Лесосбор

Ты просыпаешься в шестиместной палатке с последним гитарным аккордом. Наступило утро. И ты вновь проснулся один.

Рука нащупывает истертую и грязную пенку. Раньше на ней лежал спальник твоего последнего друга, Славы Сычёва, тихого и неуклюжего паренька, твоего ровесника. Но теперь там лишь листья, иголки и прочая лесная грязь, скапливающаяся у поросшей плесенью и выцветшей оранжевой стенки палатки. Он ушёл из лагеря две недели назад, крича, что оставаться здесь ещё страшнее, чем идти в лес, и пропал. Ты утешаешь себя мыслями о том, что он всё-таки нашёл другой лагерь или, чем Леший не шутит, даже выход из бесконечного царства деревьев. Но Леший никогда не шутит.

Ты переворачиваешься на другой бок. Пустые спальники лежат как попало, так и не убранные своими бывшими хозяевами. Светка Соколова, вечно веселая и шумная, болтающая даже во сне – не успела вернуться с реки до лесосбора – больше никогда не разбудит тебя утренним гимном. Петька – никто так и не узнал его фамилии и даже на табличке у корней «памятного древа» осталось лишь его имя – больше не дыхнет перегаром тебе в лицо, пытаясь найти свой спальник после вечерних посиделок у костра. И даже Ванька Ерохин, которого ты невзлюбил с самого первого дня, не вернется, чтобы тупо и злобно подшучивать над тобой – они с Аней Еотовой давно переехали в двухместную палатку для молодоженов, да так в ней и остались. Собачку замка заело прямо перед началом лесосбора. У них не было и шанса. А теперь у тебя нет ни шанса вновь увидеть её прекрасное лицо, превращенное тварями в месиво с запахом хвои.

Ты остался один в когда-то тесной палатке. Ты остался один во всём лагере. И может быть, один во всем бесконечном лесу. Один.

Ещё немного поворочавшись с боку на бок, ты понимаешь что пора вставать. Давно привычные спазмы скручивают желудок как ты скручивал тюбик «Дракоши» в попытках выжать из него хоть немного приторной пасты чтобы перебить голод. Еды в лагере больше не осталось, как и вокруг него: прошло больше месяца с того момента, как последний собиратель нашёл кустик ежевики после очередного лесосбора. И с тех пор не осталось ни собирателей, ни кустов, ничего. Не смотря на лесосборы, ставшие происходить чаще, лес вокруг лагеря перестал «обновляться». Ты медленно приглаживаешь давно немытые волосы, отрешённо подсчитывая оставшиеся на пальцах и ладонях волоски прежде чем попытаться их проглотить. Ты представляешь, что ешь макароны, которые когда-то нашёл в заброшенном лагере после очередного обновления леса: в нём была всего пара палаток, но зато полных еды и вещей. Хозяева так и не объявились, если вообще были, а потому ты и Слава без зазрения совести унесли и макароны, и куртки, и несколько банок тушёнки «Завтрак Туриста» с приветливо улыбающимся мужиком в походной форме на этикетке, и многое другое. Глотая и давясь мерзкими волокнами собственного тела, ты пытаешься обмануть мозг, вспоминая какими безумно вкусными казались те длинные мучные палочки. Тебе кажется, что ещё немного и ты услышишь шкрябанье алюминиевых ложек и вилок о тарелки из нержавейки, перемежающиеся выдохами и причмокиваниями, а главное – благодарными и уважительными взглядами от других жителей лагеря. Как улыбалась Вера Тимофеевна и ставила тебя в пример остальным собирателям, наматывая эти, как же она сказала… Спагетти! На серебряную вилку. Кажется, тогда ты ещё стыдился, что не добавил в общий котёл хоть одну тушёнку, чтобы всем было ещё вкуснее, но Славка убедил тебя, что банки стоит придержать, на всякий «пожарный». Пожаров вы ещё не встречали, и ты вообще сомневался, что полусырой лес способен гореть, но согласился. Ты гладишь отклеившуюся этикетку и осторожно, чтобы не слизать слишком много, касаешься краски языком. Лицо мужика окончательно расплывается в месте улыбки. Ты аккуратно складываешь бумажку и кладешь в карман, обещая себе, что обязательно облизнёшь побольше, но чуть позже. В конце концов, сегодня ты именинник. Главное не потерять «свечку».

