Летняя любовь в обычном дворе

# Дворик в цвету

Солнце медленно уходило за крыши пятиэтажек, окрашивая двор в теплые золотистые тона. Катя сидела на скамейке у старой качели, прижав к груди дневник с котятами на обложке. Ей было тринадцать, и весь мир вдруг стал одновременно огромным и тесным.

Особенно тесным стал их двор с тех пор, как в доме напротив появился он.

Лёва.

Он переехал с родителями два месяца назад, но Катя заметила его только неделю спустя. Он не был похож на других мальчишек из их двора. Лёва не гонял мяч с утра до вечера, не кричал, не пытался показаться взрослее, чем был. Он обычно приходил во двор с книгой или скейтбордом, садился под тем самым кленом у третьего подъезда и читал. Иногда катался на скейте, но даже это делал как-то задумчиво, не для зрителей.

Катя открыла дневник и вывела аккуратным почерком:

*12 мая. Сегодня он снова в синей футболке. Читал что-то толстое. Улыбнулся, когда увидел собаку Жуку, которая пыталась лизнуть его в нос. У него красивая улыбка. Неровная, но настоящая.*

Она подняла глаза. Лёва сидел под кленом, склонившись над книгой. Солнечные лучи пробивались сквозь листву, оставляя на его светлых волосах dancing световые пятна. Катя почувствовала, как сердце забилось чаще. Она ненавидела это чувство — эту смесь восторга и паники, желания подойти и страха сделать что-то не так.

«Привет, Кать.»

Рядом присела Машка — единственная подруга, знавшая про чувства Кати. Машка была полной противоположностью — бойкая, уверенная в себе, с короткими рыжими волосами и веснушками по всему лицу.

«Опять дежурство?» — ухмыльнулась Машка, следуя за взглядом Кати.

«Не дежурство, — смутилась Катя. — Просто... свежим воздухом дышу.»

«Свежий воздух, — фыркнула Машка. — Ты на него смотришь, как кот на сметану. Почему бы просто не подойти?»

«Не могу.»

«Почему?»

«Потому что...» Катя опустила глаза. «Потому что я не знаю, что сказать. А если скажу что-то глупое? А если он засмеёт?»

Машка вздохнула, но в её взгляде не было насмешки — только понимание. «Ладно. Но знаешь что? Завтра же собирайся с духом. Иначе так и будешь сидеть на этой скамейке до старости.»

На следующее утро Катя стояла перед зеркалом, пытаясь понять, что надеть. Синие джинсы или чёрные? Белую футболку или голубую? Она никогда раньше не задумывалась об одежде так серьёзно. В конце концов выбрала джинсы и голубую футболку — цвет, который, как говорила мама, ей шёл.

Во дворе было непривычно пусто. Катя посидела на скамейке десять минут, потом двадцать. Лёва не появлялся. Разочарование медленно поднималось по горлу комом. Может, он уехал? Или заболел?

«Ищешь кого-то?»

Катя вздрогнула и обернулась. Лёва стоял позади неё, держа в руках скейт.

«Нет, я... просто сижу, — выдавила она, чувствуя, как лицо заливает краска.»

«Можно присесть?» — он кивнул на свободное место на скамейке.

Катя кивнула, не в силах вымолвить слово. Сердце стучало так громко, что ей казалось — его слышно во всём дворе.

Лёва сел, положил скейт рядом. «Я Лёва. Недавно переехали.»

«Я знаю, — сказала Катя и тут же пожалела. — То есть... я Катя. Живу в том подъезде.»

Они сидели в тишине несколько секунд, которые для Кати показались вечностью.

«Что читаешь?» — спросила она наконец, вспомнив про книгу, которую он обычно держал в руках.

««Властелина колец». Уже в третий раз, — он улыбнулся. — Ты читала?»

Катя покачала головой. «Только «Хоббита».»

«Надо дочитать. Там всё самое интересное начинается после.»

