Леший

Смерть застала Антона Штырова врасплох. Она обрушилась внезапно, как снежная лавина. Подмяла, исковеркала, повлекла за собой. Незаслуженная, случайная, нелепая. Абсолютно неоправданная с точки зрения космической справедливости. Во всяком случае, неоправданная по мнению Антона. Мнение самой космической справедливости его заботило мало.

Как бы то ни было, привычный интерьер офиса исчез. Исчез вместе с обезображенным телом Антона, оставшимся там, в привычном материальном мире. Скольжение в колодец небытия, жуткое, захватывающее дух, оказалось недолгим.

Мгновенье, – и падение части его личности, которую религиозный человек назвал бы душой, остановила надёжная каменная плита. Но Антон при жизни не страдал склонностью к вере. О чем уже через минуту горько пожалел.

От площадки, в сгущающуюся тьму, отходила винтовая лестница вниз. Другая секция лестницы, опиравшаяся на противоположный угол гранитного квадрата, вела наверх. Вот на плите появилась полупрозрачная пожилая женщина. Оглянулась растерянно. Но уже через секунду скорбные складки на ее лице разгладились. Губы пришли в движение. Антон предположил, что его случайная спутница шепчет молитву. Миг,– и воздушную фигуру словно потоком притянуло к восходящей спирали лестницы.

Проворный аналитический ум консультанта Штырова тут же уловил причинно-следственную связь. Вход был запаролен, совсем как персональный терминал в офисе! Для доступа к лестнице в противоположном от него углу площадки необходимо было прочесть молитву. Молитв Антон не знал. Но зато природная инициатива осталась при нем. Он попытался последовать за призраком без допуска. Молча.

Увы, невидимая преграда не позволила ему сделать и пары шагов. Он увяз в густом стеклянистом киселе, не липком, однако, прочном. Пришлось возвращаться на исходную, попутно лихорадочно теребя память. Но в голове вращались лишь твердо заученные абзацы скриптов да обрывки рекламы. Женщина неспешно преодолевала ступеньку за ступенькой, не оборачиваясь, не переставая воспроизводить не слышные для Антона слова.

Ум вдруг наполнила мелодия, принесшая знание. Лимб. Вот что представляло пространство вокруг. Восхождение сулило небесные кущи. Нисхождение, – преисподнюю. С далеко не радужными перспективами. Мелодия оборвалась. Из тьмы пахнуло плесенью и застоявшимся смрадом. Антону и раньше ужасно не хотелось спускаться туда. После получения же сверхчувственной информации из неназванного источника это чувство усилилось многократно. Господина Штырова, хотя бы в силу профессиональной деятельности, никак нельзя было отнести к доверчивым людям. Но в том, что он познал сию минуту, Антон почему-то не сомневался ни капли.

Вихри, образовавшиеся на площадке, безудержно, не считаясь с попытками сопротивления, потянули его вниз. Память, не снабдившая ни строчкой из религиозного наследия человечества, неожиданно ярко воспроизвела картинку последних минут земной жизни.

***

Посетитель, появившийся вечером на пороге колл-центра, не был первым нежеланным гостем в офисе. Изредка бедолаги все же просачивались сквозь плечистую охрану. Шумные, надоедливые, недалёкие истеричные глупцы!

Антон стоял у кулера, заваривая кофе, когда все произошло.

Пенсионер с трясущимися руками и армейской выправкой сделал широкий шаг вперёд. Момент, когда он достал обрез из-под полы длинного поношенного плаща, врезался в память наиболее отчетливо.

Антон в панике метнулся в сторону, едва осознав масштаб опасности. Но, смятение оказалось плохим штурманом. Метнулся он прямо под выстрел, грянувший разом из обоих стволов.

Антон успел услышать звук очередного соединения в наушнике, с которым не расставался никогда. Сухой щелчок тут же потонул в смачном хрусте проломленной грудной клетки.

***

Откуда-то сверху, с высоты светлеющих этажей, долетел аромат ладана и свежей выпечки. Воздух же вокруг Антона наливался голодным свинцовым туманом, смешанным с пеплом сгоревших надежд.

– Ого-го, – подумалось ему, – так это что же я... прямой дорогой в... ад?

– Ну что вы, молодой человек! – скрипучий голос вернул его к реальности. К той плоскости реальности, в которой (предположительно) пребывала ныне душа Антона Штырова. – Экое лаконичное предложение, и столько ошибок!

