Лепреконы. Книга 2. Токийский Гость

(Знакомство с Токио и его обитателями)

30 Сангацу[1] (воскресенье)

Человек в кимоно сидел на крыльце возле своего дома и курил самокрутку, вдыхая вместе с пеплом одиночество токийской ночи. Мужчина держал на коленях неподключенную гитару янтарного цвета. Луна расположилась аккурат над ним, не успевая превратиться в золотое блюдце, она напомнила криво срезанный кусок горького лимона. Касимо Намурмуро любил именно эту фазу светила. Перед нулевой пинтой можно остановить время, так чтобы последняя секунда длилась не меньше пары часов. Глотнув импортного пива, принялся за инструмент, дрожащие руки извлекали наружу тревожные мысли и страхи, пальцы точно крючки ЭКГ выводили сложные узоры сердца.

Вроде не старик, но уже и не молод, пожалуй, в самом рассвете всяческих сил. Японец играл блюз тёмной стороны. В густонаселённом Токио он изгой, живущий в районе Тиёда около императорского дворца Эдо. Рядом заселилось Британское посольство, их разделяла река и лес, защищавший берег от любопытных взглядов наглых высоток, ниже стояли ворота Ганзо. Убежище отшельника со всех сторон заслонили деревья, лишь маленькая полянка позволяла видеть пыльно-синее небо. Стены и крышу директор обшил старыми гофра коробками, несмотря на это дом был прочнее любой новостройки из-за воздействия соответствующего заклинания.

«Хочу услышать голос схожий со звуками старой одинокой гитары. Желаю узнать куда бриз уводит петлю едкого дыма папирос. Она не исчезает, а становится частью чёрной кожи, опутавшей город. Ночь прилипает хищной плетью рук, виснет падшей женщиной, ласкает до изнеможения, пробуждает фантазию и заставляет хотеть порочного тела. Она безглазо смотрит в душу, пока я продолжаю вить вокруг её шеи верёвки дыма, доводя тем самым ёру[2] до сладостного греха. Это мой вдох страсти, выдох заблудшей души праведника. Дыхание разжигает огонь «гильзы[3]», крепкий смог ест глаза. Страсть пеплом падает под ноги, едва касаясь бесстыжей девки. Целую искрами её наготу. Не способный видеть и ощущать, я всё же нахожу себя достойным этого плена…»

Касимо по-кошачьи сощурившись от горечи табака, проводил последнюю струю дыма вверх, та поднялась до макушки деревьев, откуда её без труда забрал лёгкий ветерок, прибежавший с Токийского залива. Луна освещала красное солнце на белом кимоно. Положил гитару рядом и брезгливо допил пиво на дне бутылки. Всё-таки не любил японец чужих товаров, разве что для «Марго» сделал исключение. Воздух обдал весенней прохладой чуть пощекотав усы. Пора спать, неохота, но завтра нужно вновь попытаться с помощью камней проверить ученика. Уроженец Киото спал неспокойно, всё время, ворочаясь, непонятное чувство не давало ему уснуть. На деревянном полу потрескивали доски, одеяло закрывало не только от холода, но и от всего дурного преходящего извне.

— Схожу к Такахаси, — начал беседу с самим собой Касимо. — Старик Хироши не спит, а значит, составит компанию. Если Макото снова начнёт ворчать, скажу, что зашёл за продуктами для ученика.

Довольный внезапным озарением директор стянул одеяло, потянулся и встал на счёт три, одним рывком. Одеяло вместе с подушкой убрал в осиирэ[4], туда, где хранилась пижама, кимоно, коробки и некоторые другие вещи включая головные уборы, которые, впрочем, хозяин шкафа не носил. Японец предпочёл в это прекрасное утро выйти из жилища в виде буквы «Г» через дверь на кухне. Около небольшого крыльца стояла бочка с водой, над ней висел умывальник и полотенце. Водица остыла, самое оно, для того, чтобы взбодриться и окончательно проснуться. После водных процедур, заварил себе на самодельной газовой плите кофе, пожарил два десятка яиц, пять сосисок и одну отбивную. Вредно, но хотелось именно этого.

— Завтрак съешь сам, — вспомнил слова мамы. — Обедом поделись с другом, а ужин отдай врагу.

