Леопардовая клюка

В этот раз я поднял трубку. Обычно не поднимаю… Но тут поднял… И суровым голосом… Нет, не суровым… И холодным голосом сказал: «Слушаю».

– Вениамин Иванович, здравствуйте! – сказал молодой и очень противный голос.

– Слушаю!!! – повторил я ещё более холодно.

– Главное управление Министерства Внутренних дел…

А дальше я перестал слушать. Когда этот сук*н сын стал спрашивать, не переводил ли я деньги такому–то и такому–то, моё сердце забилось, но несколько раз сказав, что они мошенники я повесил трубку, а следом заблокировал телефон.

А когда заблокировал, вдруг подумал, что я всё перепутал, и мне ничего не говорили про перевод денег… Ну да ладно! Это не могли быть не мошенники. Или нет? Да полиция бы пришла ко мне и вручила бы какую–нибудь бумагу… Или нет? Не важно!

ЭТО! МОШЕННИКИ!

Убл*дки. Надо было сказать, что у них будет рак яичек. У него. У этого урода, который разводит доверчивых людей. Какую–нибудь слепую бабушку в рубашке со смешными котиками, которые играют с клубком. У неё такой опрятный сервизик на шкафчике, и тут звонит эта мр*зь и заставляет её продиктовать свой CVV! И эта бабушка умрёт с голоду, и никто ей не позвонит, и никто ей не поможет, потому что её дочь – шл*ха и наркоманка, она точно так–же разводит бедных стариков на деньги. И горькая предсмертная слеза отражает бесконечно жестокий мир… Во мгле однокомнатной белой квартиры, совсем не такой, как то, что она видит. А видит она лишь чёрную бездну… Видела…

В конце–концов меня отпустило и я заснул. А снилась мне какая–то белиберда… Что я тону в шоколаде а бабка в розовом спортивном костюме топит меня леопардовой клюкой. А я смеюсь, мне щекотно от недостатка воздуха.

На следующий день моё сердце ёкнуло куда сильнее, когда в офис вошли двое полицейских. Было похоже на то, как Нео увидел агента Смита, только куда банальнее, хтоничнее, что–ли. Я зашёл в туалет. Спрятался там. Мысль у меня была о том, что если меня заберут, будут долго везти куда–то, а у меня СРК… Я вспотел и сердце колотилось. Но какого фига? Это точно не за мной! И я вышел из туалета. Два мента стояли прямо у выхода.

– Вениамин Иванович? – сказал мягкомордый полицай.

– Допустим… Да, это я – сказал я.– Так это вы, или допустим вы? – сказал жесткомордый полицай.

– Это я… – сказал я.

– Пройдёмте – сказал жесткомордый.

Менты попались молчаливые и, как я понял, невезучие. Их не пустили в наш двор, где находился офис и им пришлось оставить машину на Невском проспекте, так что шли мы достаточно долго. И всё время они молчали. И я молчал. Только мягкомордый сказал разок:

– Чтож вы трубку вешаете?– Ну, мошенники – сказал я.

– Нехорошо – сказал жесткомордый.

И мне действительно стало нехорошо от этого «нехорошо». Мы сели в машину. Водил мягкомордый. Такого лихого разворота через четыре полосы я не знавал. С визгом, как будто бы всю злобу на меня он выместил в этом автожесте. В автожести. Мы чуть не столкнулись с грузовиком «Петрович», бородатый мультяшный строитель с кузова противно улыбался, намекая как–бы: «Тебе пизд*ц, братишка! Готовься!». В этот момент жесткомордый накинул на мои руки наручники, и так ловко, что я и не понял как это случилось. Зазевался я.

– Мне нужно закрыть вам глаза – сказал он и накинул на глаза повязку.

Через минут двадцать меня освободили от наручников, а потом сняли повязку. Когда мы вышли, это был ещё центр, но я не был в этом месте никогда. Дома были грязными, асфальт растрескавшимся, и что бросалось в глаза – ни одной припаркованной машины. А ещё голые деревья… Весна… Питерская весна с голыми деревьями. Чем–то это место напоминало ад.

– Ничего не бойтесь, следуйте за мной – сказал мягкомордый.