Антон огляделся. Он и сам не заметил, как оказался на ещё одной, крохотной, каменной плите. Призрачные ноги, не несущие привычного веса тела, перемещали его нынешнюю сущность легко, без натуги. Пожалуй, будь у него прямой участок для разгона, он бы и взлететь смог! Определённо, смог бы!

Новую плоскость с ним делил... козел. Миниатюрный белый козел в пенсне, возвышавшийся над столь же компактной конторкой. Если, конечно, слово «возвышаться» было уместно в данном контексте. Кончики рогов козла едва-едва достигали до ребер посетителя.

– А вы...простите, кто? – оробел Штыров.

– Юрист, – коротко ответил желтоглазый бородач.

– Как... как... какой... юрист? – заикаясь осведомился Антон.

– Обыкновенный, – отозвался козел. Настоящий юрист на его месте пожал бы плечами. Но плеч у чиновника не наблюдалось.

– Зачем... юрист? Почему... юрист? – язык у офисного работника все еще заплетался от страха. А неутомимый, великолепно развитый мозг, уже прорисовал сложный и разветвленный лабиринт возможного диалога. Указатели вопросов в нем, как и всегда, соответствовали поворотам ответов.

– Юрист по делам предварительных слушаний. Для существ, внезапно оказавшихся в посмертии.

– А по какой причине меня сразу вниз?

Сказался стресс. При жизни Антон никогда бы не начал разговор так бездарно.

– По совокупности факторов, – нейтрально пояснил шерстистый юрист, подравнивая стопку бумаг небрежным ударом о конторку.

«Ошибки... Что он там говорил про ошибки?» – мысль Антона цеплялась за кончик ниточки, торчащей из клубка с цепкостью утопающего, хватающегося за соломинку.

– Я говорил, что вы допустили много ошибок, доверившись своим предположениям.

«Он что же, мысли мои читает?» – с раздражением подумал Штыров. А вслух сказал, выравнивая тактическую линию диалога:

– О каких ошибках речь?

Козел лишь усмехнулся в бороду:

– Ваш путь не предопределён. Зачем же сразу настраивать себя негативно. Рай... ад. Это, знаете ли, в некотором роде... абстракции. Игра воображения, попавших в посмертие. И путь в обе стороны какой угодно, но точно не прямой. Вы же сами видите. Лестница имеет спиралевидную форму.

– Что значит... игра воображения?

– Значит, все зримые образы извлечены из глубин вашего подсознания.

– Неужели?

– Бесспорно. Вот что вы считаете, должно дальше последовать?

– С-с-с-уд? – робко предположил офисный сотрудник. И тут же чуть язык не прикусил от досады. Да как же так? Второй грубейший прокол за пять минут! И слово-то подобрал... Он его и про себя при жизни никогда не произносил!

Юрист, тем временем, довольно потряс кудлатой головой.

– Ну, суд так суд!

Достав гусиное перо из-под наклоненной плоскости конторки он мимолётно почесал себе им между рогов. А затем, изящным пируэтом, коснулся середины лба гостя.

Словно огненная игла пронзила мозг Штырова. Пронзила, раскрылась, как развертка телевизора, а затем соткала и объем, предоставив картинку в полноценном голографическом растре.

Из служебной двери, проступившей сквозь туман, вышел столь же призрачный, как все вокруг, Обвинитель. Он возник, налился красками, уплотнился, заполнив собой пространство. Багровая кожа, испещренная шрамами, похожими на древние руны, обтягивала бугры нечеловеческой мускулатуры. Желтые, вертикальные зрачки, лишенные век, медленно скользнули по Штырову от макушки до пят.

«Будто вертикальная пила, что на скотобойне туши вдоль разделывает», – поёжился Антон.

Демон с раздражением сбросил заляпанный чем-то темным кожаный фартук, меняя его на потертый формальный пиджак.

– Опять бумажная волокита, – его голос был похож на скрежет камней в глубине шахты. – Месячный план по котлам под угрозой. А мы все сюсюкаемся с грешниками! – от демона пахнуло смолой и серой.

Антон согнулся в приступе кашля.

А когда распрямился, увидел перед собой и второго участника процесса. Защитника.

В углу, за грубо сколоченным столом, сидел ангел. Не сияющий вестник, а существо с обтрёпанными, посеревшими перьями на крыльях и тусклым золотым ободком нимба, едва освещавшим плешь. Табличка «Адвокат от Небес» покосилась. Он что-то безучастно черкал пером, позаимствованным, видимо, у юриста, по пергаменту. Может заполнял квадратики судоку. Или прорисовывал чертиков. С натуры.