Ты с трудом снимаешь висящий под куполом палатки фонарик и вешаешь его себе на матерчатую ветровку, чтобы не пропустить начало лесосбора. Когда-то, пару вечностей назад, ты развинтил его в попытке достать батарейки – Василий Охотников, обладатель единственной охотничьей двустволки в лагере, как-то сказал, что батарейки на вкус кислые, как лимоны. Что такое «лимоны» ты не помнил, но тебе очень хотелось ощутить хоть немного нового, и очень расстроился, когда пластиковый корпус рукоятки оказался пустым. Ты до сих пор гадаешь, как именно тогда фонарики загораются перед началом лесосбора, если в них нет ни батареек, ни кнопок, ни проводов, но вряд ли когда-нибудь догадаешься. Да и спросить не у кого: Василий уже месяц покоится на дне волчьей ямы, появившейся после обновления леса, вместе со своей двустволкой. Как иронично, подумал ты во время минуты молчания, он никому не давал даже подержать свое ружье, всё переживал что в критический момент будет нечем защититься… Но от падения на пару десятков метров оно его всё же не защитило. И вы остались без мяса… Впрочем, вас и с ним не много оставалось. А теперь и вовсе никого.

Дрожащими пальцами ты кое-как расстегиваешь собачку на входе в палатку и на карачках выползаешь наружу. Солнце, которого никогда не видно из-за уходящих в небо сосен, издевательски светит в глаза, отражаясь в каждой лужице и в каждой капле влаги вокруг. Ты медленно опускаешься на колени и расправляешь полог, отводя в сторону полоску ткани под замочком – не одна и не две палатки подвели своих обитателей, не дав закрыться от губительного тумана полностью, и ты не хотел пополнить их ряды. Слишком живы были в памяти мертвенно-бледные лица братьев Лошадёвых, вросших в тройной спальник как в кокон. Кокон, полный мяса и корней, торчащих из него как маленькие древесные лапки. Но они хотя бы не были в нём одиноки.

Убедившись, что палатка легко застегивается, ты поднимаешься с колен, держась за противоураганные растяжки, и осматриваешься. Вокруг тебя всё те же палатки, воткнутые между деревьев как попало – когда ты только набрёл на лагерь, ты этому очень удивлялся, ведь порой протискиваться между ними и стволами приходилось боком и не дыша, а то и вовсе выходить, рискуя ободрать скальп о растущее перед входом дерево, но тогдашний начальник лагеря, Владимир Живленин, лишь посмеялся. Это потом ты узнал, что ни одну палатку в этом лесу никто не ставил: они сами появляются уже такими после некоторых лесосборов, и остаются на месте, если держать их закрытыми. «Это – самое безопасное место. Единственное безопасное. Держи палатку в чистоте, закр’ывай на вр’емя лесосбор’а, и будет тебе светлое тур’истическое будущее» – со своей вечной улыбочкой приговаривал Владимир, похлопывая по своему красному шатру со звёздочкой на крыше. И ты слушался его, стараясь убирать свои вещи как можно аккуратнее, и иногда даже споря с соседями о том, где должны лежать их носки, платки и прочие мелочи… Тогда это казалось самым важным. Тогда у вас всех была еда и вода, лес раз за разом приносил дары, а лесосбор казался даже не маленьким стихийным неудобством, а просто поводом провести время вместе с соседями за болтовнёй и играми. И вы думали, что так будет всегда – просто соблюдай правила, живи, трудись на благо лагеря и всё будет хорошо. А потом Владимира не стало: как вам сказала Вера Тимофеевна, принявшая на себя роль начальника лагеря, он не до конца застегнул палатку, и она попала под действие лесосбора. Ты не поверил ни единому слову, но доказать ничего не мог: для этого пришлось бы лезть на верхушку пятидесятиметрового дуба, который за ночь вырос под красным шатром, унеся его на кроне в небеса. Со временем дуб стал яблоней, потом сиренью, затем елью, снова дубом, но залезть на него всё равно было бы невозможно. Да и где-то в глубине души, тебе хотелось думать, что Вера Тимофеевна права. И вы все смирились. «В конце концов, на этом ничего не закончится – так думал ты и, наверное, каждый – Жизнь продолжается, лагерь остался на месте. Только помянем сегодня, а завтра снова всё станет как обычно». И это оказалось правдой. На этом ничего не закончилось. И становилось только хуже.