Мы вошли в парадную безликого пятиэтажного дома через деревянную покосившуюся дверь. Фасад его был совершенно дворового типа – никаких орнаментов. Дворовый классицизм – полная симметрия. Внутри была парадная, от которой веяло следующей историей: перекрасили семьдесят лет назад и больше тут никто не появлялся. Пыль, совершенно оставленная атмосфера. Мы долго поднимались мимо дверей, который явно не открывались много–много лет. За матовыми от пыли окнами виднелся неизвестный мне район. Если бы у домов были глаза, то глаза этих домов, которые я видел были бы сравнимы с глазами мертвецов. Серые и пустые. В тот момент мне хотелось, чтобы там никто не жил. Потому что если тут кто–то жил… Я не знаю что это за человек был бы.

Но мы добрались до самого верха и встали перед большой красной дверью с цифрой 56. На стене был канделябр Что может значить цифра 56? Что может значить? Я заметил, что менты перед тем как позвонить в квартиру стали креститься. Даже у меня дёрнулась рука… Но я не стал. Дверь нам открыла бабка в розовом спортивном костюме с леопардовой клюкой. Она была почти такой же, как в моём сне, только я не видел её лица. А тут я видел. Ничего особенного. Простая такая бабка Ёжка с длинным носом и фантастически роскошными тёмными очками с бриллиантами. Она улыбнулась своими идеально белыми венирами и сказала:

– Проходите, пожалуйста, Вениамин Иванович.

– давай! Давай! – подталкивал тихонько жесткомордый.

Я ущипнул себя за мочку уха. Ничего не изменилось, это был не сон. Мы оказались в фантастически гигантской квартире, покрытой паутиной и мраком. В конце нереально длинного коридора стояла статуя Иисуса Христа. Серебрянная статуя, на которую падал свет из самой далёкой комнаты. Свет был выключен почти во всём коридоре. Только в прихожей горела лампа Илича.

– Не бойтесь, там никого нет. – ласково сказала бабка, – проходите в комнату, только наденьте тапочки.

У входа в комнату стояла стойка для тапочек. Почему они были все красные в белый горошек? Менты старательно фырчали снимая тесные ботинки. В этот момент я услышал вдалеке коридора что–то. Неописуемый тихий звук.

– Там никого не–ет! Проходите! – сказала бабка.

– Живо – шепнул жесткомордый.

Комната была небольшой. Потолок высокий. У одной стены шкаф с книгами. Советские редкие издания Пушкина, Толстого, Достоевского. Узнал только то, что было у меня самого. Ничего особенного. Мебель где–то семидесятых годов двадцатого века производства. В каждом углу большая ваза с растениями, а–ля пальма. Два окна. В окнах виден этот мёртвый район. Между окнами стоял старый телевизор к которому было подключено Денди. Менты расселись на стульях у двери, которую они заперли на ключ. Бабка стала играть в игру Circus Charlie. Я стоял и ждал. Ужасающая музыка и доброжелательность персонажей игры в совокупности со всей атмосферой пугала меня до устрачки.

Где–то через час неподдельного счастья от того, что эта бабка не может пройти даже первый уровень со львом, она вдруг заговорила:

– А ты что, не помнишь меня?

У меня аж сердце остановилось. Я присмотрелся. Не помню. Кто это?

– Нет — сказал я.

– В том то и дело – улыбалась бабка – Никто не помнит!

– Что не помнит? – сказал я.

– Зла… – сказала бабка.

– Я правда не помню, какого зла? – сказал я.

– Таково.

Она поиграла ещё немного, и рассказала историю, как я послал её на х*й, где–то пятнадцать лет назад, в переходе метро Гостиного двора, когда она просила на хлеб. А я реально не помнил этого.

– Это какая–то ошибка! – сказал я.

– Да не ошибка, Вениамин… – сказала бабка, и мягкомордый мент вскочил, достал из–за пазухи кассету, подключил к телевизору видак и показал мне фильм, где действительно я, молодой иду, ко мне обращается бабка, но только в коричневом пальто, худая и несчастная, протягивает руку, а в ответ на это я ору на неё. По губам можно прочитать, что я посылаю её именно на х*й.

– Ну, вспомнил? – спросила бабка.

Я промолчал. Что тут можно было сказать? Случай действительно всплыл в моей памяти, как этот странный мёртвый район.

– Вспомнил – улыбнулась она – придётся отплатить.

Расплатой за это было следующее. Я должен был каждый день приезжать к этой бабке чтобы… Чтобы… Как бы это сказать… Пемзой отшелушивать её «пяточки». Её каменные старческие пятки, пока она купалась в ванной с пенкой.

