Летние подвалы

Лето девяносто шестого выдалось довольно тёплым и одновременно влажным. Вдоль дорог дачи цвели люпины, крапива, пижма, болиголов, борщевик. Ещё там были травы, для которых я не знал названия, хоть и хранил у себя детскую энциклопедию по биологии, подаренную учительницей в первом классе. А ещё на свет вылезло не счесть сколько живности: лягушки, жабы, слизни, ящерки, улитки. Даже рыб, тритонов и пиявок в речке было больше, чем обычно. Я слышал, что недавно старшие ребята выловили из реки сачком беременную пиявку, и она родила пиявчонка у них на глазах, прямо одним из ртов-присосок; мне, конечно, это всё не показали, потому что я был младше них на пять лет и вообще был полным сопляком и лохопедом, — это если уж без мата, — но даже сама эта история мне показалась захватывающей. Я испытывал особый трепет в отношении живой природы — даже к пятнистым зелёным кусакам, похожим на миниатюрный кусок шланга для воды.

Тем летом мне почему-то было спокойно и радостно. Я наслаждался светом и теплом, я любовался красно-рыжими закатами у речки и болота. Я засыпал в пыльной кровати под иконами под звуки кассеты-шарманки. Я, десятилетний чмо и тряпка, отдыхал от школы, где меня макали головой в толчок.

В один из дней, когда мы с моей матерью в очередной раз нарезали круг вокруг участка по заросшей сорняком тропинке, я случайно раздавил улитку.

Это получилось быстро и внезапно. Я на пять минут перестал смотреть под ноги, — отвлёкся на какую-то большую птицу, что летела слишком низко, — и услышал смазанный хруст. Я в панике посмотрел вниз. На земле лежало месиво из слизневого тела, смятое, раздавленное и издыхающее, а вперемешку с ним — осколки панциря. Ещё я разглядел белёсые яички — видимо, я вероломно уничтожил будущую мать. Я поднял ногу: подошва ботинка выглядела, будто окровавленный топор.

Я остановился посреди дороги и заплакал.

— Что случилось? — обернулась мама. — Что ты плачешь?

— Я… Улитку раздавил… — надрывно произнёс я, новоиспечённый живодёр.

Я показал трясущейся рукой на землю, где лежала жертва непредвиденного преступления, и посмотрел на мать. Её лицо в один момент перекосилось, будто я в очередной раз пришёл из школы с обмазанными мелом брюками.

— Алёша, ты совсем?! — вдруг чуть не вскрикнула она. — Нельзя же живое калечить!

— Мама, я случайно… — Ещё больше слёз помчалось по щекам. — Да я случайно, правда!

— Но нельзя же! Ты улитку раздавил — а вдруг у неё там семья? Вдруг у неё детки есть? Представь, меня какой-то великан вот так примерно передавит. Что ж вы с папой будете без меня делать? Ещё скажет этот великан — случайно… И простите его, да?!

— Я не прощу!..

— Ага, вот я о чём… Ну ладно, раздавил сейчас — потом покаешься. Когда домой придём.

Я честно не имел понятия о том, что значит «покаяние».

Мы вернулись в дом ближе к девяти часам, когда на дачные участки постепенно опускался сумрак и когда из чёрных дыр вселенной с визгом вылетали комары. Как только мы зашли, на улице разоралась гроза.

Мать достала из холодильника миску двухдневного салата из огурцов и помидоров, заварила жирный чай, заполнила полчашки парным молоком и начала беседовать с отцом. Я молча сидел у окна и наблюдал за каплями на стекле, которые обгоняли друг друга и сливались воедино. Родительская беседа меня мало интересовала.

Вдруг внезапно я услышал:

— Господи, ты представляешь, Лёшка-то улитку раздавил…

— Чего?!

— Да я сама в полнейшем шоке! Говорит — случайно…

— Да он что, совсем осатанел?! — Отец почти что разозлился. — Алексей, а ну пойди сюда!

Я подошёл к родителям с соседнего конца веранды.

— Ты зачем улитку раздавил? А ну-ка говори!

— Да ни за чем… Случайно я… — ответил я, готовясь снова зарыдать.

— Так, значит, ни за чем? Вот это твои оправдания?! А как ты, когда взрослым будешь, собираешься такие преступления оправдывать?..

— Улитка-то живая! — присоединилась мама. — Ты знал, что у улитки сердце есть, как у тебя? А в школе-то вы проходили: у кого есть сердце, тот одушевлённый. А живое калечить нельзя!

— Вот именно, послушай мать, хотя б раз в жизни!

— У тебя же тоже сердце есть, ты это должен знать. Вот представь: тебя раздавят. Нравится тебе? А то! Нельзя живое убивать! Нельзя живое калечить! Нельзя!

— Мы тебе это повторять будем, пока мозгами это не усвоишь. Ну а если не усвоишь — я тебе лично жопу ремнём надеру. Или вообще тебя в детдом сдадим.

— Не калечь живое! А иначе будешь иродом, отродьем, сволочью!..

Потом меня погнали спать в мою комнату на втором этаже. Я даже не упрашивал родителей позволить посидеть ещё.

Я валялся под пуховым одеялом и слушал комариные ругательства. Спальня казалась мне тюремной камерой. Заваленный одеждой стул напоминал мне дьявола. Позолоченный святой, чьё имя я забыл, смотрел глубокими глазами чуть ли не с гневом. Внизу включили телевизор — доносилось что-то про войну в Чечне.

Сон всё никак не приходил. Только достать из деревянной тумбочки фонарик и читать учебник за грядущий пятый класс мне не хотелось. Мысли о «калечении живого» всё не покидали голову. Я всю жизнь жалел не только людей и животных — даже каждую травинку; даже стул, на котором сидят. И поэтому сейчас я чувствовал, будто я самый мерзкий и жестокий человек на свете.

Хотелось вновь заплакать и, возможно, утонуть в своих слезах, а потом всплыть с открытым ртом и остекленевшими глазами. Только слёзы уже больше не текли.

Я встал с кровати, включил настенную лампу и открыл ящик ветхой тумбочки. Я поочерёдно выкинул оттуда всякий хлам — бумажки, обрывки тетрадей, карандаши и точилки, части конструктора, зажёванную кассету, сломанную машинку, — и достал лежавший с краю складной нож. Этот предмет хотела подарить моему отцу его подруга: отдала нож мне, сказала передать папе и не говорить об этом маме. Я решил не говорить о подарке никому; я спрятал его в тумбочке на даче и с тех пор не доставал. Он был для меня чем-то вроде пиратского клада. Но сейчас этот клад будто бы нашёл своё предназначение.

Я выудил сокровище из кожаного чехла, снял пижамную рубашку и приставил нож к груди — чуть левее середины: там, как я выяснил из параграфа любимой энциклопедии, должно быть сердце. Я попытался вонзить лезвие прямо туда, однако грудная клетка преграждала путь. Тогда я опустил нож ниже, к той части туловища, где по идее должен быть кишечник.

Я сделал «пробный» надрез, слизал с пальцев солоноватую кровь; потом покрепче сжал рукоятку в ладони и надавил сильнее.