Лети, перышко!

Разный бывает дождь.

Ясный и светлый грибной, сквозь который видно солнышко, несет радость и тепло.

Ливень стеной, что приходит с весенней грозой, — смывает все скопившееся зло и щедро поит землю жизненной силой.

Или хлещут со стального неба косые струи, словно вызывая на бой...

Но тот, который собирался сейчас над старым городским парком — мелкий, холодный, моросящий, — такой дождь не обещал ни боя, ни радости. В нем не было никакой силы, одно лишь бездеятельное уныние.

По парку брела молодая девушка, и уныния ей явно хватало своего. Девушка зябко прятала руки в широченный рыжий шарф, неаккуратно повязанный поверх теплого зеленого плаща. Из-под шарфа виднелась небрежно заплетенная медно-русая коса с выбившимися прядями. В ушах висели сережки — тоже рыжие, в форме маленьких физалисов. Девушку звали Алёной, и рыжий был ее любимым цветом. Но сейчас эти мелочи ее не радовали.

Алёна брела по аккуратной парковой дорожке, опустив голову и не удостаивая даже взглядом чуть тронутые ранней позолотой березки и лиственницы. Ей было всё равно, куда идти: парк большой, не на один час хватит.

Старый парк, раскинувшийся на острове в дельте реки, и в самом деле был очень велик, и к тому же на удивление безлюден. Обычно там гуляли, держась за руки, влюбленные; бодрые подтянутые старички деловито стучали своими палками; дамы в шляпках любовались цветами или садились на изящные скамейки отдохнуть и почитать романы; дети кормили синиц и белок...

Сейчас же вокруг не было видно ни души, только ветер играл листьями, да птицы перекликались в ивняке. И то верно, конечно, на такую погоду лучше смотреть из окна, сидя дома. Алёнка и сама бы рада была дома посидеть. Только вот дома — настоящего, своего дома — у нее уже три года как не было. А теперь вот, с окончанием института, не будет и комнаты в общежитии. Домом она Аленке, конечно, не стала, но хоть какое-то жалкое подобие... Ну, по крайней мере, часть знакомой и понятной жизни. Терять и её тоже было как-то совсем страшно. Можно и не терять — если пойти работать к ПалНикитичу в лабораторию. Тоска смертная, конечно, но что делать, если это единственная лаборатория в институте, где есть вакантные места?

Пословицу про синицу в руке и журавля в небе Алена успела возненавидеть до зубовного скрежета, но никакого выхода придумать не могла. И чем больше пыталась сбежать от тяжелых мыслей, тем сильнее они придавливали её разум, и даже любимый старый парк не мог от них защитить.

Прямо на макушку упала первая дождевая капля. Затем еще и еще. Алёна, сердясь на саму себя, чуть ускорила шаг. Перед ней лежала самая отдаленная и дикая часть парка, здесь, кажется, не было даже какого-нибудь павильона или беседки, только пара скамеек под кроной старого раскидистого дуба. Ну и пусть. Не такой уж это дождь. Зато можно подойти к самому берегу и глянуть на реку...

— Эй! Привет!

Алёна стерла со щеки морось и оглянулась. Чуть поодаль от тропинки, среди старых кустов сирени, стояла широкие качели с навесом. Такие раньше были по всему парку, но потом их заменили на обычные скамейки. Эти, наверно, остались последние: может, про них просто забыли?

На качелях сидела, подобрав ноги, очень красивая русоволосая девушка, по самую шею закутанная в разноцветный вязаный плед. Прямо через плед она придерживала большую кружку с ароматным какао.

— Хочешь — садись ко мне, — приветливо улыбнулась незнакомка. — Тут много места, а навесов больше нигде нет.

Золотистый березовый лист, изящно кружась, упал Алене под ноги. Она шагнула к качелям и ей на секунду почудилось, что этот шаг что-то бесповоротно изменит.

Алёна улыбнулась в ответ и тоже забралась с ногами на скамейку. Ей вдруг стало тепло и почти уютно. Наверно, оттого, что под навес не проникала холодная морось, а из кружки с горячим какао доносился волшебный аромат. Да еще этот разноцветный, такой по-домашнему теплый плед... Алена украдкой взглянула на свою неожиданную соседку. И было на что посмотреть! Русая коса толстенная, и заплетена хитро: не на три пряди волосы поделены, а множество мелких прядок сложным колоском сплетается. В ушах серьги-лунницы, украшенные замысловатым орнаментом. На голове тонкий золотистый ободок в виде веточки с листиками.

И лицом хороша была незнакомка. Глаза — зеленые, огромные, брови — вразлет, губы пухлые, как на старинных портретах русских красавиц... Тут девушка поймала Алёнкин взгляд и снова улыбнулась. И такая хорошая это была улыбка, что Аленке снова словно теплее стало. И подумалось: лицо это примечательно не только той красотой, что от цвета глаз и пухлости губ. А есть что-то удивительное в мягкой улыбке, в самом выражении глаз, отчего становится спокойнее на душе.

Аленка, конечно, смутилась: невежливо вот так разглядывать незнакомого человека. Но незнакомка вовсе не сердилась. Она и сама смотрела с любопытством.

— Забавные у тебя сережки. Красивые, и забавные.

Алёнка непроизвольно коснулась пальцем своих сережек-подвесок.

— Ага. Точь-в-точь плод физалиса, только махонький. Даже прожилки сделаны!

Девушка удивленно склонила голову на бок.

— А что такое физалис?

— А ты не видала никогда? — Аленка тоже удивилась. — Растения такие, у них цветы простые, белые, а плодики очень нарядные, рыжие, вот такого размера, — Алена раздвинула большой и указательный пальцы, показывая, — а внутри ягодка, тоже рыжая.