Процесс начался без ожидаемого звона колокольчика председателя. Антон почувствовал, как его собственная жизнь – работа, звонки, ложь, разудалые корпоративы, короткие семейные радости, страхи, стихающий год за годом голос совести, – устремилась из него мутным потоком. Он увидел, как поток вливается в пространство между рогами демона. Тот лишь слегка прикрыл глаза, поглощая информацию. К ангелу же тянулся отфильтрованный, рафинированный, жалкий ручеек света, наматывающийся на тусклый ободок над лысоватой головой.

Демон медленно повернул бычью голову. Голос пророкотал, обращаясь лично к подсудимому:

– Антон Штыров. Систематический обман. Лжесвидетельство. Воровство. Триста сорок семь испорченных судеб. Подрыв института человеческого доверия. Котел ждет!

Обвинитель лихо жахнул по граниту древком огромного трезубца. Посыпались искры.

Антон попытался поймать взгляд ангела. Тот поднял глаза. В них не было ни сострадания, ни благости. Только усталая, бесконечная скука бессрочной повинности.

– У меня… смягчающее, – пролепетал, запинаясь, Антон, чувствуя, как его сущность цепенеет от ужаса. – Семья…заботился... дочка… Лечение. Отпуска...

В раннем детстве, дочь, и правда, часто болела. Южные моря ей были противопоказаны. И потому, отпуска их проходили обычно раздельно. Антон улетал к золотым пескам, тропическим пальмам и древним пирамидам. А жене с дочерью доставался таежный полустанок. Поблизости от которого, среди сосен и кедров, притаился посёлок, где проживал дядя супруги.

Ангел вздохнул. Золотой ободок над его головой слабо мигнул.

– Да, – скривился он страдальчески. – Привязанности. Учтем.

И опустил взгляд на свои бумаги, рассыпая по ним галочки.

Зато оживился юрист.

– Так-так! И вы, дорогой мой, хотели бы проводить больше время с семьёй?

– Да!

– Достойное желание! Не вижу препятствий, – копыто неожиданно громко стукнуло по конторке. – В конце концов, каждый человек заслуживает второй шанс!

Разочарованная морда демона и скучающий лик ангела поблекли, вытянулись, расплылись и скрутились дымными полосками в красно-белый шар. Тот сжался в точку и исчез.

– Так просто? – изумился Антон.

– Бюрократия сведена к минимуму. Оперативность в приоритете, – лаконично отозвался юрист.

– Так это что же я? Вернусь? И все продолжится, как и было?

– Э... нет. Определённо, нет!

– Тогда... как же?

Оператор Штыров шестым чувством почуял подвох.

– Восстановление в прежнем статусе лежит вне моей юрисдикции.

– А что же в вашей?

– Предоставление последнего шанса, une chance de sauvetage, – абсолютно неожиданно перешёл на французский козёл.

«Не напрасно же я он-лайн курсы прошел все-таки. Правда, на международный уровень всерьез выйти не успел. А жаль...» – успел подумать Антон, прежде чем тьма сомкнулась над ним.

***

Он очнулся – если это можно было назвать «очнулся» – в густом, промозглом, переливающимся разнообразными оттенками зелёного сумраке. Прежде, в той, урбанистической, жизни, он и не подозревал, что можно различить столько оттенков одного цвета!

Ему открылась небывалая прежде гамма зелёных оттенков, выстроенная словно лестница с цветными ступенями. Внизу, у самой земли, – приглушённые, сероватозелёные тона мха и перепревшей листвы; чуть выше, в среднем ярусе заиграли разнообразные оттенки: от бледноизумрудного молодого папоротника до яркосалатовых побегов, пробивающихся к солнцу. Берёзы принесли свой особый тон – светлозелёный, и, неожиданно, – почти лимонный, когда сквозь листву пробивается луч; а в кронах сосен зазвучала более строгая, мрачновато-хвойная зелень. И над всем этим – размытая, туманнобирюзовая дымка лесной дали, где зелёный растворяется в воздухе, теряя чёткие границы. Также, как теряло границы и его тело. Ни веса, ни размера, ни боли! Лишь смутное ощущение присутствия.

Но главное – он был жив! Хоть и не в привычном значении слова.

Ветки в кроне сосны заменили ему руки. Ствол – спину. Основание у земли и корни – поясницу и ноги.