Один за другим стали пропадать жители. Кто-то пошёл рыбачить на появившееся после лесосбора озеро, и не вернулся – дед Витя, бывалый рыбак, сказал, что его утащил сом-людоглот, что водятся в местных водоёмах, почему-то глядя только на начальницу лагеря и отводя глаза ото всех остальных. Других отправили на поиски очередных даров леса, поскольку припасы в хозпалатке стали заканчиваться, и они не успели вернуться до появления дыма с хвойным запахом – забыли взять с собой хоть один фонарик. Собиратели, чью смену тогда передвинули, оставив их в лагере, говорили, что долго ещё слышали крики вдали, и с досадой вздыхали о глупости тех, кто не догадался проверить перед выходом наличие единственного средства оповещения о лесосборе… Теперь ты понимаешь, что это не было глупостью: ты слышал, как завхоз Мыльнов яростно шептался с Охотниковым, говоря, что недосчитался пяти фонариков, как раз по количеству пропавших собирателей, но тогда не придал этому значения. Тем более, что вскоре они пошли вместе на охоту. А вернулся только Василий. «Грибы с глазами вашего завхоза сожрали» – пробурчал он в ответ на вопросы собравшихся, а после сел у костра и залпом выпил поллитровку можжевеловой настойки. И не одну. С тех пор ружьё он не выпускал из рук даже во сне.

Ты аккуратно обходишь огромные стволы, стараясь не наступать на торчащие из земли корни и не запинаться о колышки палаток, попутно проверяя, закрыты ли замки. Не то что бы в этом был какой-то смысл, но тебе всё равно нужно было занимать себя хоть чем-то: раньше ты просто бесцельно бродил по лагерю, разглядывая некогда живое поселение на сорок два человека, пока не стал слишком подолгу заглядываться на заросли мха и плесени, напоминающие свернувшихся калачиком людей. Настолько, что ты стал узнавать в их чертах бывших жителей лагеря… Теперь ты стараешься избегать эти места взглядом, предпочитая наблюдать за мельтешением иголок и веток над головой. И даже там иногда мелькают их лица… Ты опускаешь глаза, пытаясь сконцентрироваться на дороге к центру лагеря, и невольно замечаешь стоящую чуть поодаль хозпалатку. Огромный тент, спускающийся к земле шестиугольной пирамидой, некогда был доверху заполнен богатством лагеря: до самого купола в нем стояли башни из ящиков тушёнки, баррикадами лежали мешки с крупами, макаронами и специями, гордо выпирали боками двадцатилитровки чистой питьевой воды… Но теперь там не было ничего – всё, что могло бы кормить ваш лагерь годами, всё накопленное опасным трудом, вообще всё стало кормом для огромной грибницы. Один незастёгнутый зубчик замочка вынес приговор всей хозпалатке, проросшей странными, похожими на усики с глазами, грибами, перемигивающимися в одним им известном ритме. И он же вынес приговор последнему завхозу Небериеву, расстрелянному камнями у корней «памятного древа». Тогда тебе казалось это слишком жестоким наказанием, даже за столь ужасное преступление, но теперь… Теперь ты думаешь, что ему ещё повезло. Он не застал лесосбор длинной в три недели.

Ближе к центру лагеря начали попадаться рваные палатки. Некоторые из них были разрезаны изнутри – не все смогли выдержать три недели голода, отдавшись смерти с запахом хвои – иные же снаружи: некоторые палатки покрылись слоями коры на входе, отчего достать обессиливших людей получилось только ценой их жилищ. Впрочем, число мест для жилья всё равно давно превышало число жителей. После этого вас остался едва ли десяток. Вера Тимофеевна пыталась поднять ваш дух, рассказывая, что скоро полоса неудач закончится, главное не опускать руки иначе как для подбора ягод и консерв, но безуспешно. Всё, что вам от неё хотелось – наброситься на её уже не влезающее в одноместную палатку тело и порвать на куски, но сделать это было бы самоубийством. Последний, кто позволил себе хотя бы повысить на неё голос, сейчас догнивал у своей палатки с дырой в черепе. Поэтому вы молчали, и просто ждали конца. А получили Колесо.

