Лес мертвых 2

"Когда-то, когда я еще не был профессиональным фотографом, я увидел солдата на полустанке. Это было в войну, году, кажется, в сорок четвертом. Он, наверное, ждал поезда. Он сидел и куда-то молча смотрел. Я до сих пор жалею, что не смог его заснять. Этот отрешенный от всего взгляд. Взгляд из войны."

Евгений Камчатов. Постоянный фотокорреспондент ИТАР-ТАСС по Тверской и Новгородской области.

ПАВЕЛ ХУДОВ. Поисковик со стажем, временно работающий в типографии министерства обороны

5 апреля 1942 года. Новгородская область, район реки Тигода

Было холодно, над торфяниками поднимался пар, и люди, бредущие к реке, проваливались в снег, ломая корку наста. Я волочил винтовку за собой, утирал нос заскорузлой рукавицей, и смотрел на мертвого разведчика. Он лежал на самом берегу, на спине, в рот с оскаленными зубами набился снег, а лицо и рука, торчащая из сугроба, были цвета серого картона. Такого цвета бывают штабные папки для бумаг. В волосы убитого тоже набился снег, а под головой виднелась бурая ледышка - как потек на боку стеариновой свечи.

Был ясный день, и я даже различал дымки над окопами, на том берегу. Думалось, что у них там гораздо теплее. Саперы за ночь прорыли ходы в снегу, и мы, один за другим, в серых шинелях, начали съезжать на лед реки Тигода.

Сначала было тихо, только где-то к северу били короткими очередями, но вдруг я услышал этот проклятый свист. В сердце будто иголку воткнули. Разрыв - и впереди истошно, с надрывом, завыли. На снегу появилась дымящаяся воронка, окруженная черной каймой.

Свист раздался снова, его перекрыл другой. Два разрыва одновременно. Минометы с того берега начали работать, не переставая, а мы ползли среди сугробов, черные пятна на белом.

Ноге вдруг стало горячо, а потом появилось ощущение чего-то лишнего - будто осколок стекла проткнул валенок и царапает ногу. Только откуда здесь стекло? Тугой толчок, и появилась боль, такая сильная, что я начал кричать и биться.

(Использованы воспоминания ветерана 2-й Ударной армии Н.И. Айзенберга)

8 декабря 1994 года. Новгородская область, район станции "Мясной Бор"

Над болотами поднимался густой белый туман. Несмотря на тридцатиградусный мороз, торф оставался теплым. Дыхание болот оседало на стволах деревьев, покрывая их инеем. Мы шли по узкой лыжне, проложенной в глубоком снегу.

Все кругом было морозное и неживое. Разогретые ходьбой, мы не замечали этого.

Проводником был Слава - рыжий, неразговорчивый парень. Он официально считался поисковиком Санкт-Петербургского поискового отряда, и вел нашу группу по замерзшим Волховским болотам, по местам боев 1942-43 годов, туда, где лежали штабные документы Второй ударной армии.

Слава остановился и знаком показал, что мы на месте. Один за другим, все пятеро, подойдя, сняли лыжи и принялись утаптывать и отбрасывать в стороны снег, пока не образовалась небольшая площадка.

- Игорь, - обратился наш проводник к парню в немецком кепи с опущенными ушами. Из носа у парня торчали сосульки, круглые очки запотели, и он постоянно тер их продранной шерстяной рукавицей. - Игорь, сделай пока чайку. А мы разомнемся. - И вынув из рюкзака топор, он побрел к какой-то луже, покрытой синеватой коркой льда.

Я направился следом. Рыжий наш проводник, встав на колени, рубил топором, в стороны летело крошево.

- Что это?

- Воронка.

Другие поисковики присоединились к работе, достав один - саперную лопату, другой - небольшой ломик.

Мы рубили лопатой и ломом толстую кромку льда, отшвыривали в сторону жирно поблескивающие синеватые глыбы. Отчерпывали ведрами воду, выплескивая ее в сторону - она разливалась широко, а потом чернильными пятнами проступала сквозь снег.

Постепенно из воды выступали глинистые края воронки, поросшие мертвой прошлогодней травой. Черпать стало труднее - приходилось становиться на колени, переваливаться через край ямы.

- Так вот, - говорил рыжий поисковик, - летом так просто воду не вычерпаешь - стенки повалятся, они же грушевидной формы. Бомба с самолета сначала тонула, а потом уже взрывалась.

"А как документы оказались в воронке"?

"Тут была узкоколейка. Во-он так шла. Костылики железные до сих пор валяются. По весне это было единственное сухое место во всей округе. Мясной бор был в самой горловине, ширина от фронта до фронта - от километра до двухсот метров. Мертвая земля, тут все осколки и пули перепахивали. Вторая Ударная шла на Любань, чтобы было Питер освободить. А в Питере - там самое голодное время было, люди по улицам падали, истощенные; на армию эту молились, ждали ее. Армия наступала. Пока сама не оказалась в кольце. В районе Мясного бора оставался коридор. Немцы надавят - коридор закроется, в армии - сразу голод. Наши силы подгонят - открывается коридор.