— Съедобная?

— Не, эти садовые горькие, ядовитые даже. Их для красоты сажают. Осенью можно срезать букет, и всю зиму дома будут рыжие фонарики... Мы раньше тоже сажали.

Алёнка запнулась и помрачнела. Сажали, да. Когда было, где сажать. А теперь вот ни дома, ни фонариков. Сережки на ярмарке увидела в прошлом году и купила — на память о тех, живых.

— Красиво, — задумчиво отозвалась незнакомка. — А теперь чего ж, не сажаете?

— А теперь... Теперь не сажаем. Там... там ничего уже не посадить.

Алёна прикусила губу и отвернулась. Зябко поёжилась.

— Хочешь какао? Горячее. Там еще зефирки были, только растаяли уже.

Девушка, не вынимая рук из-под пледа, протянула стакан. Алёна, не раздумывая, схватила его и сделала большой глоток. Какао в самом деле было горячим и вкусным. Незнакомка смотрела ласково, сочувственно. И Аленка, слово за слово, рассказала ей все: про домик в деревеньке, где они жили всей семьей, про лес, про огород... и про страшный пожар, уничтоживший не дом, не деревню — истребивший всю жизнь на десятки километров вокруг. Никто до сих пор точно не знает, откуда взялся этот ядовитый пожар. Ходили слухи, будто кто-то вез что-то проселочной дорогой на секретный лесной полигон. Или что грузовой поезд, перевозивший какие-то яды, сошел с рельсов. Или будто бы какой-то черный маг устроил в заброшенном деревенском доме тайную алхимическую лабораторию. Аленка сама ничего не видела, она в тот день была в городе. Из жителей, к счастью, никто не погиб. Говорят, огонь наступал не очень быстро, но неотвратимо. А люди отступали. Убегали, уезжали, затем появились вертолеты, спасатели... Когда огонь погасили, на многие километры вокруг осталась только отравленная выжженная земля. Очень быстро вокруг возвели высоченный забор, и вот уже два года приближаться к «аварийной зоне» запрещено. Люди из окрестных деревень разъехались кто куда: к родственникам в другие села и города, кому-то где-то общежития выделяли...

— И у меня все разъехались...

— Но забор ведь снимут? И можно будет снова отстроить деревни?

— Да, только... Отчего все это случилось, никто толком не говорит, но одно сказали точно: забор снимут, когда земля перестанет быть ядовитой. Её, конечно, будут по-всякому исследовать, но главное условие — чтобы на ней снова что-то росло. А сейчас там ничего не растет. Совсем. И вот это я уже сама видела, сквозь щелку я заглядывала в этот забор. Она такая же черная и даже на вид неживая. Пустая.Мне кажется, никто не верит, что там когда-нибудь снова будет можно жить.

Аленка последним большим глотком допила какао и нервно сжала в руке бумажный стаканчик.

Девушки печально помолчали. Потом Алена и про ПалНикитича с его лабораторией рассказала, и про то, как не умеет она между синицей и журавлем выбрать... И что делать — не знает...

— Хочешь совет? — вдруг спросила незнакомая красавица, до этого внимательно слушавшая Аленины размышления. — Бросай ты этого своего ПалНикитича, и поезжай в Брусвянку.

— Куда-куда? — оторопела Алена. — В какую еще Брусвянку? Зачем?

— А ты не слыхала? Странно, место вроде известное... Деревня там большая, добрая. И места, знаешь, особенные. Заповедные. Грибные, ягодные. Брусвянка — это брусника по-старому. Красивые места. И не просто красивые, а словно с характером. Туда люди, бывает, приезжают, когда совета спросить надо, а не у кого. Говорят, сама земля сердцу отвечает. Пожить там всегда место найдется. А не понравится, так и вернуться можно.

Алена улыбнулась. Видно, собеседница пошутила, устав от путанного тревожного монолога. Сейчас небось сама засмеется.

Нет. Не смеется, смотрит серьезно. Похоже, что и не шутит. Может, правда верит в такие штуки.

— Эээ... ну...

— Да не мычи, — усмехнулась девушка, прищурив свои дивные зеленые глаза. — Не хочешь, так и не надо, никто ж силком не тянет. Может, и у ПалНикитича твоего не так уж плохо. Стерпится-слюбится, а нет — так потом когда-нибудь уйдешь. Сама ж про синицу в руке говорила.

Вроде и хорошее говорит, но так уныло эти слова прозвучали, что Аленка отвернулась. Посмотрела вдаль, на реку...

— Дождь кончился!

Она даже вытянула из-под навеса руку: и правда, мороси больше не было, а небо заполнилось лазурными просветами. С березовой ветки снова упало несколько листочков и закружилось над водной гладью...

— О, замечательно. Ну, мне пора. А ты все-таки помни: синица в руке больно кусается.

Алена с трудом оторвала взгляд от созерцания листочков — почему-то очень хотелось рассмотреть, как они коснутся воды и поплывут — обернулась ответить, но отвечать было некому: чудная девушка исчезла, только разноцветный плед мелькнул за сиреневыми зарослями. Даже качели не скрипнули.

Как будто примерещилось все.

Или не примерещилось?

На дальней половине скамейки лежало длинное золотистое перо с ярким изумрудно-бирюзовым, вроде павлиньего, пятном на кончике. Наверно, было к пледу прицеплено и выпало.

Алена соскользнула с качелей, пристроила перышко в потайной карман плаща и решительно направилась к выходу из парка.

«Через неделю из общежития съезжать придется... Надо ехать к ПалНикитичу, писать заявление. А то ведь там долго ждать не станут... Пожалуй, сегодня еще успею. Как раз у него перерыв закончится.

«Брусвянка», надо ж такое выдумать...»