Летающий город Мизабу: «Чертежи времени»

Воздух в Императорском Павильоне Совершенных Форм был особенным — его очищали ароматические кристаллы и заряжали статикой предвкушения. Он гудел от сдержанных голосов синклита, шелеста парчовых мантий, лязга почетной стражи в позолоченных кирасах. Но все эти звуки тонули в низком, бархатистом гуле, исходившем из центра зала. Гуле, который вибрировал не в ушах, а в самой грудной кости, напоминая каждому о биении чужого, могучего сердца.

Элиас, Первый Инженер и Архитектор Империи, стоял перед своим творением, и этот гул был музыкой его разума, материализованной в обсидиане и позолоченной аркано-стали. В свои пятьдесят с небольшим он был воплощением аскетичного достоинства. Высокий, с прямой, негнущейся спиной, он казался колонной, высеченной из серого мрамора. Его лицо — резкое, с высокими скулами и твердым подбородком — было изборождено не возрастными морщинами, а бесчисленными следами концентрации, вечного внутреннего расчета. Серебристые волосы, идеально зачесанные назад, открывали высокий лоб — лоб стратега и пророка. Но главным были глаза. Цвета зимнего рассвета, бледно-серые, почти прозрачные. Они не отражали свет — они, казалось, поглощали его, чтобы питать невидимые механизмы мысли. Сейчас эти глаза, лишенные всякой теплоты, скользили по деталям «Сердца Левитации», проверяя, выверяя, предвосхищая. Его длинные пальцы, удивительно тонкие и чистые для инженера (будто он работал не с металлом, а с самыми абстрактными материями реальности), лежали на пульте управления, не дрожа.

За его спиной, в трех шагах ровно, стоял Лиран. Тридцатипятилетний, безупречный, как отполированный агломерат. Его темные волосы были уложены с такой точностью, что, казалось, подчинялись отдельному указу. Черты лица — правильные, спокойные, лишенные резкости. Взгляд внимательный, но отстраненный, будто он оценивал не чудо инженерии, а его политический вес, стоимость и потенциальную выгоду. Лиран был идеальным проводником воли гения в мир бюрократии и дворцовых интриг. Его руки в белых перчатках были спокойно сложены за спиной. Он не был творцом. Он был тем, кто упаковывает творение и подает его на серебряном блюде власти.

А у дальнего измерительного поста, в тени массивной колонны, притаился Ардан. Он был живым укором безупречности Лирана. Двадцать восемь лет, но выглядел старше из-за вечной усталости в уголках глаз. Коренастый, плечистый, будто проводил дни не за чертежами, а в кузнице. Его рыжеватые волосы, цвета потускневшей меди, взъерошены и на висках опалены — след давнего эксперимента с плазменной горелкой. Лицо в россыпи веснушек, нос с легкой горбинкой — не аристократичной, а сломанной в какой-то давней потасовке. Но главное — руки. Они лежали на клавишах портативного вычислительного кристалла, и эти руки были картой его сущности: пальцы сильные, костлявые, покрытые паутиной мелких шрамов, посиневшие под ногтями от въевшегося металлического порошка, с вечными заусеницами и следами химических ожогов. Сейчас эти пальцы барабанили по клавишам с нервной, ястребиной быстротой. Его глаза, цвета молодой хвои, не отрывались от банка мониторов, показывающих спектрографию, темпоральные сдвиги и гравитационные искажения. Он не восхищался. Он вынюхивал слабину.

На возвышении, под балдахином с вышитым золотом гербом Аэриона — парящим орлом над стилизованным городом — восседал Император. Мужчина в годах, но седая борода и густые брови не могли скрыть мощи в широких плечах и твердости в цепком, пронзительном взгляде. Он был одет не в златотканные ризы, а в тяжелый плащ из темного бархата, отороченный мехом горного волка, больше подходящий для походной палатки, чем для тронного зала. Его руки, покрытые старыми шрамами от давних битв, лежали на рукоятях кресла, сжимая их. Он смотрел не на Элиаса, а на «Сердце». Во взгляде его читалась не праздная жажда зрелища, а тяжелая, почти отчаянная надежда. Он был капитаном тонущего корабля, а «Сердце» — последним спасательным шлюпом.

— Готовы ли мы, мастера, явить будущее? — Голос Императора прокатился по залу, глухой, как далекий раскат грома, и мгновенно утихомирил последние шепоты.