Они разговорились о книгах, потом о школе, о музыке. Оказалось, Лёва играет на гитаре. Оказалось, он тоже перешёл в седьмой класс, только в другую школу. Оказалось, он любит старые фильмы и ненавидит брокколи.

Катя слушала, затаив дыхание, боясь пропустить хоть слово. Она заметила, как он морщит нос, когда задумывается, и как прядь волос постоянно падает ему на лоб. Заметила маленькую родинку над губой и тонкие, длинные пальцы.

«А ты?» — спросил он вдруг. «Чем увлекаешься?»

«Я... я рисую, — призналась Катя. — Немного.»

«Круто. Покажешь когда-нибудь?»

Она кивнула, хотя мысль о том, что кто-то будет смотреть её рисунки, вызывала ужас. Особенно он.

Разговор прервал голос из окна: «Лёва! Обедать!»

Лёва вздохнул, поднялся. «Мне пора. Было приятно, Катя.»

«И мне, — прошептала она.»

Он ушёл, а Катя ещё долго сидела на скамейке, прикасаясь пальцами к месту, где только что сидел он, как будто пытаясь сохранить тепло. Потом открыла дневник и написала:

*13 мая. Сегодня я говорила с ним. Целых двадцать минут. Он спросил, можно присесть. У него зелёные глаза. И он прочитал «Властелина колец» три раза.*

В следующие дни они стали видеться чаще. Иногда просто кивали друг другу, иногда говорили несколько слов. Как-то раз Лёва показал ей трюк на скейте — неудачно, упал и расцарапал локоть. Катя побежала домой за пластырем и зелёнкой.

«Ты как доктор, — улыбнулся он, когда она осторожно обрабатывала ссадину.»

Её пальцы дрожали, но она старалась этого не показывать. «Мама говорит, у меня легкая рука.»

«Определённо.»

В этот момент их пальцы случайно соприкоснулись. Катя вздрогнула, будто от удара током. Лёва тоже, казалось, что-то почувствовал — он замолчал и внимательно посмотрел на неё.

«Спасибо, — тихо сказал он.»

«Не за что, — прошептала она.»

С того дня что-то изменилось. Взгляды стали longer, улыбки — softer. Катя начала рисовать больше — теперь в основном его: Лёва со скейтом, Лёва с книгой, Лёва, улыбающийся так, что у него появляются ямочки на щеках.

Однажды Машка, увидев рисунки, серьёзно посмотрела на подругу. «Кать, это уже не просто симпатия.»

«Я знаю, — тихо ответила Катя. — И мне страшно.»

«Чего?»

«Что он узнает. Или, наоборот, никогда не узнает.»

Машка обняла подругу. «Всё будет хорошо. Поверь.»

Но всё стало нехорошо в тот день, когда во дворе появилась Светка из девятого подъезда. Светка была на год старше, красивой, уверенной в себе, с модной стрижкой и телефоном последней модели. И она явно заинтересовалась Лёвой.

Катя наблюдала, как Светка подходит к нему со смехом, как касается его руки, как запрокидывает голову, слушая что-то, что он говорит. Сердце Кати сжалось так больно, что она едва сдержала слёзы.

В тот вечер в дневнике появилась одна-единственная строчка:

*2 июня. Всё кончено.*

Она избегала двора три дня, пока Машка не ворвалась к ней в комнату без стука.

«Хватит прятаться! Он спрашивает о тебе!»

«Правда?» — Катя подняла глаза, в которых снова затеплилась надежда.

«Правда. Сегодня подошёл и спросил, не заболела ли ты. А Светку он, между прочим, послал куда подальше, когда она пристала к нему с вопросами о твоём отсутствии.»

Катя не поверила своим ушам. «Почему?»

«Потому что ты ему нравишься, дурочка! — закричала Машка. — Это же очевидно!»

«Не очевидно для меня, — прошептала Катя.»

На следующий день она всё-таки вышла во двор. Лёва сидел под своим кленом, но не читал — просто смотрел вдаль. Увидев её, он сразу поднялся и подошёл.