Она оказалась права, вот только слушать в своё время Намурмуро никого не стал. Котацу взвалил на себя завтрак, дополненный тремя бутылками пива. Всё равно данная трапеза считалась лёгкой, несмотря на то, что на поглощение уходил час. Во время которого маг-оборотень смотрел утреннее Токийское шоу по переносному телевизору, который работал исключительно за счёт магии, поскольку ремонту давно не подлежал и являл собой память о далёких временах. Телевизор был склонен к неисправности, за это в народе прослыл «хрупким маленьким ребёнком». Инновационное чудо фирмы «Kony» по внешнему виду напоминало прожектор с розеткой, правда оная демонтирована за ненадобностью.

Намурмуро очень привязывался к вещам, ему была присуща сентиментальность, впрочем, как и всем японцам. Братья давно вылетели из гнезда и только Касимо остался верен отчему дому, который перенес с собой на новое место. Мужчина частенько разговаривал с телевизором, чтобы не сойти с ума:

— Телевидение деградирует! Молодёжь ничего не стесняется! — сказал он и открыл бутылку пива, от порции осталась ровно тридцать три процента, умение распределять одну бутылку пива на треть завтрака, несомненно, большой талант, который почему-то никто не ценил. — В наше время такое было не принято!

Японец сокрушался около двадцати минут и почти забыл, о том, что надо идти к соседям. Щёлкнул пальцами и монитор Kony «TV8-301» погас, оставив белое пятно по центру монитора, впрочем, оно скоро вскоре исчезло без остатка.

— Восемь утра, — часы сами перевернулись, песок был настолько мелким, что, если разбить жёлтую склянку можно увидеть время, бегущее сквозь воздух.

Солнце начинало понемногу нагревать землю будто сковородку, утренние лучи бегали по крышам маленьких домиков и небоскрёбов. Убрав тарелку в специальный таз, над которым стоял второй умывальник, мужчина начал мыть посуду. Щёлкнув пальцами для того, чтобы заработал транзисторный радиоприемник «TR-55», хотя по существу тот служил плеером. Подобно ракушке записывающей море, приёмник сохранял в себе любимые песни владельца, начиная с шестидесятого года.

Отдельно стоит упоминуть о Кавасаки «250А1 SS» шестьдесят шестого года выпуска. Максимальная скорость машины сто шестьдесят пять километров в час, двухцветный бак, выполненный в форме кокосового ореха, множество хромированных деталей с поднятыми глушителями, шинами повышенной проходимости и усиленный перемычкой рулем, словом все, по последней американской моде. Легкий, всего сто сорок пять килограмм. Железный конь ждал своего часа в ангаре, который стоял ещё фунтов на триста дальше от ворот Ганзо, около которых жили соседи Касимо.

Хироши и Макото Такахаси весьма тихие и спокойные соседи: глава семейства побаивался супруги, которая спала в соседней комнате очень чутко, потому был тише воды, ниже травы вовремя посиделок у жившего от них в минуте неторопливой ходьбы Касимо. Иногда удавалось заглянуть к одинокому другу ночью, что было чревато скандалом. Дело в том, что Макото очень боялась ночевать одна и всегда знала, куда пошёл её муж, а когда благоверный возвращался, то чувство страха появлялось уже у немолодого мужчины лет шестидесяти, пьяную блажь выветривало из головы бамбуковой палкой. Если не считать подобных казусов, семья Такахаси идеальная: трое сыновей, две дочери и восемь внуков. И не скажешь, что выбор за них сделали родители.

Хироши надел красную футболку, белые шорты, чёрные сабо, уходя, кинул взгляд на спящую жену. В это утро никуда не собирался, просто хотелось покурить и посмотреть на восход, кружка с зелёным чаем в руке давно остыла. В старости всё хорошо. Суета осталась где-то в семидесятых, время полное надежд, мечтаний о великих свершениях юноши. Сейчас остался только восход, любимая жена и понимание того, что всё в жизни уходит. Всё, кроме мечты.

Макото же ни к чему не стремилась, жила довольно практично, радуясь приезду внуков на выходные. Ей часто снился сон, в котором видела себя молодой, стройной девушкой, такой она прибыла в Токио тридцать три года назад. Местная красавица, которой не покорился японский подиум в силу скрытых подводных камней, исходящих от продюсеров.