В июне в армии людей уже почти не осталось. К своим прорывались мелкими группами. Генерал Власов тоже отходил со штабом. Человек сорок их было, штабных. Поссорились, разделились. Документы решили уничтожить. Скинули, видно, их в воронку, залитую водой, туда же пишущую машинку положили, для тяжести - Слава кивнул на ржавый остов пишущей машинки, извлеченный им из воронки.

Вечерело. Люди с остервенением вычерпывали из ямы сначала воду, потом торфяную жижу, затем, когда до воды было уже не достать, срубили колья, оперли их в дно воронки, и продолжали черпать, цепляясь за них.

Вскоре в ведрах был уже почти чистый торф. Он почти сразу замерзал бурыми комками, и через некоторое время возле ямы громоздились заледенелые бурые кучи. В воронке могли работать только двое - один внизу, другой вверху, на подаче. Когда стало совсем темно, зажгли фару от автомобильного аккумулятора. Мороз стал совсем пронзительным. В лесу то там, то здесь слышался треск - это рвались от мороза деревья.

Очередная смена, погревшись у костра, пошла к воронке. Я был наверху, и видел, как поисковик в болотниках добирает, стоя среди дышащих сыростью стен, последние ведра торфа.

Я наклонился над ямой и увидел: показалась "синька" - кембрийская глина, дно болота. Прямо под корнями обнаружились остатки мешка - вероятно, когда в воронке была вода, он подвсплыл, разворошенный еще в прошлый раз Славой. Серые в свете автомобильной фары папки с документами, распадающиеся в руках, проросшие насквозь травой, наводили непонятную жуть. Они быстро покрывались льдом.

Струйки воды хлестали из бортов воронки, мешаясь с застывшей грязью. "Смотри-ка ты, - вдруг сказал Слава: - читается". И, наклонившись, разобрал: "...расстрелять перед строем...".

Я оглянулся. Словно серые сгустки тумана, из-за каждого деревца поплыли фигуры, множество бесформенных фигур в грязных маскхалатах. Миг - и прожектор погас, стало совсем темно и тихо, только шептала и журчала рядом, дыша теплой гнилью, потревоженная яма, да трещал сзади догорающий костер.

Кто-то надел слетевшую клемму, и белый резкий свет снова вспыхнул, высветив остывающий пар из воронки, брошенное ведро, грязные разводы на снегу.

"Знаете, - неожиданно сказал Слава. - Зябко чего-то...

"У меня ощущение, что мы выпустили на волю какое-то зло", - проговорил кто-то из поисковиков.

Я быстро оглянулся и подумал, что договор с цыганом не такой уж выгодный, как мне показалось вначале

Январь 1942 года. Новгородская область, район станции "Мясной Бор"

"...одну банку консервов, две буханки хлеба, поллитра водки и килограмм крупы"*, - читал майор с мягким одутловатым лицом. Рукав его шинели был распорот, а потом аккуратно зашит суровыми нитками. В правой руке он держал документы, а левой все время поправлял съезжающие с носа круглые очки. Стоящий рядом с ним высокий бледный капитан из особого отдела теребил застежку кобуры и кусал тонкие губы.

"...Швитский похитил три банки консервов, пятьсот грамм водки, четыре буханки хлеба и три килограмма сухарей, один килограмм зерна и шесть килограмм крупы. Горбунов похитил поллитра водки и пять буханок хлеба. Все похищенное имущество у расхитителей отнято".

Майор обернулся к троим, стоящим тут же людям. Двое были в шинелях без поясов и знаков различия, в шапках-ушанках со следами от звездочек, третий - с непокрытой головой, в меховой безрукавке поверх гимнастерки. Они, не поднимая глаз, топтались на месте. Показав зачем-то на них рукой, майор продолжил:

"Приговором Военного Трибунала Черненко, Швиткий и Горбунов за хищение социалистической собственности осуждены к расстрелу".

Среди повозочных началось шевеление, и из глубины строя кто-то приглушенно охнул. Швиткий быстрым движением скинул в снег безрукавку, рванул ворот гимнастерки, собираясь ее стащить.

- Смирно! - рявкнул особист, и Швиткий застыл, озираясь. Остальные двое, казалось, были уже мертвы. Их лица стали тусклыми и желтоватыми, взгляд потух, они замерли, глядя куда-то внутрь себя.

"Приказываю Черненко, Швиткого и Горбунова расстрелять перед строем повозочных, - зачитал майор. - Настоящий приказ объявить всем повозочным и шоферам в частях Армии под расписку. Командующий Второй Ударной армии Клыков, член военного совета Армии дивизионный комиссар Зуев; начальник штаба армии полковник..."

Внезапным движением, зайдя за спину осужденным, капитан особого отдела быстро выстрелил каждому из них в затылок из табельного ТТ. Горбунов успел полуобернуться, дернуться, и пуля пробила ему щеку, выбив несколько зубов. Капитан еще раз нажал на спуск, и повозочный свалился, задергав ногами в стоптанных валенках.

"...начальник штаба армии полковник Виноградов", - закончил майор в полной тишине.

*Цитируемый документ является подлинным и относится, вероятнее всего, к марту 1942 года.