Лепешка из Субуры

— Ну и вонь, — прогундосил Титус, зажимая нос.

— Так бывает, когда случайно заходишь в Субуру, — Петроний старательно обошёл лепёшку навоза, едва прикрытую соломой. — Никогда не был в Субуре?

— Нет.

— Интересное зрелище. Пойдём же. — Петроний дёрнул Титуса за рукав.

Неподалёку дрались двое мальчишек лет двенадцати. Один, пониже ростом, тощий и смуглый, словно его годами жарили на солнце, вертелся ужом, пытаясь засунуть в рот кусок найденной у термополия несвежей лепёшки.

В конце концов старшему удалось выхватить остатки из рук, и он с торжествующим криком скрылся за углом, не обращая внимания на маленькую фигуру, застывшую посреди улицы с выпученными глазами.

Мальчуган пытался вдохнуть, но из груди вырывался только хрип. Глаза полезли на лоб, лицо посинело, он в панике молотил руками по воздуху.

Титус, не раздумывая, подскочил сзади, обхватил руками под грудь и резко сдавил. Ещё раз. И ещё… Ничего не произошло. В отчаянии он склонил его почти к самой мостовой и что есть силы ударил кулаком между лопаток. Мальчишка вскрикнул, закашлялся, и на камни вылетел кусок осклизлого теста.

Титус отвёл ничего не понимающего мальца и усадил на лавку рядом с термополием. Пока тот приходил в себя, судорожно хватая ртом воздух, Титус вернулся с горячей лепёшкой. Мальчишка схватил её и стал запихивать в рот огромными кусками.

— Не торопись, когда ешь, — остановил его Титус и вернулся к Петронию.

— Стоило ли так переживать из-за нищего?

— Он не виноват, что ему не на что купить хлеба, — Титус смотрел на пацана, который старался сдержать жадность. — Идите. Не ждите меня, я вспомнил об одном срочном деле.

Когда Петроний скрылся из виду, Титус присел на корточки перед мальчишкой.

— Тебя как зовут?

— Феликс, — удивлённо ответил мальчик. Он уже и не помнил, когда в последний раз кто-то спрашивал его имя.

— Пойдём, Феликс, — Титус протянул руку.

— Куда? — с недоверием спросил малец.

— Туда, где ты больше не будешь голодать.

***

Титус вкратце пересказал Квинту произошедшее.

— Извини, что привёл, — стал оправдываться он. — Я не мог оставить его там.

Квинт лишь отмахнулся, глянул на мальчишку, стоявшего поодаль с испуганными глазами.

— Сколько ему?

— Лет двенадцать.

— Говорит?

— Говорит.

— Врёт?

— Как все.

— Есть будет?

— Пока не лопнет.

— Оставляй.

Квинт взял пацана за подбородок и приподнял голову.

— Теперь ты его должник. И не смей об этом забывать.

Он приоткрыл дверь.

— Марция! — разнеслось по коридору. — Марция, чтоб тебя, где ты там?!

Прибежавшая на крик Марция уже собралась высказать всё, что думает о нём, о его матери и о том месте, откуда он появился, но Квинт прервал её на полуслове.

— Возьми мальца. Накорми получше, а то смотреть не на что.

Марция глянула вниз, покачала головой и, схватив за руку, потащила за собой по коридору.

— И одень во что-нибудь. На нём одни дыры!

***

— Что там происходит?

Петроний выскочил на крики, доносившиеся из перистиля. Титус с сожалением вернул на полку свиток Тацита и вышел следом за хозяином.

В колоннаде по земле катались двое мальчишек, нещадно молотя друг друга кулаками.

В одном из них Титус мгновенно узнал Феликса, другим оказался сын Петрония, Гай.

Феликс был тут же схвачен за ухо и оттащен в сторону.

— Ой-ой, больно! — верещал он, размахивая руками.

— Будет больнее, если не скажешь, что здесь произошло.

Феликс размазывал по лицу кровь из разбитого носа. Кожа на костяшках пальцев была содрана, лоскутки свисали, алея на солнце.

— Он первый начал! — шмыгая носом, кивнул он на подростка, под глазом которого уже расцветал огромный синяк. — С чего это он назвал меня паршивым ублюдком?