В ванной, которая была просто безразмерной. Сама комната находилась в самом конце коридора, в котором никогда не зажигали свет. Дверь была рядом со статуей Христа. Я рассмотрел её поближе. Это была изящная серебряная статуя. Мне казалось, что она немного двигается, но… Мне точно казалось. А ещё мне казалось… Что она издаёт звук… Но что это был за звук я никак не мог распознать…

В ванной, которая наверное была поставлена здесь ещё в 1913 году, бабка могла полносью погружаться под воду, настолько она была велика. Каждый день я был обязан ждать этих двух ментов после работы и они меня увозили в этот мёртвый район. Я никак не мог нагуглить, где же это находится. Ничего похожего в интернете я не мог найти. В полицию не обращался. К врачам – тем более. Жене я тоже ничего не мог объяснить, где я пропадаю по вечерам, и мне дали фиктивную бумажку о том, что я прохожу профпереподготовку, учу язык программирования Python. Меня привозили домой где–то в час ночи.

– Когда это всё закончится – спросила меня жена.

– Не знаю – сказал я.

Пока я шелудил старухе пятки, которые с каждым днём становились нежнее и нежнее, она слушала одну и ту же пластинку – Алла Пугачёва «Поднимись над суетой!». Жесткомордый мент ставил пластинку, потом уходил. Потом приходил и переставлял сторону. Он работал ритмично, он точно знал, когда надо действовать, когда закончится песня. Бабка всегда подпевала первой песне:

Все силы даже прилагая,признанья долго я прожду.Я жизни дружбу предлагаю,по предлагаю и вражду

Не по–мещански сокрушаясь,а у грядущего в долгусо многим я не соглашаюсьи согласиться не могу

Потом она просто мычала, улыбаясь. Её добродушие меня угнетало. Моя психика не могла никак свыкнуться с тем, что происходит. Бабка чувствовала это. Однажды я спросил её, когда это закончится? Когда я отработаю свой долг? Она в ответ рассмеялась. Ничего не сказала. Мне показалось, что я обречён на вечную жизнь с этой обязанностью.

Правда, однажды мне повезло. Бабка где–то задерживалась, а мягкомордый велел мне ждать в ванной. Кстати, в городе наступил май и стали распускаться деревья, но в этом районе они не спешили. Были белые ночи. В тот день мне пришлось долго ждать и я не вытерпел. Тихонько вышел в коридор – никого. Я прислонил ухо к статуе Христа, а она окзалась тёплой. Тёплой как тело человека. Я отпрял. Я пополз, я побежал было. Потом стал красться. В тёмном длинном коридоре было много дверей. Моё сердце колотилось, но я заглянул в замочную скважину одной из них. Там я увидел человека, который смотрел в окно. Он был обездвижен. Меня объял ужас и я побежал прочь из этой квартиры.

Лестница, канделябры. Мёртвый район за окном. Мёртвые двери. Я выбежал на улицу. Бежал, бежал по бесконечно пустым улицам, пока не добежал до пыльного конструктивистского здания «Столовая». Где я? Почему тут нет людей? Если вы играли в Silent Hill, вы поймёте, что я видел. Я услышал лай собак. Своры собак.

– Где ты? – кричал мягкомордый.

Лай собак становился громче.

– Я тут! Я тут!

Меня вели обратно. Жесткомордый причитал: «Идиот… Идиот! Все вы такие! Все такие! Расстреливать надо!». Мягкомордый молчал. Меня привели в комнату к бабке. Она играла в Curcus Charlie. На этот раз она не стала меня долго мучить.

– Чтож… Я научу тебя иначе…

Жесткомордый воткнул мне в шею что–то похожее на шприц. Когда я пришёл в сознание, я оказался на месте статуи Христа. У меня пропало желание есть, пить и спать. Я видел и слышал всё, что происходит вокруг меня и время стало тянуться бесконечно долго. Бесконечно. Одна минута длилась по ощущениям как день. Я видел, как волокут по коридору на кухню моё тело с вскрытой черепной коробкой и грудной клеткой. По ночам двери в коридоре открывались… Оттуда выходили тени… Не люди. Тени читали мне молитвы.Монотонными голосами…

Утром они уходили. А к Леопардовой Клюке привели очередного обидчика… Он должен был оказаться на моём месте.