Оно и сейчас там, на главной «площади», где стоят самые старые палатки. Бетонный круг с дырой посередине, покрытый узорами из трещин и камней с острыми гранями, он словно слился со стволом «памятного древа», что когда-то унесло жизнь Живленина, а ныне усеяно табличками с именами и фамилиями. Вы никогда не видели его ранее, но сразу после очередного лесосбора, когда потревоженные обновлением деревья ещё скрипели и качались, а воздух пах хвоей, Вера Тимофеевна привела вас всех к нему. Её заплывшие жиром глаза блестели от счастья, а голос то и дело срывался на визг, когда она рассказывала, что нашла этому лагерю покровителя и защиту, и что теперь Колесо спасёт нас всех, если мы будем усердно его восхвалять и молить о помощи. Тогда ты только успел подумать, что её лицо слишком уж похоже на мужика с этикетки «Завтрак Туриста», когда она резко замолчала и уставилась на Колесо. А потом, не говоря ни единого слова, подняла руку и прислонилась трясущимся жиром руки и груди к камню и начала елозить по нему, оставляя целые куски желтоватой плоти на выступающих камнях. Вы ошеломлённо наблюдали за этим действом, словно позабыв все слова, и даже не сразу заметили, как загорелись фонарики в окружающих «площадь» палатках.

Тогда спаслись только вы со Славкой. Он раскачивался из стороны в сторону всё время, пока снаружи завывало то, что когда-то было начальницей лагеря, аккомпанируя неизвестно откуда звучащей гитаре, и что-то неразборчиво бормотал. А у тебя из головы всё не шло то выражение полустертого камнем лица, с которым Вера Тимофеевна смотрела вам вслед. Безумный экстаз человека, завершающего дело всей жизни. И все три дня, пока продолжался лесосбор, оно преследовало тебя каждый раз, когда ты закрывал глаза. А потом гитара замолчала. Тогда Сычёв собрал свои нехитрые пожитки, повесил на пояс найденный в один из походов за припасами нож, забрал свой фонарик и ушёл в лес. И ты остался один. Совсем. Но не навсегда.

На негнущихся, словно одеревеневших ногах, ты выходишь на главную «площадь» лагеря. На ней стоят полусгнившие-полувросшие в землю скамейки, частично покрытые человекообразным мхом, раскачиваются на ветру подвешенные на ветках таблички, валяется мусор и пепел, раздутый ветрами из кострища – но тебе плевать. Ты видишь только его. Колесо.

Пальцы наконец перестают дрожать, а глаза – слезиться. Ты засовываешь руку в карман и бережно достаёшь этикетку, аккуратно разворачивая её перед лицом. Мужик на ней больше не улыбается. Он смотрит тебе в душу своими огромными чёрными глазами и подмигивает. Ты бережно оглаживаешь разводы от своей слюны и начинаешь складывать уголки. Бумага должна быть очень маленькой, чтобы пройти пищевод – ты не хочешь потерять и молекулы столь драгоценного деликатеса, разрывая его на кусочки. Только целиком. Только весь. Ты почти ощущаешь, как получившийся квадратик скользит по горлу всё ниже, пока наконец не падает в желудок, чтобы расправиться там обратно. Стать с тобой одним целым. Последним настоящим другом. Другом, который зовёт тебя в лучший мир.

Ты подходишь к Колесу и слышишь его шёпот, безумно похожий на голос «Туриста» в твоем животе – тихий и мягкий, он обещает тебе покой и спасение, которых не может дать никто другой. Для тебя больше нет никого другого. Есть только Ты, Турист и Колесо. И скоро вы станете одним целым так, как это всегда должно было быть. Ты медленно поднимаешь руку и прижимаешься к Колесу всем телом. Фонарик на груди стал мигать, но ты уже на него не смотришь. Твои глаза видят лишь бескрайний простор леса, улыбающегося тебе всеми улыбками, что ты считал ушедшими навсегда. Ты слышишь не гитару, но весёлое щебетание Светки Соколовой. Ты чувствуешь, как «памятное древо» обнимает тебя в ответ так же, как ты хотел бы чтобы тебя обняла Аня Еотова, и даже лучше. Скоро ты увидишь и её.

Последнее, что ты чувствуешь прежде чем стереть нос о камни – сладко-кислый запах хвои.