Лес Шиптун 3

Последующие дни были для Сони наполнены чудесами. Она научилась различать целые предложения в перешёптывании листвы, понимать настроение леса по дрожи воздуха. Листен называл её своим самым способным учеником. Но чем глубже она проникала в тайны Леса-Шептуна, тем острее чувствовала фоновую ноту тревоги, которую не могли скрыть даже самые прекрасные шепоты.

И вот пришёл день, когда тревога обрела голос.

«Она здесь».

Этот шепот, полный бездонного ужаса, пришёл не от одного Слушателя. Он пронзил сам воздух, исходя от каждого листа, каждой травинки. Лес замер в ожидании.

Листен схватил свою записную трость, и его лицо стало похоже на высохшую глину.

—К Ручью Забвения! — его приказ был еле слышен, но Соня почувствовала его, как удар. — Все, кто может держать трость!

Они бежали по тропинкам, и Соня, бежавшая рядом с Листеном, чувствовала, как знакомый шепот пути под их ногами становился всё тише, прерывистее, словно кто-то перекрывал ему горло.

Ручей Забвения был местом, где вода не текла, а рассказывала. Её бесконечный, убаюкивающий шепот хранил истории уснувших деревьев, отзвуки прошедших зорь и обещания, которые так и не были сдержаны. Это была библиотека чувств, записанных на воде.

Теперь они застыли на его берегу.

Над водой висела стена. Не из камня или льда, а из ничего. Это было окно в абсолютную пустоту. Оно не отражало свет, оно его поглощало. Звук ручья, обычно такой ясный, здесь обрывался, словно его перерезали ножницами.

Старейшина по имени Барен, чья трость была покрыта сложнейшими рунами, вышагнул вперёд. Его голос, обычно тихий, теперь прорвался наружу, мощный и низкий, заставляя вибрировать землю под ногами.

— «ПРОЧНОСТЬ!» — провозгласил он.

Слово повисло в воздухе сияющим щитом из сгустившегося смысла и понеслось к стене Тишины.

И исчезло.

Не с грохотом, не со вспышкой. Оно просто... перестало быть, не долетев и до половины расстояния. Ни всплеска, ни эха. Барен отшатнулся, словно его ударили.

— «ПАМЯТЬ!» — отчаянно прошептала другая Слушательница, и её слово, нежное и звенящее, полетело к воде, пытаясь пробудить её истории.

Тишина поглотила и его.

Один за другим Слушатели бросали свои самые сильные слова. Слова света, слова жизни, слова защиты. И одно за другим они растворялись в безразличной пустоте, не оставляя следа. Это было не сражение. Это было стирание.

А стена медленно, неумолимо ползла вперёд. Там, где она проходила, вода не замерзала — она становилась... обычной. Прозрачной, безмолвной, мёртвой. Исчезал не ручей, исчезала его душа.

Соня смотрела на это, и её охватил леденящий ужас, по сравнению с которым все её школьные страхи были ничтожны. Она чувствовала, как огромный, живой кусок мира просто... выключается. Стирается с карты бытия. И самое ужасное — это была не ярость, не злоба. Это было равнодушие. Абсолютное, всепоглощающее.

Листен стоял, сжимая свою трость так, что пальцы побелели. Он не произносил своих слов. Он знал, что это бессмысленно.

— Мы не можем... — его шёпот был поломанным. — Ничто не может...

В этот момент Соня не просто услышала Тишину. Она её поняла. Это была не атака. Это был конец диалога. Вечный монолог пустоты.

И в её сердце, рядом с ужасом, родилось что-то ещё. Не надежда. Ещё нет. Но вопрос.

Что, если все они смотрят на это не с той стороны?