«Ты где пропадала?» — спросил он, и в его голосе была неподдельная тревога.

«Была занята, — соврала Катя.»

Они стояли, смотря друг на друга, и вдруг Катя поняла, что Машка права. В его глазах было что-то такое, что заставляло сердце биться чаще. Но страх был сильнее.

«Я нарисовала кое-что, — неожиданно для себя сказала она. — Хочешь посмотреть?»

Лёва кивнул.

Она принесла альбом и, дрожащими руками, открыла его на той странице, где был нарисован он — улыбающийся, с книгой в руках.

Лёва долго смотрел на рисунок. «Это... это прекрасно, Катя. И очень похоже.»

«Ты не против, что я...»

«Я рад, — перебил он. — Очень.»

Он взял её руку, и на этот раз его пальцы были тёплыми и уверенными. «Знаешь, я давно хотел тебе кое-что сказать.»

Катя замерла, боясь дышать.

«Мне нравится с тобой разговаривать. И молчать тоже. И... — он сделал паузу. — И я хотел бы проводить с тобой больше времени.»

Мир вокруг замер. Пение птиц, шум машин за двором, детский смех из песочницы — всё это ушло на второй план, оставив только его лицо, его зелёные глаза, его руку в её руке.

«Мне тоже, — выдохнула она.**

В тот день они просидели на скамейке до самого вечера, разговаривая обо всём на свете. Катя узнала, что Лёва боится высоты, что у него была собака, которая умерла, когда он был маленьким, что он мечтает научиться играть на пианино. А он узнал, что Катя пишет стихи, что она боится темноты, что её любимый цвет — цвет морской волны.

Когда стемнело и зажглись фонари, Лёва проводил её до подъезда.

«Завтра?» — спросил он.

«Завтра, — кивнула она.**

Войдя в квартиру, Катя подошла к окну и увидела, что он всё ещё стоит внизу, смотря на её окно. Увидев её, он помахал рукой.

Она помахала в ответ, и в этот момент поняла, что чувство, которое она испытывала, было не просто симпатией или влюблённостью. Это было что-то большее — что-то тёплое и светлое, что-то, что давало крылья и одновременно привязывало к земле.

Лето расцвело во дворе пышным цветом. Они проводили вместе почти каждый день. Катя научила Лёву рисовать, а он учил её кататься на скейте — неуклюже, со смехом и падениями. Они смотрели старые фильмы у него дома, когда его родители были на работе, и пили чай с печеньем, которое пекла Катина мама.

Однажды, когда они сидели под кленом, Лёва сказал: «Знаешь, я рад, что мы переехали именно сюда.»

«Почему?»

«Потому что иначе я бы не встретил тебя.»

Она покраснела и опустила глаза.

«Катя, — он осторожно взял её за подбородок и поднял её лицо. — Можно?»

Она поняла, о чём он, и кивнула, не в силах говорить.

Первый поцелуй был неловким, торопливым, их носы столкнулись, и они оба засмеялись. Потом попробовали ещё раз — медленнее, осторожнее. И в этот момент Катя поняла, что всё в мире стало на свои места.

В дневнике появилась запись:

*15 июля. Сегодня он поцеловал меня. У него губы мягкие и тёплые. И пахнет он солнцем и яблоками. Я счастлива.*

Но лето, как это всегда бывает, пролетело слишком быстро. В конце августа Лёва сообщил новость, от которой у Кати похолодело внутри.

«Нас могут перевести в другую школу. В ту, что ближе к работе мамы.»

«Надолго?» — спросила она, боясь услышать ответ.

«На весь учебный год. Но я буду приезжать, обещаю. Каждые выходные.»

Он сдержал слово. Первый месяц сентября они виделись каждую субботу. Но потом приезды стали реже — то уроки, то дополнительные занятия, то просто усталость.

Катя чувствовала, как что-то ускользает. Их разговоры по телефону становились короче, их встречи — более неловкими. Казалось, они начинают становиться чужими друг для друга.

