Лешак и медведь

Тихо в таёжной избушке. Пахло смолой, повсюду развешены сушёные грибы, стены из старых брёвен. Они как капкан, поглощают все шорохи. Я сидел за грубым столом, а напротив — Геннадий Иванович, мужчина лет шестидесяти, с натруженными руками, привыкшими к монотонной работе. Он не был охотником или отшельником. Иваныч работал на заводе в райцентре, а в отпуска и выходные собирал и сдавал мох.

— Ягодники — сезонники, грибники — авантюристы, а мох — это тихая, вечная работа, — пояснил он, наливая мне крепкого чаю.

Я задал как всегда свой вопрос про йети.

— Про чучуну слышал, — посмеялся Иваныч, отвечая на мой вопрос. Его речь была неторопливой, с хрипотцой. — Байки. Но есть пострашнее. Есть лешак. Он из лука не стреляет. Он сам — как живое дерево, корявое и злое. И медведя он не боится. Видел это своими глазами.

Иваныч прихлёбнул чай, глядя в пар, будто в нем проступали те самые картины, о которых он решил говорить.

— Дело было года три назад. Забрался я в глухое место, за «Чёрные скалы». Название жуткое… Но это потому что там железа много. Окисляется и валуны темнеют. Там мох особенный, плотный, его для термоизоляции берут. Дороже утеплителя. Шёл я по старой звериной тропе, вышел на небольшую поляну, окружённую лиственницами. И застыл. Потому, что посреди поляны …

Геннадий Иванович отставил кружку, его пальцы слегка постукивали по столу, вспоминая ритм той дикой схватки.

— Сперва медведь. Крупный, исполинский, хозяин, бурый, с лапами как бочки. И… лешак. Выше человека, но не такой массивный, как горилла. Словно собран из корней, покрытых тёмно-зеленоватым мхом и короткой, слипшейся шерстью. Мне казалось, что прямо облеплен листьями. Прямохожий. Лица не разглядеть — только тень под лбом и горящий, как угольки, взгляд. И лапы… не лапы, а сучки. Они так увлеклись, что меня не слышали. Не чуяли.

Мужчина говорил теперь тише, но чётче, отчеканивая каждое слово.

— Территорию делили. Драка. Чистая, яростная, на уничтожение. Медведь ревел, бил страшными лапами, рвал клыками. А лешак… не отступал. Он принимал удары, сгибался, но не падал. Потом отвечал. Хватал медведя, избегал его хватки, бил в темя, в морду, пинал короткими, мощными ногами. Обо шумели. Медведь — глухо, яростно. Лешак — пронзительно, дребезжаще, как ломающееся дерево. Шум стоял такой, что земля, казалось, гудела. Хвоя сыпалась с деревьев дождём.

Рассказчик замолчал, переводя дух. В избе было слышно, как потрескивает печь.

— Дрались долго. Оба в крови, в клочьях шерсти и мха. Потом медведь встал на дыбы, занес лапу для последнего удара…, а лешак рванулся навстречу, впился ему в горло, и они, сцепившись, рухнули на землю. Лежали, не двигаясь. Я думал, оба мертвы. Сердце колотилось, как бешеное. И тут… медведь застонал, отполз в один конец поляны, тяжко дыша, из пасти текла слюна с кровью. А лешак, с трудом поднявшись на четвереньки, а потом и на ноги, поплёлся в другую сторону, в чащу. Шёл, хромая, волоча одну руку. Вот так и разошлись. Никто не победил. И никто не умер. Словно сам лес вмешался и разнял их.

Геннадий Иванович вытер ладонью лоб.

— Я тогда долго не мог двинуться с места. Потом, когда эти скрылись, вышел на поляну. Земля была взрыта, как бульдозером, всё в крови, в клочьях шерсти. И тишина… такая тишина, что в ушах звенело. Но я… Я даже не побоялся мох свой собрать в том районе. Он, знаешь, после такой драки… особенный. Будто пропитанный силой. Продал потом дороже обычного.

— И больше ничего? — спросил я.

— В смысле этих? Лешака — нет. Медведя того встречал разок на реке, зализывал раны. Зверь на меня посмотрел, будто узнал, но не тронул. Мы, видать, оба в тот день получили урок. Он — что не всемогущ. Я — что есть в этой тайге силы, которые старше и упрямее любых медведей. Хрен его знает, что бы лешак со мной сделал, не появись этот медведь, или с медведем не появись я.

Я вышел из избушки. На улице хрустальный, морозный воздух. Лес вокруг молчал, поглощая все звуки, как бревна избушки. Но теперь это молчание казалось мне обманчивым. В нём слышалось тяжёлое дыхание, скрип корней и отголоски древней, нечеловеческой ярости, которая никогда не утихает до конца, а лишь затихает, чтобы когда-нибудь, на какой-нибудь забытой поляне, вспыхнуть снова. Медведь — не медведь. Битва без победителей, вечный спор хозяев.