Ветер налетел внезапно, нечаянно – и мигом перебросил его тело на разлапистую ель. Ещё один порыв ветра – и Антон слился с молодой берёзкой. Он не мог оценить всей странности происходящих с ним метаморфоз. Как и не мог уже вспомнить, кто он, откуда, зачем.

Память рассыпалась на обрывки, как истлевшая бумага: лица, голоса, огни города, огненная вспышка и грохот выстрела, винтовая лестница посмертия – всё утонуло в изумрудном, колышущемся мареве. Лес принял его, сделав частью себя.

То, что раньше было душой человека по имени Антон распалось на тончайшую пыльцу, оседавшую сейчас тихо на осоку, зверобой и иванчай.

Остался лишь остов – как костяк некогда грозного хищника, чьи мускулы, приводившие в движение машину убийства, рассыпавшись трухой, уже унавоживали перегной, впитавшись в почву. Но вокруг костей ещё роилась, не желая сдаваться так быстро, мелкая мошка из желаний, привычек, намерений. Гнус, облепив скелет, всё ещё способен был передавать ему импульс воли. Воли, некогда целеустремлённой, а ныне растерянной, потерявшей и опору, и ориентиры. Всё, кроме судорожно спазмирующих, почти рефлекторных позывов, избавляющих его от разлагающихся кусочков воспоминаний.

Раньше – когда именно, Антон не помнил – он говорил. Говорил много, убедительно, виртуозно сплетая сети слов. Словно паук упорно и расчетливо натягивал меж опор тенета своей паутины. Телефонные звонки, мягкие интонации, фальшивые сочувствия… Это было его ремеслом. Его искусством.

Теперь же его окружала звенящая тишина. Ни звука, ни отклика. Лишь шелест берёзовой листвы, скрип корабельных сосен и далёкое уханье филина – будто насмешка.

«Я здесь. Я есть!» – хотел крикнуть он, но не было ни горла, ни языка .

Но вот сквозь пелену беспамятства он уловил два далёких голоса – женский и детский. Они звучали как музыка, как спасительный маяк в этой беспросветной мгле. Антон рванулся на звук – и лес отпустил его, выстелив дорогу из переплетающихся веток. Деревья в чаще росли густо. Но даже если они не соприкасались друг с другом, это не становилось препятствием. Антон уже наловчился, разогнав новое, эфемерное, невидимое тело, то бросать его в захватывающий яростный прыжок – будто лосось, устремлённый вверх по течению на нерест, – то планировать, как белкалетяга.

Минута, другая – и перед ним возникли фигуры: обеспокоенная женщина и девочка с заплаканными глазами, вцепившаяся в её руку. Они кружили между деревьями уже который час, потеряв едва набитую тропку, заведшую их в эту глухомань.

Антон понял: они заблудились.

И тогда он, собрав всю свою призрачную волю, сконцентрировался на звуке, на вибрации, на том, что когдато умел лучше всего.

– Ауу… – вырвалось из него. Негромко, но отчётливо.

Женщина замерла. Девочка подняла голову.

– Мама, ты слышала?

– Да… Ктото зовёт…

Сердце – если у него ещё было сердце – заколотилось. Они слышат! Он снова мог говорить, мог влиять, мог…

– Ау! – повторил уже громче он, и голос, словно туман, поплыл между деревьями.

Он двинулся вперёд, ведя их за собой. Находя отраду во вновь обретённом собственном голосе. Его слушали! За ним следовали! Куда? Это не имело особого значения. Как и то, кем были эти люди.

Впрочем… Почему же не имело? Ещё одна чешуйка воспоминаний отслоилась от костяка, отшелушенная назойливым гнусом. Ощущение победы. Когда ты – на высоте! А те, легковерные бараны, влекомые хрустом сочной травы к обрыву, всё не могут понять… Куда же направляет их пастух.

Он прекрасно видел расположение тропы благодаря своему новому, лесному зрению.

Но повёл доверившихся прямо в противоположную сторону – к трясине, скрытой под ковром мха.

– Ауу!

Он вёл их всё дальше – туда, где земля становилась зыбкой, где вода уже проступала сквозь траву. Он слышал их шаги, их дыхание, их надежду – и это пьянило сильнее, чем любые прежние победы.

В сознании мелькнули две последние фразы из человеческого прошлого:

Бодрая: «Назовите три цифры с оборота…»

И очень грустная: «Une chance de sauvetage»

Ни одна из них более не значила для него ничего.