Лес

Леса не было. Вместо него – бесконечное поле черных, обугленных копий, некогда бывших деревьями. Они стояли, как молчаливые свидетели апокалипсиса, их скрюченные ветви-руки тянулись к свинцовому небу, из которого непрерывной, медленной завесой падал серый пепел. Он покрывал все – землю, останки деревьев, меня. Я провел рукой по лицу, и пальцы ощутили маслянистую гарь, размазывая пепел по коже, словно погребальную маску.

Под ногами с сухим, мертвым треском ломалась черная трава. Я наклонился, коснулся ее – острые, как стекло, края впились в пальцы, оставляя тонкие, кровоточащие порезы. Каждый шаг отдавался в этой оглушающей тишине похоронным звоном по ушедшей жизни. Не было слышно ни пения птиц, ни шелеста листвы, ни жужжания насекомых – только этот хруст под подошвами и едва уловимый шепот падающего пепла, похожего на вздохи умирающего мира.

Воздух был густым и тяжелым, пропитанным запахом гари и чего-то еще – чего-то неописуемо древнего и чужого. Он давил на грудь, затрудняя дыхание, словно сама атмосфера этого места пыталась вытеснить из меня остатки жизни. Это был не просто сгоревший лес. Это было преддверие. Граница. Место где ткань реальности истончилась до предела, и сквозь нее просачивался холод потустороннего ужаса. Здесь само время, казалось, застыло, превратившись в вязкую, неподвижную субстанцию. Не было ни прошлого, ни будущего – лишь бесконечное, мучительное «сейчас», лишенное всякой надежды на изменение. Радость? Само слово казалось кощунственным в этом царстве скорби. Ее здесь не было и быть не могло, как не может быть света в абсолютной тьме. Я смотрел на обугленные стволы, и они плыли перед глазами, искажаясь, словно сама реальность не выдерживала этого зрелища и ломалась, трескалась под моим взглядом, открывая за собой еще более глубокую, непостижимую пустоту.

Не страх перед видимой угрозой сковывал меня, а нечто гораздо более глубокое – экзистенциальная тоска, осознание вселенского одиночества и бессмысленности. Кровь стыла в жилах не от холода – его здесь не было, как и тепла – а от леденящего прикосновения вечности, лишенной жизни. Казалось, сам воздух пропитан эманациями невыразимого страдания, и от этого некуда было деться. Я чувствовал, как по щекам медленно катятся слезы, но это были не обычные слезы – они были густыми и темными, словно сама душа плакала кровью от невыносимости этого бытия. Здесь, среди этого царства смерти, бренность жизни ощущалась с ужасающей остротой.

Мрак был не только физическим, порожденным пепельной пеленой, скрывавшей солнце. Он исходил из самой земли, из почерневших деревьев, из этой давящей тишины. Это был мрак души, отражение той бездны, что разверзается перед сознанием, столкнувшимся с абсолютной конечностью.

И мысли о посмертии… они здесь были не абстрактными философскими рассуждениями, а почти осязаемой реальностью. Не ад с его кипящими котлами и демонами, а нечто куда более страшное – это бесконечное серое ничто. Вечное блуждание в мире пепла и безмолвия, где единственным звуком будет хруст ломающейся под ногами мертвой травы, и единственным спутником – осознание вечной, мрачной пустоты. Это было страшное посмертие – забвение не как отсутствие памяти, а как вечное присутствие в сердцевине распада.

Пепел все падал и падал, медленно погребая под собой остатки мира, и я чувствовал, как он оседает на моей душе, такой же серый и безжизненный. Граница между мной и этим мертвым лесом стиралась. Я становился его частью, еще одной молчаливой фигурой в этом театре вселенской скорби, застывшим во времени свидетелем триумфа небытия.

И тогда я задал вопрос существу, стоящему рядом со мной, виновнику, как и я, произошедшего апокалипсиса, убийце надежд и этого кусочка некогда цветущего мира. Это был экзистенциальный вопрос, вопрос, который будет мучить меня всю оставшуюся жизнь, вопрос, который не даст заснуть, который будет кромсать мою душу на куски снова и снова. Но несмотря на это, я всё же задал его, самый страшный вопрос моей оставшейся жизни...

"КУМ! НАХЕРА МЫ ЖГЛИ ЭТИ ПОКРЫШКИ?!"