Лесник

Екатерина Александрова

Лесник

Годков шесть мне было что ли. Земляники много мы с мамой собрали тогда. Лазили, лазили на коленках по заросшей вырубке, да на свежую и вышли. Домой пора. Идти — куда? С четырех сторон лес стеной стоит. А мы как раз посередке. Разве ж отсюда дорогу углядеть?

Поставила мама набирку берестяную, меня на пенек посадила, корзиночку в руки сунула и наказала — здесь сидеть, никуда не отлучаться. А она пойдет — дорогу посмотрит.

Людей лихих в наших краях не водилось, да и кто дитё-то обидит? А зверей диких тоже не было. А если и были — не шли к людям, береглись.

Ушла мама, а я на пеньке сижу, да кругом гляжу. Вон шмель жужжит, над веткой стрекоза зависла. Жук-бронзовка по земле переваливается. Подхватываю жука, ух, красота — тельце переливается-то синим, то зеленым, то золотом проблестнет. Подержала на ладошке, пожмурилась от удовольствия, да на то же место и вернула — ползи себе дальше. Дернулся жук недовольно, обругал, небось, на своем языке жучином, да и дальше пополз.

Ящерка мимо пробежала, рядышком на березе, поваленной под солнышко, замерла. Не трогаю я ящерку, мама говорила — за хвост схватишь, он отвалится, больно ящерке будет. Земляничку около пенька обобрала, на травинку нанизала, сижу, скусываю. Съела всю.

Травы цветут, дух над вырубкой густой, пряный — хоть ложкой ешь. Пчельник тут рядом у дороги. Ключик там, над ключиком — ковшик берестяной. Вот уж выберемся с мамой на дорогу — там вдоволь напьемся.

А пока скучно мне стало. Жук уполз, стрекозы разлетелись. Пчелы да шмели жужжат сонно, марево над вырубкой висит. К полудню дело-то.

Сижу я и думаю, в какую сторону идти нам и понимаю, что не в ту, что мама моя ушла, а в другую совсем. На другой край. Деревья вокруг вырубки стеной стоят. И чудится мне, стоит среди деревьев зеленый великан. Но не такой, как в сказках братьев Гримм — страшный, а добрый. И на голове у него шапка из веток, а к ней гнездо воронье прицеплено. Наклоняется чуть, да рукой машет. Так вот. Первая я фантазерка во дворе.

Поворачиваюсь маму повысмотреть, глядь — из-за елочек да березок дед выходит. Кутаный весь, бородища до пояса, руки как корни переплетенные. Ну, у нас деревня-то староверская, все старики так худят — не испугаюсь, чай. С пенька привстаю, здороваюсь вежливо. И он здоровается.

Словечко за словечко — «баим». Уж и про родню мою побаили, и откуда приехали мы, и у кого живем.

А потом и спрашивает меня дед хитро, мол, знаю ли я кто он.

И тут выпаливаю я — дите городное, что мол, «дед Мороз», наверное. Из староверов кто, может, и рассердились бы, а этот голову склонил набок, да и говорит — да, мол, дед Мороз я и подарки у меня в лесу спрятаны, пойдем, мол, со мной, покажу и подарю.

А мне и хочется — и нельзя. Запретила мама с пенька слезать, не разрешает с незнакомцами ходить.

Это я дедушке и объясняю. Принеси, мол, подарки, сюда лучше.

Осерчал вдруг дедушка. Глаза блестят, борода клочьями, голос — как телега скрипучая, ручищи страшные и вроде б как ко мне их тянет. Ох, хоть бы мама вернулась!

— Эк, ты, старый разбаловался, — голос певучий старушачий позади меня.

Гляжу, стоит сзади старушка на бабу Пашеньку похожая, такая ж круглая, да в платье темном и платке. Лицо строгое, а глаза — лучистые-прелучистые. И голос певучий. Звонкий, молодой.

— Али не признал, кого встретил?

Сижу я на пенечке и вижу — съеживается дед, плечи опускает, голову — книзу.

— Не признал! И почто дитя пугаешь? Тебе лес-от новый посадили, пчельник держат, а ты что удумал? Да кого еще, главное, сманить решил! Наделал бы беды.

Сижу я, ничего не понимаю.

А старушка продолжает старого отчитывать:

— Не знашь, будто. Рано ей пока.

А что рано — подарки получать что ли рано? Ну, да. Июль на дворе, начало — полгода до новогодних праздников ждать.

Стрекозы летают, шмели, да пчелы гудят. Марево знойное над вырубкой. Кипрей цветет, голову кружит.

— До-оча…

Смаргиваю. Нет никого, только мама стоит и улыбается. Гриб-боровик в руках держит. Колосовиками их зовут, грибы эти.

Спрыгиваю я с пенька.

— Еще посиди, доча, нету там дороги — болотина какая-то.

Я в небо гляжу, облачка белые на небе — на слоников мраморных похожи.

— Да пошли уж вместе, мама — туда нам, — рукой машу.

Идем. И верно, вот она — дорога. И пчельник. И ключик с ковшиком берестяным. Тетя Дуся выходит с дымарем.

— Ладно, воду-то дуть, пошли-ка, молочка попьете, холодненького.

— Теть Дусь, а что тут за дед чудной ходит?

Смотрит сторожко тетя Дуся мне в глаза, туманится лицо ее на минуточку, а потом и вновь улыбается.

— Да, есть тут дед один, за пчелами смотрит, да за лесом приглядывает, испугал что ли?

Я пью молоко, жую ржаную краюшку.

Я машу головой:

— Не, чудной он, теть Дусь, весь как колода старая.

— Лесник что ли? — рассеянно спрашивает мама. Разморило ее — сейчас пойдем на травке поваляемся.

— Ну, можно сказать и лесник, — улыбается тетя Дуся. — А пошли, покажу тебе что.

Мама рассеянно отгоняет рукой пчелу, а я иду с тетей Дусей к ограде. Там в траве — стая крепких блестящих боровиков.

Я режу грибы, а тетя Дуся глядит на меня из-под руки. Улыбается.

— Вот и подарок тебе — от «деда Мороза»

А откуда она знает, что я деда того «дед Морозом» назвала? Не говорила вроде б…