Лес. Начало

«Делай то, что считаешь правильным. Остальное не имеет значения.»

Марк Аврелий

Сеть тянула вниз слишком ровно — без рывков и суеты. Алексей понял это ещё до того, как коснулся мокрой верёвки: попало много. Слишком много.

Он присел у берега и дал воде успокоиться. Потом начал разбирать сеть руками — медленно, выбирая. Не подряд. Ровно столько, сколько нужно. Остальное отпускал сразу, не бросая, не швыряя. Рыба уходила неохотно, путалась, но он ждал, пока каждая найдёт воду и движение.

Говорили, что он браконьер.
По сути — нет.
По факту — всё было иначе: бумага видела нарушение, а река — меру.

Когда сеть опустела, пальцы свело от холода, но внутри стало тихо. Он смял следы и поднялся.

— Всё по-честному, — сказал знакомый голос.

Алексей обернулся. Семёнов стоял на тропе, как всегда — чуть в стороне, без показной строгости. Они знали друг друга давно, ещё с тех пор, как Алексей перебрался в старую охотничью избу у ручья. Тогда Семёнов приехал «проверить самострой», а уехал с термосом чая и пониманием: этот человек не вычищает лес подчистую.

— По-другому не умею, Сёма, — ответил Алексей.

Семёнов посмотрел на воду, на берег, на аккуратно смятую сеть.

— Я вижу, — сказал он. — Ты меру держишь. Всегда держал.

Алексей благодарно кивнул. Без слов.

— Лёх, на тебя написали, — продолжил Семёнов. — Завтра из района приедут. Поспрашивают. Я скажу, как ты ловишь. Что лишнего не берёшь. Но дальше уже не я решаю.

— Понимаю, — спокойно ответил Алексей.

— Иди домой, — сказал Семёнов после паузы. — На сегодня хватит.

— Пойду.

Они посмотрели друг на друга без напряжения — как смотрят люди, которые давно знают цену словам. Алексей закинул мешок на плечо и пошёл.

Он жил простой жизнью и никогда не считал её чем-то особенным. Родился здесь, в Ключах. Отец работал в лесу, мать — в столовой при леспромхозе. После армии Алексей пошёл туда же. Работал молча, без рвения. Когда леспромхоз закрыли, он не уехал. Попробовал город — стройка, шум, чужие лица — и вернулся. С женой разошлись тихо: она хотела людей и движения, он — тишины и предсказуемости. Такое не чинят.

Он остался в избе у ручья. Жил так, чтобы завтра не было хуже, чем сегодня.

Лес принимал шаги спокойно. Мох глушил звук, воздух был плотный, влажный. Алексей шёл знакомой тропой, когда сначала услышал не крик.

Сначала — движение.
Потом — шорох, неправильный для ветра.
И лишь затем — сдавленный звук, будто кому-то не давали вдохнуть до конца.

Он остановился и свернул с тропы.

Картина открылась сразу.

Пашка-Кривой навалился на женщину у поваленной ели. Куртка на ней была распахнута, юбка задрана, волосы растрёпаны и забиты хвоей, на шее — красные следы пальцев. Лицо — мокрое, грязное, перекошенное страхом. Она билась, царапала землю, но Пашка зажимал ей рот, тяжело дыша.

Пашку Алексей знал давно. Тот всегда брал больше, чем нужно: ставил лишние сети, стрелял там, где можно было обойтись ловушкой, жил так, будто мир обязан отдать всё сразу. Алексей однажды сказал ему:
— Так леса не будет.
Пашка тогда только усмехнулся.

— Пашка, — сказал Алексей.

Голос прозвучал спокойно.

Пашка дёрнулся и обернулся. В глазах мелькнуло узнавание — и злость.

— Чего тебе надо?! — рявкнул он.

Женщина попыталась отползти. Алексей узнал её сразу.

— Марина… — вырвалось у него.

Марина Синицына, из домов у моста. Он не раз помогал ей — дрова, крышу, мелкий ремонт. Она узнала его тоже: глаза расширились, губы задрожали.

— Отпусти её, — сказал Алексей и сделал шаг вперёд.

— Не лезь, — огрызнулся Пашка. — Это не твоё дело.

— Моё, — ответил Алексей. — Пока я здесь.

Он видел, как в Пашке поднимается страх. Не страх наказания — страх быть увиденным.

— Ты всегда лезешь, — прошипел Пашка. — Всегда правильный.

— Думаю, что ты перешёл черту, — сказал Алексей.

Рука Пашки ушла под куртку резко, нервно.

Выстрел был коротким, глухим. Воздух вышибло из груди, и Алексей сел, упершись спиной в дерево. Боль пришла тяжёлая, вязкая.

Марина замерла, не понимая, куда бежать.

— БЕГИ! — заорал Алексей.

И сразу, жёстко, не оставляя сомнений:

— ПРОВАЛИВАЙ, СЕЙЧАС ЖЕ!

Она рванулась. Босые ноги скользили по мху, юбка была порвана, куртка висела на одном плече. Она бежала, всхлипывая, цепляясь за ветки, исчезая между деревьями.

Пашка смотрел ей вслед. Его трясло.

Издалека донёсся крик — панический, рвущий ночь.

Пашка дёрнулся. Рука с оружием поднялась сама — без мысли, без решения. Второй выстрел прозвучал резче. Крик оборвался.

Тишина рухнула сразу.

Пашка выронил оружие. Смотрел на свои руки, на землю, на кровь — и не понимал, как дошёл до этого. Потом развернулся и побежал, ломая кусты.

Алексей остался один.

Он пришёл в себя ночью. Небо было тёмное, без луны. Ветки над ним медленно качались. В груди жгло, каждый вдох давался с трудом. Он не понял сразу, сколько пролежал — время распалось.

Он кое-как сел, опираясь на локоть.

И тогда услышал шаги.
Мягкие.
Уверенные.

Перед ним стоял волк.

Крупный, серый, с тёмной полосой вдоль хребта. Он был близко — на расстоянии нескольких шагов. Глаза — жёлтые, спокойные, внимательные. Не злые. Не голодные.

Они смотрели друг на друга.

Алексей не закрыл глаз.

В этом взгляде не было страха.
И не было сожаления.

Оба понимали, что будет дальше.
И оба не испытывали вины.

Лес не был излишне жесток.
Он взял лишь то, что нужно.
Не больше.

Тьма сомкнулась.