на скулах. Когда я закончил рассказ тем, как сломал фотопластину, он медленно выдохнул и налил мне полстакана коньяка.

— Пей. У тебя еще руки дрожат.

Я выпил залпом. Обожгло, но сразу стало легче.

— Значит, начали играть грязно, — тихо произнес Микоян. — Почуяли, что мы увозим слишком много технологий. Хотят сорвать контракты или получить рычаг давления.

Он встал и прошелся по ковру.

— Тебе повезло, Леонид. Крупно, я бы сказал, повезло! С нашими товарищами за границей бывало и похуже. Теодор Нетте, наш дипкурьер, в двадцать шестом году в Латвии погиб при исполнении. А в Варшаве посла Войкова застрелили прямо на вокзале. Дипломатия — это фронт, такой же как на войне. Только стреляют здесь не пулями, а больше скандалами, но - так же опасно.

Он нажал кнопку звонка вызова охраны.

— Но у меня возникает вопрос. Где были наши «ангелы-хранители»?

В номер вошел начальник охраны делегации, коренастый чекист с каменным лицом. Услышав о нападении, он побледнел, но ответил толково и четко:

— Товарищ нарком, наш периметр — двадцать пятый этаж: люксы руководства. Товарищ Брежнев и товарищ Устинов проживают на двадцатом, в общем блоке. У нас нет людей, чтобы поставить пост у каждой двери. Тут мы полагались на службу безопасности отеля.

— Зря, выходит, полагались, — отрезал Микоян. — Получается, любой гангстер с монтировкой может зайти к кандидату в члены ЦК и проломить ему голову? Вы понимаете, что мы в Америке — стране со свободным оборотом оружия? Да нам тут пол-делегации к чертям перестреляют!

Он тут же позвонил секретарю.

— Вызовите управляющего отелем. Немедленно. Если надо — прямо из постели. Скажите: если он не явится через десять минут, Советский Союз аннулирует все счета и выезжает, предварительно устроив пресс-конференцию о том, что в «Стивенсе» постояльцев грабят бандиты.

Управляющий, мистер Стивенс-младший, появился в номере спустя семь минут. Он был запыхавшийся, насмерть перепуганный, но при параде: в смокинге и с безупречной «бабочкой». Вид разгромленных апартаментов «мистера Брежнева» ему, очевидно, уже успели описать во всех красках.

Микоян не повышал голоса. Он говорил тихо, подчеркнуто вежливо, но у американца на лбу тут же выступила крупная испарина.

— Мистер управляющий, — начал Анастас Иванович, даже не подумав предложить гостю сесть. — Мы выбрали ваш отель как самый безопасный в Чикаго. Мы платим вам десятки тысяч долларов. А сегодня моего сотрудника пытались шантажировать в его собственном номере. Дверь выбита. Ваш персонал — ваша горничная — была в сговоре с налетчиками.

— Это… это возмутительно! — залепетал Стивенс. — Мы проведем строжайшее расследование! Это, должно быть, кто-то из новых, нанятых через агентство… Мы немедленно вызовем полицию!

— Никакой полиции, — ледяным тоном оборвал его Микоян. — Нам не нужен шум. Нам нужна безопасность. Если завтра хоть слово об этом инциденте просочится в газеты — я лично позабочусь, чтобы репутация вашего заведения в Европе была уничтожена. Ни одна дипломатическая миссия больше не переступит ваш порог. И я не сомневаюсь, что мистер Брежнев потребует сатисфакции в суде.

Американец судорожно кивнул. Он прекрасно понимал, чем это грозит: потерей контрактов с «Амторгом», бесконечной судебной сварой и клеймом на семейном бизнесе.

— Мы… мы всё уладим, сэр. Номер будет отремонтирован полностью за наш счет. Мы предоставим мистеру Брежневу другие апартаменты, на двадцать пятом этаже, под вашей личной охраной. Разумеется, бесплатно. И мы найдем эту девицу, выясним, кто за ней стоит…

— Девицу ищите сами, это ваши внутренние проблемы, — брезгливо махнул рукой Микоян. — Переселяйте Брежнева и Устинова наверх. Сейчас же. И выставьте пост у лифтов.

Когда управляющий, пятясь и кланяясь, исчез за дверью, Микоян устало потер переносицу.

— Иди, Лёня. Собирай вещи. Переезжай ко мне под крыло. Мы, кажется, разворошили осиное гнездо. Слишком многим не нравится, что Страна Советов заявляет о себе в полный голос.

Не став спорить, я устало кивнул. Урок усвоен: в большой игре мелочей не бывает. Расслабляться нельзя даже за дверью номера люкс. Особенно если эта дверь легко открывается универсальным ключом горничной.