Однажды в октябре, когда во дворе уже желтели листья, Лёва приехал с неожиданной новостью.

«Папу переводят в другой город. Мы переезжаем в декабре.»

Это был удар ниже пояса. Катя молча смотрела на него, не в силах вымолвить ни слова.

«Я буду писать. И приезжать, когда смогу, — пообещал он, но в его глазах была та же боль, что и у неё.**

Последние недели перед отъездом они провели вместе, цепляясь за каждую минуту. Гуляли по опустевшему осеннему двору, пили какао в кафе рядом, молча сидели на их скамейке, держась за руки.

В день отъезда Катя подарила ему альбом с рисунками — всеми, что нарисовала за это лето. Лёва вручил ей маленькую коробочку.

«Открой, когда я уеду.»

Она кивнула, не в силах говорить из-за комка в горле.

«Катя, — он обнял её. — Спасибо за это лето. Оно было лучшим в моей жизни.»

«И в моей, — прошептала она.**

Она стояла и смотрела, как машина увозит его из двора, из её жизни. Когда она исчезла из виду, Катя открыла коробочку. В ней лежал небольшой кулон в виде кленового листа и записка:

*«Спасибо за то, что научил меня смотреть на мир другими глазами. Я никогда не забуду наше лето. Жди меня.»*

Слезы, которые она сдерживала всё это время, наконец хлынули. Она опустилась на их скамейку и плакала, пока не стемнело.

Прошла осень, наступила зима. Лёва действительно писал — сначала часто, потом реже. Они разговаривали по телефону, но с каждым разом всё больше ощущали расстояние — не только километровое, но и какое-то другое, внутреннее.

В феврале пришло письмо, которое Катя ждала и боялась получить:

*«Катя, мне очень тяжело это писать. Я встретил здесь девочку. Она напоминает тебя, но... Я думаю, мы меняемся. И, наверное, это нормально в нашем возрасте. Я всегда буду помнить тебя и наше лето. Но, кажется, нам пора отпустить друг друга.»*

Она не плакала, прочитав письмо. Просто сидела у окна и смотрела на заснеженный двор, на скамейку, накрытую снежным покрывалом, на голые ветки их клёна.

Машка, узнав, примчалась сразу. «Ну и пусть! Он не值得 твоих слёз!»

«Я не плачу, — сказала Катя. — И он стоит. Просто... всё закончилось. Как и должно было, наверное.»

Она не была уверена в своих словах, но где-то глубоко внутри понимала — первая любовь редко бывает последней. Она оставляет след, учит чему-то, меняет тебя, но не всегда остаётся с тобой навсегда.

Весной, когда снег растаял и во дворе снова зазеленела трава, Катя вышла на улицу и села на ту самую скамейку. Всё было по-прежнему — те же качели, та же песочница, тот же клён, набухший почками. Но она была уже другой.

Она открыла дневник, который не открывала несколько месяцев, и написала на последней странице:

*«Иногда любовь приходит не для того, чтобы остаться. Иногда она приходит, чтобы научить тебя летать. И даже когда крылья обжигают, падать всё равно страшно. Но ты знаешь, что сможешь подняться снова. Потому что ты уже летала.»*

Закрыв дневник, она подняла глаза и увидела, как во двор забежал новый мальчишка — лет десяти, с мячом в руках. Он посмотрел на неё, смущённо улыбнулся и побежал дальше.

Катя улыбнулась в ответ. Потом достала из кармана кулон в виде кленового листа, посмотрела на него и надела на шею.

Ветер шевелил её волосы, солнце пригревало щёки. Где-то далеко звенел детский смех. Жизнь продолжалась.

Она встала, потянулась и пошла прочь от скамейки, но на полпути обернулась, чтобы бросить последний взгляд на то место, где прошлым летом расцвела её первая любовь.

«Спасибо, — прошептала она. — За всё.»

И пошла навстречу новой весне.