Элиас слегка склонил голову, не отрывая взгляда от рубиновой сферы активации на пульте. Он мысленно пробежался по цепочке расчетов, по каскадам рунических матриц, по силовым потокам, что должны были вот-вот пробудиться. Он представлял себе не парящий шпиль, а саму структуру пространства, которую предстояло осторожно, как тончайшую ткань, поддеть и приподнять.

— Система стабильна. Нагрузка в пределах допустимого, — доложил Лиран своим ровным, безэмоциональным голосом, прочитав данные с главного щита. Он произнес это так, будто докладывал о поставках зерна.

Ардан что-то хрипло пробормотал себе под нос, не отрываясь от экрана. Его зеленые глаза сузились, заметив едва уловимую дрожь в показаниях квантового стабилизатора. Аномалия? Или просто помехи от дворцовых охранительных чар? Он увеличил масштаб.

— Активация протокола «Вознесение». Фаза первая — плавный подъем, — объявил Элиас. Его голос, обычно тихий и сухой, в тишине зала прозвучал с металлической четкостью.

Его безупречно чистый палец лег на рубин. Поворот.

Гул «Сердца» изменился. Из низкого бархатного рокота он превратился в чистый, высокий, почти невыносимо прекрасный звук, похожий на удар гигантского хрустального колокола. От основания устройства по белому мрамору пола поползли, переливаясь, словно ртутные змеи, жилы холодного серебристого света. Они сбежались к массивному гранитному основанию Шпиля Совершенных Форм — игле из черного базальта, уходящей в своды купола.

И шпиль дрогнул.

Не содрогнулся от напряжения, а именно дрогнул, как живое существо, пробуждающееся ото сна. Толстые, в руку толщиной, цепи из сплава мифрила и стали, удерживавшие его, обвисли, потеряв напряжение, и с глухим лязгом отпали, упав на мягкие амортизирующие полы. И тогда, в полной, звенящей тишине, нарушаемой лишь тем хрустальным гулом, Шпиль начал подниматься.

Это было настолько противоестественно, что у нескольких придворных вырвался сдавленный стон. Три тысячи тонн древнего камня, испещренного рунической вязью, оторвались от земли и поплыли вверх с невозмутимой, величавой медлительностью. Ни пылинки, ни трещинки, ни скрежета. Только абсолютная власть разума над материей.

Император медленно поднялся с трона. В его глазах, уставших и мудрых, вспыхнул тот самый огонь, ради которого все и затевалось — огонь надежды. Лиран позволил себе тонкую, одобрительную улыбку, мысленно уже составляя списки первых кандидатов на заселение левитирующих районов. Двор замер в благоговейном трепете.

Элиас видел это периферическим зрением, но его сознание было приковано к показаниям. Все в норме. Энергопотребление, баланс силовых полей, стабильность матрицы… И все же. Ледяные глаза Первого Инженера метнулись к Ардану.

Тот не смотрел на чудо. Его лицо стало восковым от напряжения. Он пригнулся к своему вычислителю, его испачканные пальцы летали по клавишам. На одном из боковых экранов, отвечающем за мониторинг фоновой магической среды, появилась странная кривая. Не всплеск, а наоборот — провал. Глубокая, почти вертикальная впадина.

— Фаза вторая. Стабилизация на маркере альфа, — голос Элиаса прозвучал чуть громче, перекрывая нарастающий в зале шепот восторга.

Шпиль замер в воздухе, парил, бросая свою исполинскую тень на ликующие толпы внизу. Казалось, он был там всегда.

И в этот миг абсолютного триумфа Элиас почувствовал. Не увидел, не услышал — почувствовал кожей.

Волосы на его руках встали дыбом от внезапного, леденящего озноба, прошедшего не по воздуху, а сквозь него. Пространство вокруг «Сердца» на долю секунды замерло. Свет от плавающих светильников над ним не погас, а стал плоским, безжизненным, как на плохой картине. И звук… Чистый гул «Сердца» вдруг стал монофоничным. Элиас услышал его только правым ухом. Левое ухо не уловило ничего. Абсолютно. Ни гула, ни сдержанного дыхания двора, ни биения собственного сердца. Только ватную, всепоглощающую, мертвенную тишину. Тишину, в которой не существовало ничего. Даже пустоты.

Длилось это мгновение — меньше взмаха ресниц. Потом мир вернулся: свет, звук, воздух, напоенный запахом страха и восторга. Никто, кроме него и Ардана, этого, казалось, не заметил.