***

Рассвет над Чикаго был серым и липким от озерного тумана. Остаток ночи я не спал, прислушиваясь к шагам в коридоре, и когда в семь утра портье принес телеграмму, был уже полностью одет и собран.

Текст на желтой ленте был краток: «Борт прибыл. Готов к вылету. Жду у ангара № 4. Д. Д.» Пора.

Мы выехали в аэропорт втроем: я, Яковлев и Артем Микоян. Устинов и Грачев оставались в Чикаго на «хозяйстве» — дожимать контракты с «Харвестером» и следить за отгрузкой станков. Им предстояла рутинная работа, нас же ждало небо.

Пока такси пробиралось сквозь утренние заторы, я смотрел на сонные улицы и мрачно перебирал варианты вчерашнего инцидента. Кто это был? Кому понадобилось марать меня в грязи?

Американцы? Гувер и его парни? Вряд ли. Европейскими делами они интересуются слабо. Их контрразведка пока в зачаточном состоянии, все силы брошены на ловлю гангстеров вроде Диллинджера. Да и методы у них иные — по-ковбойски грубые. А «медовая ловушка» — это почерк старой европейской школы.

Англичане? «Интеллидженс сервис»? Вполне возможно. Они пасут нас плотно еще с Лондона. Прислать группу из Канады — пара пустяков. Им невыгодно наше усиление, ох как невыгодно! Всего-то в прошлом году был очередной кризис и торговое эмбарго. Они нам явно не друзья. Могли приглядеться ко мне во время визита в Британию и… попытаться прощупать слабые места.

Но была еще одна мысль, которая не давала мне покоя. Та девчонка… В пылу схватки я не обратил внимания, но сейчас память, прокручивая пленку назад, выхватила одну деталь. Когда я вышвырнул фотографов, она, поправляя платье, буркнула что-то себе под нос. Не по-английски. Это были очень знакомые шипящие звуки. Еще со времен работы в Каменском я запомнил этот язык.

Польша?

Я поднял глаза на вывески магазинов. «Kowalski», «Piekarnia», «Polski Dom». Чикаго — второй город в мире по количеству поляков после Варшавы. Здесь их сотни тысяч, и среди них полно тех, кто люто ненавидит Советы еще с двадцатого года. А «Двуйка» — польская разведка — работает здесь как у себя дома.

Если это поляки — дело дрянь. У них к нам счет кровный, они не успокоятся. Значит, надо быть втройне осторожным. Впрочем, те же англичане могли использовать местных агентов польского происхождения. Поляков тут реально как собак нерезаных — полным -полно.

Наше такси тем временем вырвалось на оперативный простор летного поля. Ветер с озера разогнал туман, и солнце ударило в глаза. На аэродроме нас ждал сюрприз, превзошедший все ожидания.

Среди фанерных почтовых бипланов и угловатых «Фордов-Тримоторов», похожих на летающие сараи, он выглядел пришельцем из будущего. На отдельной охраняемой стоянке, сверкая на солнце полированным дюралем, стоял красавец Дуглас DC-1. Изящный, стремительный, зализанный до состояния идеальной аэродинамической капли. Это был тот самый, единственный в мире прототип, с которого началось появление современной авиации.

У трапа, небрежно прислонившись к стойке шасси, нас ждал высокий седеющий человек в безупречном костюме. Полы его пиджака трепал ветер. Заметив нашу машину, он белозубо улыбнулся и поспешил навстречу.

— Господин Брежнев? — спросил он, протягивая руку. — Дональд Дуглас. Добро пожаловать. Я решил встретить вас лично.

Его рукопожатие было крепким и сухим. Рукопожатие человека, который привык держать штурвал.

— Мы наслышаны о вашем интересе к гражданской авиации, — продолжал он, увлекая нас к самолету. Он говорил легко, с той широкой американской улыбкой, которая открывает двери любых банков. — Чтобы вы не теряли времени в поездах, глотая пыль прерий, я решил предоставить в ваше распоряжение эту машину.

Я посмотрел на сверкающий борт. Это был царский жест. Жест индустриального монарха. Дуглас не просто предлагал самолет — он продавал мечту, стиль и скорость. Он давал понять: вы имеете дело не с торговцами, а с творцами будущего.

— Прошу на борт, джентльмены, — Дуглас указал на открытый люк. — Калифорния ждет. Поверьте, там есть на что посмотреть.

Мы поднялись по трапу. Внутри пахло дорогой кожей и авиационным бензином — запахом странствий. Люк захлопнулся, отрезая нас от Чикаго, от польских шпионов и грязных интриг. Впереди была только чистая высота и «чистая» техника.

От автора

Альтернативная история. Немцы ввязались в войну с СССР уже в 39-м - и начинают проигрывать. Но предав фюрера, Канарис втянул в войну с СССР Англию и Францию: https://author.today/reader/512313/483648