— Это правда? — наклонился к сыну Петроний.

— Он всё врёт, — не поднимая глаз, буркнул мальчик, пытаясь поправить разорванный почти до пояса ворот туники.

— Не будь дураком, Гай, — девушка в светло-розовой тунике показалась из-за колонны. — Ты же знаешь, что это так.

– Твоя сестра не станет врать. Было?

— Да… — разглядывая собственные сандалии, ответил Гай.

Петроний окинул взглядом двух юных бойцовых петухов.

— Идите на кухню к Евтихии. Оба. Приведите себя в порядок и скажите, чтобы вас накормили.

Затем наклонился к Гаю и сказал голосом, от которого у того задрожали губы:

— А с тобой я поговорю… позже.

И, махнув Титусу рукой, добавил:

— Пойдём, вернёмся к прерванному сорванцами разговору.

***

— Это всё из-за тебя, — бурчал Гай, склонившись над глиняным тазом, размазывая воду с грязью по лицу. — Заявился сюда…

— Зачем ты назвал меня ублюдком?

— А кто ты ещё?

— А ну-ка, повтори! — Феликс рванул его за ворот, разворачивая к себе. Ткань треснула, обнажив набедренную повязку.

— Хватит! — Гай вцепился в руки Феликса, краснея до ушей. — Так я совсем голым останусь!

— Будешь ещё?

— Ладно! — нехотя ответил Гай. — Не ублюдок.

— То-то же.

Они по очереди умылись, вытираясь одним льняным полотенцем.

— Пошли на кухню, — Гай придерживал рукой разорванную тунику, чтобы та не съехала на землю. — У Евтихии сегодня пироги с рыбой.

**”

— Ох, и влетит мне от отца за драку, — Гай уплетал огромный пирог, уже в новой тунике. Её принесла Евтихия, с брезгливостью забрав грязную тряпку, в которую превратилась прежняя.

— Заставит конюшню чистить?

— Хуже. Придётся сидеть, пока не выучу наизусть кусок из Ливия. Читал его?

— Не-а! А кто это?

— Ну ты даёшь! Нудятина необыкновенная.

— Тю. Тоже мне наказание, — Феликс вздохнул, представляя, как ему вечером предстоит убирать здоровенную кучу навоза в наказание за ту же драку.

— А ты хоть читать-то умеешь?

— Зачем? Мне и так хорошо.

— Ну ты и дурак.

— Повтори, что сказал! — насупился Феликс.

— Ладно. Умный, — Гай отхватил от пирога отменный кусок и пробурчал с набитым ртом. — А если что надо будет, например, завещание написать или ещё чего?

— Завещание? — Феликс подхватил второй пирог. — Что мне завещать? Тунику да сандалии?

Феликс смотрел, как Гай уплетает пирог с рыбой, вытирая жирные пальцы прямо об подол туники. Нос всё ещё болел. Удар был сильный, как у уличного бойца. Странно для богатенького. Хотя разбитый нос — не самое страшное, что было в его жизни с тех пор, как хозяин инсулы вышвырнул его на улицу после смерти матери.

Мама умерла ночью, он даже не услышал, как она перестала кашлять. А потом… он долго стоял над огромной ямой на Эсквилинском холме, куда носильщики трупов сбросили костлявое тело, съеденное лихорадкой. Слёзы давно высохли, а Феликс всё стоял среди смрадного запаха разлагающихся тел, не зная, куда идти.

Он не мог заплатить даже за ту крохотную каморку под дырявой крышей, где голуби прятались от зимнего холода. Он тащил ноги по тёмным улицам Субуры под звуки завывающего от голода живота.

Кусок заплесневелой лепёшки, найденный у таверны, не заглушил голода, но дал возможность уснуть, забившись в тёмный угол.

Проснулся от того, что лицо стало мокрым. Феликс подумал, что пошёл дождь, но вода была солёной. Разлепив глаза, увидел, что пьяный верзила решил помочиться у таверны, прямо на него. Заметив мальчишку, тот криво усмехнулся, вытер пьяный рот и, шатаясь, побрёл по улице.