Родители всё решили за неё. Вот так они и встретились — два мечтателя в осеннем мегаполисе. Пахло сыростью улиц, солнце лениво выплывало из-за горизонта. Сейчас от былой красоты не осталось и следа: морщинки под глазами, дряхлое и чувствительное к переменам тело, но главный комплексом пожилой женщины стал излишний вес, которого та очень стеснялась.

То же самое утро, квартал Тёфу, префектура Токио, около пяти часов утра

— Что ты там возишься? Вот ведь сущий бездельник! Один в один твой отец! — ругалась мать Дайки Мамура. — Ты ещё долго будешь испытывать моё терпение?

— Что за несносный мальчишка, — думала про себя Томоко Мамура.

Дайки давно встал, просто не хотел попадаться на глаза матери, в маленькой десять на десять футов комнатке парень чувствовал себя «своим» среди постеров любимой группы «Maximum The Hormone». Особо выделялись плакаты с Нао Кавакита — вокал, бэк-вокал, ударные. Кровать стояла около окна, рядом с ней стол, под которым рюкзак с тарелками и барабанными палочками, на самом столе небрежно располагались ручки и белый нетбук с наклеенным чёрным черепом на крышке. Около кровати небольшой столик под телевизор, музыкальный центр с настроенными радиостанциями, внизу полки для манги и хентая. Телевизор смотрел на туннель «Минами-Каруизава», полки на электронную барабанную установку.

Несмотря на запреты матери юноша не жалел времени и сил на изучение партий Нао Кавакита, Ларса Ульриха и конечно Джоуи Джордисона. Стоит ли говорить, что парень превзошёл их, когда ему было всего четырнадцать? Думаю, стоит, ибо сам он вам этого никогда не скажет по причине врождённой скромности и природной застенчивости. В свои девятнадцать лет щуплый паренёк покорил Японию своими каверами. Выступать приходилось анонимно в красной самурайской маске и футболке «Восточный Экспресс» с изображениями двух львов. Надпись под хищниками дала псевдоним.

— Я ушла, жду тебя на работе.

Томоко была успешной женщиной ей принадлежал комбини[5], она услышала шаги сонного сына, спускающегося по лестнице:

— Весь в отца, — тихо сказала себе под нос.

— Весь в отца, — повторил Дайки, убедившись в том, что мама покинула пределы кухни, и добавил так же тихо. — Знать бы ещё кто он…

Тёфу, префектура Токио, «Sushiro Chofu»

Десять часов утра

Кадиллак с людьми, одетыми в светло-синие пиджаки припарковался на стоянке под рестораном, один из них в тёмно-синем костюме «Старший лейтенант» по имени Рензо Ямадзаки подражал стилю американских гангстеров пятидесятых годов прошлого века. До сих пор надевал блестящие обтягивающие костюмы и остроносые туфли, укладывал волосы с помощью бриолина, предпочитал большие американские автомобили типа Кадиллак или Линкольн. Вот уже более двадцати лет Рензо приезжает пообедать и обдумать важные решения именно сюда к своему другу Ёсиро Хаяси. На втором этаже не многолюдно, сейчас большинство токийцев мирно трудились. В девять утра люди разбрелись по офисам, магазинам и метро. Мужчина со шрамом на правой щеке сел за столик и тем самым сделал заказ, раз он здесь, значит, всё как всегда. Молодая пара и старик заспешили по своим делам при виде «шрама».

К нему подошёл худощавый мужчина с крашенными красными волосами, скрывающими седину, довольно большого по местным меркам роста — пять футов, восемь дюймов, туристы принимали его за корейца. Это Ёсиро — владелец кафе. Рензо был ниже на два дюйма, крепче, имел более округлое лицо, чем-то напоминал статую Будды. В свои пятьдесят пять лет Ямадзаки выглядел не старше сорока, к нему до сих пор подкатывали молоденькие женщины.

— Привет. Неважно выглядишь, Рензо.

Мужчина кивнул охране, чтобы та пересела за соседние столики. Ёсиро сел рядом с другом.

— Что случилось, так рано ты ещё никогда не приходил?

— Мне всю ночь снилась Сакура, — задумчиво начал посетитель. — Всё как тогда...