Он бросил взгляд на молодого инженера. Ардан сидел, вцепившись пальцами в край стола, костяшки его побелели. Его зеленые глаза, широко раскрытые, были прикованы к экрану с той злополучной кривой. Теперь на ней красным горела надпись: «ЛОКАЛИЗОВАННЫЙ КОЛЛАПС ФОНОВОЙ РЕАЛЬНОСТИ. УРОВЕНЬ: КРИТИЧЕСКИЙ. ДЛИТЕЛЬНОСТЬ: 0.003 СЕК.»

Ардан медленно поднял голову и встретился взглядом с учителем. Он не сказал ни слова. Он просто беззвучно шевельнул губами, вырисовывая форму слова, которое отныне будет преследовать их обоих: «Голод».

Элиас резко отвел глаза, снова став Архитектором, а не испуганным человеком.

— Цикл завершен. Постепенное снижение мощности, — скомандовал он, и его голос не дрогнул ни на йоту.

Процедура опускания шпиля заняла еще пятнадцать минут. Она прошла так же безупречно, как и подъем. Когда гранитное основало с мягким стуком встало на свои посадочные места, Павильон взорвался. Аплодисменты, крики «Слава!», «Чудо!». Император сошел с возвышения и тяжелой, твердой рукой пожал руку Элиасу.

— Ты открыл нам небо, Архитектор. Отныне наши города не будут знать страха перед земной твердью.

Лиран уже был окружен кольцом придворных, отвечая на вопросы о сроках и бюджетах. Его голос, ровный и убедительный, разливал уверенность, как бальзам.

А Элиас улыбался, кивал, принимал поздравления. И все это время он чувствовал на себе пристальный, неотрывный взгляд Ардана, который пробивался сквозь толпу, как бульдог, идя не к нему, а к тому месту на полу, где еще слабо светились угасающие серебристые прожилки энергии. Ардан присел на корточки, не обращая внимания на дорогие подолы мантий. Он вытащил из кармана небольшой кристалл-сенсор и поднес его к мрамору. Кристалл, обычно излучающий мягкий голубой свет, на миг погас. Совсем. Стал черным, пустым куском кварца. Ардан дернулся, словно его ударили током, и судорожно засунул сенсор обратно в карман. Когда он поднял голову, его лицо было не просто бледным. Оно было обезжизненным. И в нем читался уже не вопрос, а начало леденящего душу понимания.

Мы не просто подняли камень. Мы оторвали кусок самой реальности, чтобы оплатить этот подъем.

Позже, в святая святых — личной лаборатории Элиаса, находившейся в самой высокой башне Дворца Инженеров, царила гнетущая тишина. За огромным витражным окном, заменявшим стену, лежал ночной Аэрион — море огней, мечта о городе, который сможет убежать от всех бед. Элиас стоял перед этим окном, спиной к комнате, его стройная, прямая фигура была темным силуэтом на фоне сияния.

Ардан сидел за столом, заваленным испещренными формулами свитками и светящимися кристаллами памяти. Он только что закончил доклад. Голос его был хриплым от усталости и подавленного ужаса.

— …это не погрешность. Это фундаментальный принцип. «Сердце» работает, создавая локальный разрыв в ткани бытия — микроскопическую сингулярность. Энергия для левитации черпается из… из аннигиляции самого пространства-времени в этой точке. Оно не преодолевает гравитацию. Оно стирает ее на локальном уровне. Вместе с кусочком всего, что там было. Данные спектрографа однозначны: поглощены фотоны, молекулы газов, фоновое магическое поле… Все. Следы — вот эти провалы на графиках. Тишина, которую вы услышали.

— Объем? — спросил Элиас, не оборачиваясь. Его голос был пустым.

— Ничтожный. Меньше булавочной головки. При нынешних масштабах — статистическая погрешность. Но, учитель… — Ардан замолчал, встал и подошел к окну, встав рядом. Его коренастая, плечистая фигура контрастировала со статной вытянутостью Элиаса. — Если мы масштабируем технологию… если поднимем целый город, район… Каждый акт левитации будет оставлять после себя не шрам, а рану. Незаживающую. Что, если эти раны начнут сливаться? Что, если «Голод», как вы его назвали, перестанет довольствоваться крохами?

Элиас наконец повернул голову. В бледном свете кристаллов его лицо казалось вырезанным из старого желтоватого янтаря.

— Твои выводы, Ардан?

— Технология смертельна. В долгосрочной перспективе. Ее нужно похоронить. Сейчас же.

Элиас медленно покачал головой.

— Нельзя похоронить надежду целой цивилизации, которая уже увидела свое спасение. И нельзя похоронить знание, которое уже существует. Его можно только… контролировать. Направлять.