С той поры драться приходилось часто. За кусок чёрствой лепёшки, выброшенной у термополия, за лучшее место, где можно укрыться от промозглого осеннего дождя. Получать по зубам от старших мальчишек.

— Чего завис? — Гай подхватил третий пирог. — Не нравится?

— В жизни таких не ел.

— Ты её тушёных бобов не пробовал. — Гай покосился на крупную женщину у печи. — Отец говорит, что это пища бедных. Но Евтихия даёт. И почему-то всегда улыбается. — Он наклонился ближе к Феликсу и почти прошептал: — Она добрая, не смотри, что большая.

— Думаю, мне не удастся попробовать?

— Это почему?

— Твой отец не пустит меня сюда после нашей драки. — Феликс сглотнул слюнки от предвкушения бобов. — Хотя ты первый начал. — Он потёр нос. — Ещё болит.

— А зачем ты сел на Одиссея?

— На кого?

— На Одиссея. Ты что, уже забыл жабу, на которую уселся?

— Ты из-за… какой-то жабы?

— Не какой-то. Она уже почти начала говорить.

— Подумаешь, жаба. У нас в пруду жаб! Таких, что с трудом поднимешь.

— Круто, — присвистнул Гай. — Покажешь?

— А тебя выпустят?

— Не-а. — Гай совсем близко придвинулся к Феликсу. — В заборе есть дыра, про которую никто не знает.

— А я-то думал, что ты из-за того, что я обоссал ваши розы?

— Ха! Да чтоб они засохли. Это сестрицын куст. Терпеть её не могу. Вечно задирает свой нос. Сядет в углу и читает умные свитки. — Гай огляделся, не подслушивает ли кто. — Я сам бы хотел… ну… как ты… поссать на них.

— А что не сделал?

— Что будет, когда отец узнает!

— Заставит учить Ливия?

— Хуже… Вергилия. — Гай скривился так, словно проглотил вонючку.

— Там есть место, которое снаружи не видно. Попробуем?

У Гая аж глаза загорелись от такой возможности.

— Не сейчас. Давай пироги доедим.

— Слышь! — откусывая от пирога, спросил Феликс. — А что ты тогда не сдал меня? Не сказал про куст?

– Ещё чего! Чтобы отец начал жалеть нашу «бедняжку» из-за дурацкого куста? Она и без того строит из себя недотрогу.

***

— Всё выучил? — Петроний склонился над сыном, уснувшим, уронив голову на развёрнутый свиток. Лампа потрескивала, чадя прогоревшим фитилём.

— А?.. Что? — подскочил Гай, протирая глаза. — Я… сейчас… — Он схватился за свиток, шевеля губами и бубня под нос слова.

— Довольно, — отец взял свиток, снял нагар с фитиля. Огонёк задрожал и вспыхнул ярче, осветив виноватое лицо мальчика. — Надеюсь, ты всё понял?

— Да, отец.

— И что же?

— Драться нехорошо.

— Видно, мало выучил. Ну да ладно. Ты унизил себя и нашу честь, оскорбив в нашем доме чужака за его вид.

— Прости, отец.

— Остальное выучишь завтра. А сейчас иди спать.

Гай поднялся, пожелал отцу спокойной ночи и развернулся, чтобы уйти.

— Как он тебе?

— Феликс?

— Ты уже узнал, как его зовут?

— Да, отец. Хороший, но странный. Даже читать не умеет. Можно, я его учить буду?

Петроний задумался, затем кивнул.

— Только не рассчитывай, что тебе будут поблажки за всё остальное.

— Да, отец. Спасибо, отец.

— Иди уже. Поздно.

***

— Вот это жаба! Вся в пупырках! — Гай захлёбывался от восторга. — А глаза! Смотри, какие огромные!

Жаба квакнула и приготовилась к прыжку, но Гай вмиг схватил её за заднюю лапу, пресекая попытку к бегству.

— Ты думаешь, она заговорит? — с сомнением спросил Феликс.

— А давай вместе! — смеясь, предложил Гай. — Приходи вечером. Сегодня как раз бобы

у Евтихии. А ещё я тебя читать и писать научу.

— Как жабу?

— Точно.

И они вдвоём понесли её домой — пупырчатую, важную, уже смирившуюся со своей судьбой.