Ёсиро молчал, понимая, что сейчас он всё равно, что священник, отпускающий грехи.

— Прошло двадцать лет, а рана так и осталась открытой, — слова Рензо пропитались горечью и алкоголем, похоже лейтенант брал обезболивающее для души в дорогу. — В этот день умер мой брат Дзиро.

— Таро так и не нашли?

— Нет, — сухо сказал гость.

— Сузуме, — Ёсиро обратился к девушке за стойкой. — Неси нам саке, сегодня мы не работаем, отпусти всех кроме Мурая!

— Ты один можешь понять боль утраты близкого человека, — улыбка далась ему с трудом. — Твоя дочь быстро выросла! Ей уже девятнадцать?

— Да, почти двадцать.

— Пора бы присмотреть жениха. Чужие дети растут быстро, — девушка с похожими на отца чертами лица принесла на подносе четыре литровых бутылки и жареные хлебцы.

— Привет, Сузуме. Скоро вырастешь выше крёстного! — девушка что-то смущённо пробормотала, посмотрела на отца и ушла, попутно сказав пару слов юноше за стойкой.

Семейное заведение Хаяси напоминало больше Макдональдс. С одной лишь разницей посетителям здесь подавали суши, а всё остальное выглядело на манер бара.

— Восемнадцать лет прошло, а у тебя мало что изменилось, — усмехнулся мужчина в синем костюме.

— Почему? — сделал паузу владелец ресторана в белом фартуке и развёл руками в сторону вывески и кассы. — Разжился световой вывеской и кассовым аппаратом.

Рензо засмеялся.

— Говоришь, тебе вновь снилась Сакура, — хозяин выпил стакан саке одним махом. — Не пытался её найти, так ведь и с ума сойти можно?

— Ты считаешь ваку-гасиру[6] «Ямагути-гуми»[7] нормальным? — усмехнулся, взболтал содержимое стакана и так же без лишних раздумий осушил. — Найти пробовал, сразу как вернулся из тюряги, но она исчезла из Киото. Меня не было всего неделю на свободе.

Хаяси взял на себя роль бармена и наполнил края огненной водой.

— Рискуешь попасться на глаза «Сумиёси-кай и «Инагава-кай»[8]. Ты, правда, хочешь её найти? — владелец посмотрел на гостя, затем на дно стакана, явно не желая договаривать мысль. — Ведь она тебя... ненавидит... насколько мне известно. Сам помнишь, за что. В тот вечер ты потерял всё. Семью и любимую девушку. Всё... одним махом.

— Пожалуй, ты прав, но я всё равно хочу её увидеть, хотя бы для того, — он сделал большой глоток и закусил хлебцем. — Чтобы попросить прощения! — сделал паузу и допил содержимое. — Сказать, что мне чертовски жаль! Сказать, что понятия не имел чем всё обернётся! Что за глупость творю! Смерть Дзиро и исчезновение Таро — это моё наказание…. Я не могу простить себя. Искупления похоже не будет, прощение не окупит грехи — этого так мало…

— Ты спас меня… я обязан тебе жизнью!

— Зато благодаря мне мой род прервётся…Сузуме твоя награда. Видя, какой она становится. Моё сердце радуется. Вся в мать. Мне искренне жаль Кики. Ваша девочка, для меня дороже всего. Дороже моей бессмысленной и грешной жизни. Подумать страшно, что у неё могло не быть отца сделай я всё как надо. Рад, что хоть что-то в этой распутной жизни сделал правильно.

— Мы так и не знаем, чем закончилась судьба Таро… За надежду!

— За надежду…

[1]Март. Названия японских месяцев буквально переводятся как «первая луна», «вторая луна» и. т. д. где цифра соединяется с суффиксом луна (яп. 月 гацу).

[2]Yoru (ночь яп.).

[3]Сигарета (сленг).

[4]Яп. «куда запихивают что-либо», шкаф.

[5]Небольшие по размерам магазины, работающие, как правило, без выходных и перерывов, 24 часа в сутки.

[6]«Старший лейтенант».

[7]Самый крупный преступный синдикат Японии.

[8]В Токио базируются два других синдиката из так называемой «большой тройки» — Сумиёси-кай и Инагава-кай.