— Контролировать? Это все равно что пытаться контролировано дышать ядом! — голос Ардана сорвался. Его зеленые глаза пылали. — Вы видели данные! Это не просто риск. Это приговор!

— Приговор уже вынесен, — тихо, но с невероятной твердостью сказал Элиас. — И не нами. Мир трещит по швам, Ардан. Геомагические бури участились в десять раз за последние пять лет. Подземные моря уходят в никуда. Целые провинции погружаются в тихое безумие, где законы физики работают через раз. «Сердце»… оно не причина грядущей катастрофы. Оно — симптом. И, возможно, единственное возможное лекарство. Ужасное, токсичное, но лекарство.

Он подошел к столу и развернул чистый лист тяжелой, дорогой бумаги.

— Задание первое: полное засекречивание. Все данные об аномалии — только для нас двоих и для Лирана, ему придется организовать прикрытие. Никому более.

— Задание второе: ты возглавишь новый проект. Мы назовем его «Ковчег». Тебе предстоит рассчитать, какую максимальную массу можно поднять одним импульсом, создав при этом минимальную… «рану». И как эту массу изолировать от последующих воздействий. Навсегда.

Ардан смотрел на него, будто впервые видел.

— Вы хотите… создать зону карантина? Для технологии?

— Нет, — Элиас взял перо и провел на бумаге несколько твердых, уверенных линий. Начинал проступать контур чего-то циклопического, замкнутого. — Не для технологии. Для «Голода». Мы построим ему идеальную тюрьму. И поместим ее так далеко, чтобы его аппетит больше не мог угрожать миру.

— Людей? — прошептал Ардан, догадываясь.

— Систему жизнеобеспечения тюрьмы, — поправил Элиас, и в его ледяных глазах на миг мелькнула тень невыразимой скорби. — Добровольцев, которые согласятся стать стражами. Которые будут верить, что охраняют величайшее сокровище, а не величайшую опасность.

В ту же ночь, в скромных покоях на нижних уровнях дворца, юный паж Каин не мог уснуть. Шестнадцатилетний, он был худощав и бледен, с черными волосами, которые всегда, казалось, лежали слишком идеально, и большими, слишком серьезными для его возраста темными глазами. Его сестра, Лиора, на два года младше, с копной золотистых, вечно растрепанных волос и россыпью веснушек на вздернутом носике, кружилась по комнате, размахивая руками.

— …и он просто поплыл! Прямо в воздухе! Представляешь, Каин? Скоро и мы сможем! Я стану исследователем, полечу на край света, в новый левитирующий город! Буду изучать облака вблизи!

Каин смотрел на нее, и в его обычно строгом взгляде таяла суровая маска. Он обожал ее беззаботность, ее свет. Она была его противоположностью — живой, горячей, в то время как он чувствовал в себе что-то холодное и тяжелое, тягу к порядку, долгу, служению. Ему тоже хотелось верить в это светлое будущее, нарисованное сегодня в Павильоне.

— Тебе нужно будет хорошо учиться, — сказал он, стараясь говорить сурово, но получалось почти отечески. — В небесах свои законы. Нужны крепкие знания.

— Знаю, знаю! — засмеялась Лиора. — Ты будешь самым серьезным стражем в небесной цитадели, а я буду самой отчаянной его исследовательницей! И все будут говорить: «Вот, летят брат и сестра, что покорили небо!»

Она схватила его за руку, ее пальцы были теплыми и живыми. Каин позволил себе улыбнуться. Он не знал, что в эту самую минуту в высокой башне человек с лицом из льда и янтаря только что начертил первые линии их общей судьбы. Линии, которые сойдутся в точке, где мечта станет клеткой, а служение — вечным дозором у края бездны.

А где-то в городских архивах, в пыльном зале, куда не доходили праздничные гулы, уже взрослый, но все такой же неукротимый Ардан (в своем воображении он уже видел крах проекта) мысленно клялся, что найдет другой путь. Путь, который не будет требовать такой чудовищной, красивой лжи. Он еще не знал, что его поиски сделают его изгоем, а его имя — синонимом предательства.

Ветер с равнин, еще пахнущий пылью и степными травами, бился в витраж Элиаса. Архитектор будущего смотрел в ночь, и его разум, острый как бритва, уже просчитывал миллионы переменных, тысячи судеб, сотни обманов, которые сложатся в грандиозную, ужасающую машину спасения.

Первый камень в основание легенды был заложен. И он был пропитан тишиной.